Узник чужой воли
Тар проснулся с этим хрустом в ушах, сердце колотилось, выбивая дробь ужаса. Он рывком сел, с силой сжав виски, пытаясь выдавить из памяти наваждение. Кашель накатил снова, и он долго, надрывно кашлял, пока в груди не зажгло. Леон, не оборачиваясь, протянул ему флягу. Тар сделал глоток и откинулся на подстилку.
Из тьмы, с той стороны костра, где сидел Леон, неся вахту, донёсся его ровный голос:
— Ты звал её. И там, в бреду, умирая у меня в доме.
Тар вздрогнул, будто его хлестнули по голой коже. Он резко повернулся к тёмной фигуре Леона.
— Заткнись, — просипел он, голос дрожал от ярости и незащищённости. — Не смей говорить о ней. Никогда.
Он ждал колкости, но последовала тягостная пауза.
— Мне тоже снятся они…все, — тихо сказал Леон. — Но мои сны... они другого свойства.
Тар молчал, стиснув зубы. Его молчание было густым и вязким, как смола. Он чувствовал, как старые раны, прикрытые рубцами ненависти, начинали кровоточить от этого нелепого, вырвавшегося признания.
— Мне было двадцать шесть, — начал Леон, глядя в потухающие угли. — Я был молод, глуп и пьян в какой-то придорожной таверне. Ко мне подсели двое. Сказали, что ты — государственный изменник, что твоя поимка лишь вопрос времени. А я — твой доверенный. Соучастник. Мне светила петля. — Он горько усмехнулся в темноте. — они знали про Лизу - мою сестру. Она умирала от чахотки. Сказали, если не помогу, она сдохнет одна, как собака. И хоронить... — Голос его сорвался, стал тихим и плоским, лишённым всякой эмоции, будто он читал чужой приговор. — Предложили сделку. Свёрток. Подложить. Я.… согласился.
Леон замолчал, и в тишине было слышно, как сжимается его горло.
— Она умерла через три месяца. Все равно умерла. Я остался один в нашем пустом доме. А потом... потом я встретил Марту. Все закрутилось быстро. Родилась дочь... А через два года их забрала чума. Обеих. — Его голос сорвался на шёпот. — И я понял. Это проклятие. Проклятие за то, что предал друга. Все, кто мне дорог, будут умирать у меня на глазах.
Тар застыл. Он слышал в этом голосе не просьбу о прощении, а давнюю, незаживающую рану, так похожую на его собственную. И самое ужасное — он понимал этот страх. Животный, всепоглощающий страх за того, кто не может за себя постоять. Но понимание не означало прощения. Оно лишь раскалывало ненависть на острые, режущие осколки.
— Твоё дело было липой, — Леон сказал это не в оправдание, а как констатацию давно очевидного для него факта. Он наконец поднял на Тара взгляд, и в его глазах, отражавших огонёк костра, была не мольба, а та самая отчаянная, измученная тоска, что глодала его изнутри. — Я это понял, когда тебя повезли. Но черт возьми... за что, Тар? Кому ты, ко всем чертям, так перешёл дорогу, что тебя нужно было не просто убить, а.… стереть в порошок? Что ты такого совершил?
Вопрос повис в морозном воздухе, острый и неизбежный, как клинок гильотины. Тар смотрел на него, и внутри все застыло. Десять лет он носил эту причину в себе, как занозу в самом сердце. Вытащить её — значило снова пережить ту боль, тот стыд, то бессилие.
Он медленно поднял голову, уставившись в черное, беззвёздное небо, и губы искривились в гримасе, которую нельзя было назвать улыбкой.
— Совершил? — его голос прозвучал хрипло и устало. — Ничего. Ровным счётом ничего. Просто... оказался на пути.
Он сделал паузу, собираясь с силами, с ненавистью к себе за эту слабость.
— Одной женщине потребовалась защита. Она... она осмелилась сказать «нет». Тому, кто не привык, чтобы ему отказывали. Ей нужен был кто-то, за кого можно спрятаться. Этим кем-то оказался я. — Он коротко, беззвучно кашлянул. — А тот, кто привык брать все, что захочет... такое не прощает. Ни ей. Ни тому, кто встал у него на пути.
Он не назвал имён. Не произнёс: «Елена» и «Долгет». Эти слова были бы слишком тяжелы, слишком реальны для этой ледяной ночи. Он оставил лишь контур трагедии, скелет истории, лишённый плоти и крови, но оттого не менее чудовищный в своей абсурдной простоте. Преступление — желание защитить. Наказание — десять лет забвения и смерть любимой. Причина — уязвлённое самолюбие старого развратника.
Леон медленно покачал головой. Он не спрашивал больше. Ему не нужно было деталей. Эта скупая, почти циничная исповедь была страшнее любого подробного рассказа. В ней была вся суть их мира — несправедливого, жестокого и абсурдного.
— Из-за женщины... — прошептал он, и в его голосе не было осуждения. Было лишь горькое, ошеломлённое понимание всей нелепости того адского механизма, который перемолол их жизни. Две судьбы, два круга ада, оказались порождены чьей-то минутной прихотью.
Он встал, его тень на мгновение поглотила слабый свет костра, и без того угасавший.
— Спи, — бросил он через плечо, и это прозвучало не как забота, а как приказ, как необходимость прекратить этот мучительный разговор. — Завтра идти.
Леон отошёл к краю их укрытия, растворившись в темноте. Тар остался сидеть, глядя на тлеющие угли. Ненависть была все тем же раскалённым углём в его груди. Но теперь он чувствовал, как его собственное откровение, вырвавшееся наружу, стало тем пеплом, что присыпал этот уголь. Он не потушил его, но сделал его тяжелее, липче. Они были пленниками в одном лабиринте, выстроенном чужим высокомерием. И от осознания того, что тюремщик давно сгнил в могиле, а они все ещё блуждают по коридорам, не находя выхода, не стало ни легче, ни проще. Было только горько и безнадёжно.
Они двигались от лагеря к лагерю, как призраки, оставляя после себя лишь уточнённые карты и горькие прозрения. Картина вырисовывалась мрачная, но чёткая.
Армия Лорвика была похожа на старого, но все ещё могучего зверя с больными зубами и слеповатыми глазами. Её костяк — дисциплинированные, хорошо экипированные части в крупных крепостях — был крепок. Но на периферии, в этих передовых лагерях и на блокпостах, царили запустение и разложение.
В одном лагере они три дня наблюдали, как солдаты играют в кости на свои скудные пайки, пока их капитан просиживал штаны в палатке с местной девицей. В другом — часовые так усердно грелись у костра, что пропустили бы целый отряд, подкравшийся с тыла.
Леон, рискуя, несколько раз под видом бродячего дровосека заходил в деревни рядом с лагерями. Он возвращался с хлебом, а иногда — с информацией, которая была ценнее любой еды.
— Говорят, из столицы месяц как не платят жалование, — делился он, разжёвывая жёсткую корку. — Командиры обещают золотые горы после победы над Косым, но народ ропщет. Местных заставляют поставлять провизию по заниженным ценам. Ненавидят и солдат, и своё начальство.
Тар записывал и это. Он собирал не только тактические, но и политические козыри. Недовольная, голодная армия на чужой территории — это пороховая бочка.
Их собственная связь превращалась в нечто большее, чем молчаливое партнёрство. Теперь они общались на языке коротких фраз, жестов и взглядов. Поднятая рука Леона означала «стоп». Поворот головы Тарa — «опасность слева». Они научились понимать друг друга без слов, как партнёры на дуэли, только дуэль эта длилась неделями и их противником была вся враждебная страна.
Они наткнулись на него случайно, обходя очередной холм. Это был не просто лагерь. Это был штаб. Небольшой, но явно важный. Располагался он не в открытом поле, а на окраине старинной полуразрушенной усадьбы, чьи каменные стены служили естественным укреплением. Здесь было больше офицеров, больше курьеров, скачущих во все стороны, и дисциплина чувствовалась даже на расстоянии.
Тар и Леон устроились на наблюдение в ветвях старой, полу засохшей ели на склоне противоположного холма. Вид был почти идеальным. Леон снова использовал своё закопчённое стекло.
— Комендант, — прошептал он, передавая стекло Тару. — Седой, с шрамом. Видный.
Тар взял стекло и присмотрелся. Офицер в мундире полковника вышел из главного здания усадьбы и отдавал приказ адъютанту. Его лицо было жёстким, профессиональным. Но не это привлекло внимание Таpa.
Мимо полковника, направляясь к колодцу, прошла женщина. Не служанка — по платью и осанке видно, что знатная. Высокая, стройная, с темными волосами, убранными в простую, но элегантную причёску. Она что-то сказала полковнику, тот на мгновение улыбнулся — сухое, короткое движение губ — и кивнул.
Но Тар уже не смотрел на него. Он смотрел на женщину. Его пальцы так сильно сжали край стекла, что оно чуть не треснуло.
— Ты что-то знаешь? — тихо спросил Леон, уловив его напряжение.
Тар не ответил. Он не мог оторвать взгляда. Прошлое ударило его в солнечное сплетение с такой силой, что перехватило дыхание.
Он знал её. Леди Камилла де Трамер. Дочь того самого лорда Трамера, чьи баржи грабил Клим Косой. Она была на несколько лет старше Амира. Тар помнил её на придворных приёмах при Долгете — юную, язвительную, невероятно умную и такую же несчастную, как и все, кто был вынужден быть при том дворе. Она была одной из немногих, кто открыто презирал интриги и лицемерие, за что её недолюбливали.
Что она здесь делает? В прифронтовом штабе?
Мысли пронеслись вихрем. Лорд Трамер — один из самых влиятельных и богатых людей Лорвика. Его дочь в штабе... это не случайность. Это знак. Личная связь? Или отец устроил её сюда, подальше от столичных интриг, но в место, где кипела реальная, а не придворная жизнь?
Тар продолжал наблюдать. Он видел, как солдаты почтительно кланялись ей, как она с адъютантом обсуждала что-то, глядя на карту, развёрнутую на большом деревянном столе во дворе. Она не была просто украшением. Она была в курсе дел.
И тут его осенило. Лорд Трамер. Алчный, беспринципный делец. Его баржи грабят, его дочь на передовой... Ненависть к Климу Косому у него должна быть личной, яростной. Но что, если эта ненависть — слабость? Что, если его амбиции простираются дальше, чем верность короне Лорвика?
— Нам нужно попасть туда, — тихо, но с железной решимостью сказал Тар, опуская стекло.
Леон уставился на него как на сумасшедшего.
— В лагерь? Это самоубийство.
— Не в лагерь. К ней. — Тар посмотрел на Леона, в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то видел у него юный принц Амир. Огонь дерзкого, почти безумного плана. — Она — наша щель. Наша трещина в стене. Я знаю её. Она ненавидела Долгета и его прихвостней почти так же, как и я. Если я смогу до неё достучаться...
— Она крикнет стражу, и нас повесят, — мрачно констатировал Леон.
— Возможно, — согласился Тар. — Но я должен попробовать. Это шанс, который не выпадет дважды. Мы не просто соберём разведданные. Мы найдём союзника. Или, по крайней мере, человека, который может посеять сомнение в стане врага.
Он снова посмотрел в сторону усадьбы, где леди Камилла, закутавшись в плащ, о чем-то спорила с молодым лейтенантом. Она была его прошлым, внезапно возникшим в настоящем. И ключом к будущему.
Их миссия снова изменилась. Из разведки она превращалась в дипломатическую авантюру. Самую опасную авантюру в их жизни.
Глава 22
Траур по королю Эльзимеру, словно густой туман, все ещё окутывал Эхорт, но жизнь, неумолимая и повседневная, уже начинала проглядывать сквозь него серыми проблесками.
Прошёл почти месяц. Острая, режущая боль утраты постепенно притупилась, сменившись тяжёлой, привычной усталостью — усталостью от черных одежд, от приглушенных голосов, от необходимости ежечасно изображать скорбь, которую уже вытесняли тревоги о хлебе насущном и шепотки о будущем трона.
Малый трапезный зал дворца в этот вечер был полон, но не шумен. Длинный стол, застеленный темно-синей, почти чёрной парчой, ломился от простых, но сытных блюд: запечённая дичь, тёмный хлеб, копчёные сыры, тушёные в пиве коренья. Запах еды, густой и земной, смешивался с ароматом воска от оплывших канделябров и едва уловимым, горьковатым духом влажного камня, вечно витавшим в старых стенах.
Воздух был густ от невысказанного. Собравшиеся — человек пятнадцать, не больше — были цветом эхортской знати и опорой короны в это смутное время. Сидевший во главе стола король Амир, в темно-сером, лишённом украшений камзоле, казался старше своих лет. Тень от его высокой короны, отброшенная свечами, лежала на столе искажённым, трепетным пятном. Он слушал доклад седовласого графа Риверта о состоянии дорог на востоке, но взгляд его был устремлён куда-то внутрь себя, в лабиринт собственных тревог.
По правую руку от короля, в зоне, которую незримо очерчивало его присутствие, располагался Георг Моор. Он не пытался ни слиться с общим фоном, ни доминировать над ним. Он просто был — тёмный, недвижимый утёс в медленном течении реки. Его аскетичная черная одежда поглощала свет, а лицо, освещённое снизу пламенем свечи, казалось вырезанным из старой слоновой кости. Перед ним стоял нетронутый кубок, а в длинных пальцах правой руки догорала сигара. От неё тянулась тонкая, сизая струйка дыма, которая, извиваясь, растворялась в сумраке под потолком.
Беседа текла вяло, прерываемая долгими паузами. Слышался лишь звон ножей, сдержанное покашливание, шелест одежды. Внезапно Моор, не меняя выражения лица, слегка повернул голову и потянулся к небольшой резной коробке из орехового дерева, стоявшей рядом с его локтем. Он приоткрыл крышку, заглянул внутрь и так же бесшумно закрыл её. Ничего. Пусто. Лёгкая, почти невидимая тень досады скользнула в глубине его глаз и тут же исчезла. Он бережно положил огарок сигары на серебряную пепельницу и отодвинул пустую коробку.
Этот незначительный жест — чуть более резкое движение, с которым была закрыта крышка, — не ускользнул от Глиба Пэтэна. Тучный зять герцогини сидел чуть поодаль, красный и вспотевший, с лицом, выражавшим напряженное старание быть на высоте. Он уже минут десять как вставил свою лепту в разговор о дорогах, предложив, к всеобщему молчаливому игнорированию, использовать для ремонта «ту самую жёлтую глину, что водится в его поместье». Увидев движение Моора, Глиб непроизвольно, почти рефлекторно, похлопал себя по груди, по толстому бархату фиолетового камзола, с видом человека, внезапно вспомнившего о чем-то важном.
— Ах, да, пусто! Вечная проблема, — произнёс он, обращаясь к Моору через стол тоном, в котором смешались сочувствие и лёгкая фамильярность. — У меня то же самое. То забудешь пополнить запасы, то кончится в самый разгар интересной беседы. Прямо напасть какая-то!
Пэтэн с искренним, казалось, огорчением развёл руками. Потом его маленькие, заплывшие жиром глазки блеснули, и он снова полез в карман, на этот раз внутренний.
— Хотя, погодите-ка... — пробормотал он, и на его лице расцвела медленная, глуповатая улыбка открытия. — Кажется, фортуна! Точно, вот же!
С торжествующим видом фокусника, извлекающего из шляпы не птицу, а нечто более приземлённое, но оттого не менее ценное, он извлёк из недр камзола ларец. Он был невелик, но солиден, сделан из тёмного, отполированного до зеркального блеска красного дерева. По его стенкам шла сдержанная, но виртуозная резьба — переплетение дубовых листьев и желудей, символов долголетия и мужской силы. Вещь была дорогой, но лишённой кричащей роскоши, созданной для истинного ценителя.
— Мой фактор, тот, что ведёт дела в Портовых Землях, на днях вручил. Уверял, чуть ли не на коленях клялся, что подобного табака я отродясь не нюхал. Говорит, скручивают его только в полнолунные ночи где-то в горных монастырях, оттого дым такой… густой, что ли. Для размышлений.
Глиб с небрежной лёгкостью, словно передавая соседу хлеб, поставил ларец на стол и лёгким движением пальцев подтолкнул его по направлению к Моору. Жест был лишён подобострастия; это было предложение «попробовать за компанию», жест курильщика к курильщику.
— Не сочтите за панибратство, Ваше превосходительство, но, может, Вы его оцените? А то у меня, знаете ли, душа больше к трубке лежит, а этот шедевр так и засохнет в одиночестве. Лучше уж пусть послужит великим целям, — он кивнул в сторону разложенных на другом конце стола карт, — чем пропадёт зря у такого профана, как я.
Пэтэн усмехнулся своей простоватой, виноватой улыбкой, в которой читалось: «Я, конечно, неуч, но в табаке кое-что понимаю». Вся сцена, от похлопывания по карману до небрежного жеста с шкатулкой, была выдержана в тонах спонтанной, почти бытовой импровизации.
Но внутри у него всё дрожало. Глиб чувствовал, как пот стекает по спине, как сердце колотится где-то в горле. «Спокойно, — твердил он себе. — Он не может знать. Никто не может знать».
Глиб перевёл дыхание и на мгновенье отвернулся — к соседу слева, что-то сказал о качестве вина, засмеялся чему-то нелепому. Но краем глаза, одним только краем, продолжал наблюдать. Он видел, как Моор не спешит. Как тёмные глаза советника скользят с него на шкатулку, со шкатулки — на его пальцы, слишком крепко сжимавшие край стола. На капли пота, выступившие на висках.
Советник не двигался. Он просто смотрел. И Глибу казалось, что его раздевают до костей, выворачивают наизнанку, читают каждую мысль, каждую дрожь.
Пальцы Глиба дрогнули, и он чуть не отдёрнул руку. Сделал над собой усилие, постарался улыбнуться — шире, простодушнее.
«Бери, чёрт тебя дери, — мысленно взмолился он. — Бери, это просто подарок, просто жест...»
Моор не спешил с ответом. Казалось, он оценивал не подарок, а самого дарителя, его мотивы, крошечные детали поведения.
За столом на мгновение стало тише. Несколько пар глаз скользнули по Глибу, по ларцу, по неподвижному лицу Моора. Кто-то из генералов снисходительно хмыкнул: «Ну, Пэтэн, развернулся». Для них это было всего лишь очередной неуклюжей, но безобидной попыткой тучного недотёпы выслужиться перед сильным мира сего под предлогом общего увлечения.
Наконец, советник медленно, почти лениво протянул руку. Он не стал открывать ларец, не стал восхищаться работой или нюхать табак. Он чуть приподнял шкатулку, взвесил на ладони, даже не открывая. Потом медленно, почти лениво, отодвинул её на палец в сторону — не к себе, не от себя, а на то место, где она могла бы остаться до конца вечера, если бы он не решил её забрать.
Жест был лишён определённости. Глиб замер. Моор снова посмотрел на него — долгим, тяжёлым взглядом. Потом чуть заметно кивнул.
— Выручаете, господин Пэтэн, — голос прозвучал ровно, без тепла, но и без открытой насмешки. Слова были правильными, но в них не было ни капли истинной благодарности. — Обязательно опробую, когда выдастся свободная минута. Признателен за внимание.
Он слегка кивнул, и на этом аудиенция была окончена. Ритуал завершён. Дар принят.
Глиб выдохнул. Маленькая победа. Маленький шаг к тому, чтобы этот ледяной демон наконец взял в руки то, что должно было стать его смертью.
Герцогиня Мийлемская, сидевшая напротив, не проронила ни слова. Она вообще не участвовала в этой сцене — делала вид, что поглощена беседой с седовласым графом. Но её внимание работало без устали. Взгляд герцогини скользнул по Глибу — какое жалкое зрелище, пот на лбу, дрожащие пальцы. Потом — по Моору. Вот он взял шкатулку. Вот поставил рядом с собой. Не открыл. Не поблагодарил горячо. Просто принял.
«Принял, — мысленно отметила герцогиня. — Значит, первый шаг сделан».
В зале на несколько мгновений воцарилась неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Амир почувствовал, как вся эта нелепая сцена оставила в нем осадок раздражения. Он отвёл взгляд, и его внимание невольно обратилось на сидевшую напротив Лоризу.
И раздражение короля тут же сменилось чем-то иным. Кузина сидела совершенно неподвижно, уставившись в бокал с не тронутым вином, и казалась самым одиноким существом во всем зале. Пока другие изображали скорбь, её тихая, абсолютная отрешённость дышала такой подлинной болью, что у Амира сжалось сердце.
— Лориза выглядит совсем разбитой, — тихо, больше самому себе, заметил он, наклоняясь к герцогине Элеоноре.
Та тяжело вздохнула, и её кружевной платок дрогнул у щеки.
— Бедное дитя, Ваше величество, — приглушённо, с лёгким надрывом ответила тётка. — Она убивается по дядюшке Эльзимеру. Он был для неё как отец. А теперь... — Герцогиня замолчала, дав словам повиснуть в воздухе, и лишь многозначительно обвела взглядом зал, полный чужих и равнодушных лиц. — А теперь она чувствует себя такой одинокой в этих стенах.
Что-то дрогнуло в Амире. Он видел себя в этом взгляде, устремлённом в никуда, в этой отчуждённости от общего притворного пира. Он отодвинул тарелку с остывшим мясом, и его голос, когда он заговорил, прозвучал тише и мягче, чем он предполагал.
— Лориза.
Она вздрогнула, словно разбуженная, и медленно подняла на него глаза. Они были огромными, голубыми и абсолютно пустыми.
— Простите, Ваше величество, — её голос был хриплым от сдерживаемых слез. — Я... я сегодня плохая компания.
— Я понимаю, — сказал Амир, и его собственный голос неожиданно сорвался. Он откашлялся. — Мне тоже его не хватает. Порой я ловлю себя на том, что оборачиваюсь, чтобы что-то ему сказать... а потом вспоминаю.
Лориза внимательно посмотрела на него, и в её взгляде вдруг появилась осознанность.
— Он был к Вам суров... — начала она, и Амир невольно напрягся, ожидая банального утешения. Но она продолжила иначе. — ...но я видела, как он смотрел на Вашу спину, когда Вы уходили после совета. Взгляд у него был... усталый. И гордый. Он знал, что оставляет королевство в сильных руках. Боялся за Вас, да. Но больше — гордился.
Для Амира эти слова стали глотком свежего воздуха. Внезапно ему с невероятной силой захотелось положить свою руку на её маленькую, сжатую в кулак ладонь.
— Спасибо, — выдохнул он. — Ты не представляешь... как важно это знать.
Уголки губ Лоризы дрогнули в слабой, почти невидимой улыбке. Она снова опустила глаза, и тень от длинных ресниц легла на бледные щеки.
Глиб, тем временем, пылая от смущения и внутреннего ликования, отступил на своё место. Он не посмотрел в сторону герцогини, но всем существом чувствовал её одобрение.
Герцогиня Мийлемская поднесла бокал к губам, скрывая удовлетворение. Её дочь инстинктивно нашла верную ноту. А смерть, упакованная в дорогое дерево, тем временем ждала своего часа.
За окном, в сгущавшихся сумерках, над Эхортом медленно поднимался бледный, безразличный серп луны.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов