Узник чужой воли
— Я не прошу Вас слепо верить мне - чужому, пришедшему со стороны Ваших недавних врагов. Я прошу Вас действовать, чтобы Ваш дядя, герцог Тремер, поднимаясь в Совете, имел в руках не робкие предположения и слухи, а железный аргумент – свидетельство, план. А для этого, — Тар посмотрел Альрику прямо в глаза, не с просьбой или угрозой, а с холодной, неизбежной констатацией, — ему нужно услышать это из моих уст. Лично. Сейчас.
Слово «сейчас» повисло в спёртом воздухе кабинета, тихое, но весомое. Альрик замер. Казалось, время в комнате остановилось. Треск поленьев, тиканье маятника старинных часов на каминной полке — всё отступило на второй план. В глазах графа метались призраки: образ разорённых усадеб, плачущих детей, насмешливые лица врагов в Совете, суровое лицо дяди… и юное, испуганное, но полное непоколебимой веры лицо Камиллы.
Борьба длилась недолго, но каждая её секунда была мучительной. Потом что-то щёлкнуло. Не в комнате, а внутри самого Альрика. Его плечи, бывшие неестественно напряжёнными, слегка опустились, но не от слабости — от сброшенного груза сомнений, он выпрямился, и в его осанке появилась та самая твёрдость, что отличает командира, принявшего самое рискованное в жизни решение, от человека, терзаемого страхом. Взгляд, прежде мечущийся, остановился на Таре, стал тяжёлым, пронзительным.
— Герцог, мой дядя, — сказал он резко, отрывисто, и его голос снова обрёл командирские, рубленые нотки, — находится не в столице, где каждое его слово подслушивают, а в глаза пялят. Он в Лесном Урочище - в своей зимней, охотничьей резиденции. До Урочища — три дня быстрой, безостановочной езды по прямой. По тихим лесным дорогам — все четыре, а то и пять.
Тар почувствовал, как у него внутри что-то холодное и тяжёлое сжимается в тугой комок. Три дня. Каждый час, каждая минута на счету, каждая может стать последней для Эхорта, для них самих.
— Мне нужен проводник, — сказал он. — Который знает не дороги, а тропы. Который сможет провести нас так, чтобы нас не увидели ни крестьяне, ни тем более чьи-то лазутчики.
Альрик несколько секунд молча смотрел на него, словно пытаясь разгадать последнюю загадку. Потом его взгляд стал тяжёлым, пронзительным — взглядом игрока, переставляющего фигуры на доске, где цена ошибки — жизнь.
— Нет, — тихо, но твёрдо произнёс он. — Я не поеду с тобой.
Тар не дрогнул, лишь чуть сузил глаза, ожидая продолжения.
— Если я, граф Альрик Тремер, внезапно сорвусь с места с отрядом и умчусь в Лесное Урочище, — Альрик говорил быстро, отчеканивая слова, — это будет сигналом для всех, кто за нами следит. Для тех всадников на дороге, для шпионов в Совете. Они поднимут на уши всю округу. За мной потянется хвост, как за подбитым, но важным зверем и все дороги к дяде будут перекрыты.
Он подошёл к окну, откинул тяжёлую портьеру, выглянул в серый предрассветный сумрак.
— Твоя сила, Вальдес, не в титуле и не в охране. Твоя сила — в том, что ты никто. Призрак. Тень. И этим нужно пользоваться. — Он обернулся. — Ты поедешь не с графом. Ты поедешь с моим лесником, Хаггаром. Он знает такие тропы в этих лесах, о которых не догадываются даже волки. Он доведёт тебя до Урочища не за три дня, а за два, если не сломаешь себе шею в буреломе.
Тар почувствовал, как холодная ползучая тревога скользнула по спине. Он терял покровительство и снова становился беглецом, только теперь — в глубине чужого, враждебного леса с проводником, которого не знает.
— А Вы? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдал напряжения.
— Я останусь здесь, — Альрик усмехнулся, и в этой усмешке была горькая решимость. — И устрою представление. Начну открыто готовить усадьбу к обороне. Будем чистить рвы, проверять арбалеты на стенах, посылать гонцов к соседям с тревожными вестями о «бандах разбойников». Все подумают, что я заперся в своём гнезде, готовясь к осаде и что ты, жалкий беглец, всё ещё где-то бродишь в моих лесах. Их внимание приковано ко мне, к шуму, к движению, к знамени графа Тремера. А ты в это время… ты будешь уже на полпути к цели.
Он снова сел за стол, взял перо и стал быстро писать на новом, чистом листе.
— Это письмо к дяде. В нём я говорю лишь одно: человек, который предъявит эту печать, пришёл по моей воле и говорит вещи, которые я счёл жизненно важными. Всё остальное — твоя забота. — Он с силой прижал свою личную печать к воску. — Моя печать откроет тебе дверь. Но твои слова, Вальдес… твои слова должны будут открыть ему глаза. И если они окажутся пустыми или ложными… — Альрик поднял на него взгляд, в котором не было угрозы или злобы, лишь с холодная констатация факта. — …то герцог, мой дядя, велит повесить тебя как паникёра и смутьяна. А я, даже узнав, не смогу пикнуть в твою защиту. Не потому, что не захочу, а потому что мой долг перед домом будет выше. Ты всё ещё хочешь ехать?
В кабинете повисла тишина, густая и звонкая. Тар слышал, как за стеной пробили скрипучие часы — половина шестого. Рассвет близок, время на раздумья кончилось.
Он взвесил всё: одиночество, доверие к незнакомому проводнику, полную зависимость от силы своих аргументов. И кивнул один раз.
— Я еду.
— Тогда слушай, — Альрик подозвал его ближе, его голос стал тише, заговорщическим. — Хаггар — человек своеобразный. Молчалив, не смотрит в глаза, но он верен мне. Он будет вести тебя, кормить, показывать дорогу, но, если заподозрит подвох или предательство с твоей стороны… он исчезнет. И оставит тебя одного в самой глухой части леса, где даже птицы не поют. Понял? Доверяй ему в пути, но не жди от него дружбы.
Альрик дёрнул шнур колокольчика. Вошёл слуга.
— Хаггара. Немедленно. Дорожный паёк на троих на два дня. Всё — к старой кузнице у северного выгона. Тише мыши.
Через двадцать минут в грязной, пропахшей дымом и потом конюшне у покосившейся кузницы Тар и Леон стояли рядом с прислонившимся к косяку Хаггаром.
Он был высок и сух, как жердь. Лицо, изборождённое морщинами и старыми шрамами, напоминало кору старого дуба, глаза, маленькие, цвета мутной воды, смотрели куда-то мимо них, в темноту сарая. На нём был потрёпанный кожаный камзол, плащ из грубой ткани, и за спиной висел не лук, а тяжёлый топор на длинном топорище — инструмент и оружие лесоруба.
— Он всё знает, — коротко сказал Альрик, появившись в дверях. Он протянул Тарy письмо и маленький, ещё тёплый от руки мешочек. — Провиант и немного серебра на крайний случай. Теперь вы его забота. — Он взглянул на Хаггара. — Лесным путём до усадьбы к ночи послезавтра. Без приключений.
Хаггар молча кивнул, не глядя на графа. Потом взглянул на Тара — быстрый, оценивающий взгляд по фигуре, по оружию, по глазам. И, не сказав ни слова, развернулся, взял поводья своего коня и тронулся шагом в сторону леса, чёрной стеной встававшего за оградой.
Тар в последний раз взглянул на Альрика. Граф стоял, скрестив руки, лицо в предрассветных сумерках было неразличимо.
— Удачи, призрак, — донёсся его тихий голос. — Постарайся не умереть до аудиенции. Это было бы… невежливо.
Тар не ответил. Он вскочил в седло, кивнул Леону, и они тронулись вслед за уходящей в темноту сухой, безмолвной фигурой Хаггара.
Они въехали в лес, как в воду — тихо, почти беззвучно. Хаггар не оглядывался, не проверял, едут ли они за ним, просто шёл, и его вороной, казалось, знал каждую кочку на этой невидимой тропе.
Понадобилось около часа езды в полной тишине, прежде чем Леон, подъехав так, чтобы впереди идущий Хаггар не слышал, прошипел сквозь стиснутые зубы:
— Он отвратителен. Смотрит сквозь тебя, как на дерево, и мы должны доверить ему наши спины? Мы теперь верим на слово первому встречному леснику из дома наших недавних врагов? Это безумие, Тар.
Тар не сразу ответил. Он смотрел на спину Хаггара, на его плащ, сливающийся с тенью ветвей. Потом, так же тихо, парировал:
—Я тебе доверился, Леон. И ты предал. Я доверился Горту — и он погиб, спасая меня. Я доверился молодой девушке, у которой были все причины выдать нас властям — и она помогла. — Он повернул голову, и его взгляд в предрассветном мраке был холодным и усталым. — Доверие — не признак разума, Леон. Это ставка. В нашей игре на выживание ставки либо делают, либо умирают, так и не разыграв карты. Пока ставка на Альрика и его «отвратительного» лесника держит нас в седле, живыми и двигающимися вперёд — она себя оправдывает. А твоя… твоя старая ставка привела нас сюда, в этот лес, но я всё ещё не уверен, считать ли её выигрышной. Так что придержи свою ненависть и смотри в оба. Наш новый друг может быть кем угодно, но пока он ведёт нас к цели — он полезнее, чем твои сомнения.
Леон что-то хотел возразить, но лишь сдавленно крякнул и отстал, уткнувшись взглядом в гриву своей лошади. Его ненависть, теперь лишённая адресата, обрела новый, удобный фокус — молчаливую спину всадника впереди.
Их путь лежал не на северо-восток, а сначала строго на север, в самую гущу векового, непроходимого бурелома. Хаггар вёл их не по тропам, а между деревьев, по замшелым камням русла давно пересохшего ручья, под низко нависающими, покрытыми инеем ветвями елей. Местами приходилось спешиваться и вести коней в поводу, продираясь сквозь частокол мёртвых стволов.
Через несколько часов такого пути Тар понял гениальность плана Альрика. Здесь, в этой чащобе, не мог проехать ни один здравомыслящий всадник в боевом облачении. Здесь не было даже следа зверя — это была мёртвая зона, коридор между мирами, и их вёл через него человек, который, казалось, был частью этого мёртвого леса.
Тар дышал тяжело, но ровно. Кашель, который мучил его последние дни, отступил — то ли отвары Леона наконец подействовали, то ли просто не осталось сил. Он старался не отставать, чувствуя, что Хаггар не станет ждать.
Рассвет так и не наступил в полной мере. Серое, тяжёлое небо затянуло сплошной пеленой, и с него начал сеять мелкий, колючий снежок. Хаггар не останавливался, он просто замедлил шаг, натянул капюшон потуже и продолжал двигаться вперёд с упрямой, почти механической настойчивостью. Тар ехал, вслушиваясь в звуки леса. Но здесь звуков почти не было, только шорох снега по плащу, храп усталых лошадей да изредка — треск ветки под тяжестью налипшего инея где-то вдалеке.
Хаггар впереди вдруг поднял руку — первый жест за много часов. Они замерли. Лесник долго слушал, его голова была слегка склонена набок, как у старого лиса. Леон напрягся, рука потянулась к ножу за поясом.
—Что? — тихо выдохнул Тар.
Хаггар медленно обернулся. Лицо в капюшоне было неразличимо, но глаза, эти мутные водоёмы, впервые сфокусировались на Таре с конкретным, чётким смыслом. Он поднял палец к губам, а затем указал им в сторону, откуда дул слабый ветерок. Туда, где за стеной деревьев могло быть всё что угодно: овраг, поляна, или… другие путники. Он не сказал ни слова, но в этом молчаливом жесте было больше информации, чем в любой панике Леона: «Тишина. Опасность близко. Готовься.»
Потом он махнул рукой, давая знак двигаться дальше, но теперь его движения стали ещё более бесшумными, осторожными. Лесник повёл своего вороного не прямо, а начал петлять, выбирая путь по ещё более заросшим, почти непроходимым местам, заставляя их пригибаться под каждым суком.
Тар почувствовал, как по спине пробежал холодок, не связанный с морозом. Он не знал, что услышал Хаггар. Может, эхо далёкого рога, может, чужие шаги на снегу за грядой холмов, а может, просто голос самого леса, предупреждающий о том, что даже в этой глуши они — не одни.
Путь к герцогу только начался. И первое испытание в нём было не в умении говорить, а в умении выжить, чтобы до этой речи вообще дожить.
Глава 34
Недели, миновавшие после визита маршала Пагорта, не сделали «Воронью Скалу» ни теплее, ни уютнее, но они превратили её из гниющей язвы на границе в колючую, раздражающую занозу. Разницу можно было потрогать руками.
Исчезла вездесущая, смиренная грязь. Теперь двор подметали, а мусор сжигали в костре у старого колодца, отчего воздух горчил не запахом тления, а сухим, колючим дымом. Дымили не ямы — дымила сама работа: пережжённый уголь из кузнечного горна, гарь от промасленных тряпиц для чистки оружия, чад от факелов, что жгли теперь не экономя. Вся вонь гарнизона теперь была подчинена войне.
Частокол: кривые, пьяные колья, в которые при Берге можно было плевать, не целясь, заменили на свежие, осиновые. Не крашеные, сырые, но острые, вбитые в два ряда, как зубы оскалившейся пасти. А самое главное — ров: тот самый заиленный ров-свалку, где крысы дрались за солдатские отбросы, вычерпали до глиняного дна. Теперь это была глубокая, чёткая траншея, наполненная ледяной водой из ручья, где плавали наловленные коряги. Попробуй перейди.
Это не делало «Воронью Скалу» неприступной. Но делало её неудобной. Наскоком её не возьмёшь, нужны были лестницы, фашины, план и время. А время — это то, чего у Клима Косого, возможно, было в обрез.
Вечерний холод сжимал каменный мешок крепости. Единственное живое тепло исходило от костра, сложенного на плацу меж бараков. Вокруг, тесно прижавшись друг к другу, сидела смена, только что сменившаяся с северного вала. Из рук в руки ходила плошка с «заразой» — обжигающей, горькой жидкостью, разливавшей в желудке скупой жар. У всех были сапоги. Целые. И паёк — чёрствый хлеб и солонина, но без песка и явной гнили.
Сержант Грохт, чья седая борода «вросла» в воротник поношенной шинели, хрипло сплюнул в огонь, глядя на новые, бледные на фоне ночи колья.
— Ишь, заборчик понаставили, будто Косой через калитку ломиться станет. Головней кинет — и пойдёт дальше.
— Зато ров вычистили, — парировал детина с лицом, как битая галька. Грег. Он прилаживал новую, крепкую петлю к своему тяжёлому арбалету. — Раньше там дохлятина гнила, теперь хоть врага потопить можно.
— Он тебе не рыба, — фыркнул старый ветеран Лорс, растирая культю левой руки, обмороженную ещё при старом коменданте. — А ты со своим арбалетиком… лепота.
— Лучше, чем с пустым брюхом и ржавой секирой на гнилом заборе стоять, — не отрываясь от работы, отчеканил Грег.
Тишина натянулась, густая и тоскливая. И тогда из темноты, у бочки с водой, донёсся чистый, насмешливый голос молодого балагура Яна:
- Эй, служивые, наклоним ухо к земле,
Не слышен ли стук копыт во тьме?
Не Клим ли косой идёт на пир,
Чтоб с наших костей содрать весь жир?
Голоса подхватили не сразу, словно пробуя звук на зуб — не больно ли? Но мотив был простой, бойкий, похабный, знакомый, как запах собственного пота. И пошло-поехало, набирая силу и злость:
А в столице нашей, в золоте и холе,
Сидит на троне король в неволе.
Его советник, что черней ночи,
Ведёт нас в бой…»
Тут уж заулыбались даже угрюмые. Про короля — это было привычно и безопасно. Мальчишка на троне, свой же парень, которого мурыжит начальство. Песня грела, как «зараза» в желудке — той самой, домашней, от которой плавится лёд в жилах.
Но Ян, ловя волну, внезапно сменил тональность. Его голос не стал громче — стал тоньше, пронзительнее, будто ледяная игла, входящая в самое ухо. И мотив из похабного частушечника превратился в мерный, зловещий напев марша на плаху.
Жил муж, в чьих жилах — чернила, не кровь…
Наступила та тишина, что гуще крика, даже ветер в ущелье будто замер, прислушиваясь. Огонь костра захрустел, пожирая сырое полено. Теперь у песни был леденящий, совершенно конкретный адресат. И этот адресат был вездесущ, как воздух в лёгких.
С севера, с самого дальнего вала, донёсся ответ — не словами, а таким же, выверенным до зловещей точности гулом. Там, в кромешной тьме, часовой, невидимый за зубцами стены, подхватил мотив. И следом — с восточной башни. И с южной стены. Будто сама крепость, это бездушное нагромождение камня и дерева, внезапно обрела голос — хриплый, множественный, неумолимый.
…Кому корона вверила рать, — грянул хор из темноты, уже не Яна, а всех и никого сразу.Строчки сложились сами, точные и ядовитые, как наконечник отравленной стрелы, выпущенной из тьмы:
Но, не познав ни страсти, ни любви,
Велел он нам оной страсти искать—
Не в объятьях дев, а в хватке штыка,
Не в тепле постели, а в пламени боя.
Так слуги престола, сами не живши,
Жизни других отмеряют строкою!
Последнее слово не просто повисло — оно отдалось эхом по каменному мешку двора, ударилось о стены и вернулось к ним уже искажённым, чужим, многоголосым кошмаром. Даже вой ветра не мог заглушить этот рокот. Это был коллективный диагноз, поставленный ими самими себе и тому, кто ими теперь управлял. Приговор, вынесенный системе её же собственными шестерёнками.
Внезапно, резко, песня оборвалась. Не потому, что кончилась — потому что испугалась самой себя. Наступила тишина, потная и липкая. Все невольно подняли головы, глядя в чёрное небо между стенами, словно ожидая, что сейчас с неба упадёт тот самый «безглазый взор» и накажет их за эту страшную откровенность.
Лорс, не глядя, с силой швырнул в огонь не щепку, а целое полено. Угли взметнулись фонтаном искр.
— Иди ты, — хрипло выдохнул он, но в его голосе не было злобы, лишь бесконечная усталость. — Его уши и тут, поди, торчат. Видал того гонца, что намедни прискакал? Не за припасами. За словом, чтоб потом в строку вписать. А теперь ты ему целую песню в отчёт вписал, на весь гарнизон.
— Ну и что? — пожал плечами Грег. — Мы ж теперь не воруем. Паёк честный. Чего бояться-то?
— Бояться того, — не повышая голоса, сказал Лорс, и его выцветшие, как старое стекло, глаза отразили прыжок пламени. — Что он не порядок наводит. Он всё на место ставит. Каждую песчинку. И ты для него — учётная единица - цифра в графе. Раньше можно было в своей яме тихо сдохнуть, и всем было плевать. А теперь… теперь о тебе знают. Больше, чем ты сам о себе. — Он мотнул головой в сторону северного вала. — Там, где маршал того пьяного снял, теперь каждый часовой не засыпает. Не потому, что нельзя, а потому что стыдно. Призрак того обалдуя за каждым плечом стоит. Вот что он сделал. Он не стены укрепил, он совесть нашу, проклятую, откопал и выставил на мороз. А совесть, браток, — она злее любого Клима.
Тишина после этих слов была иного качества. Не страха наказания — страха перед безупречной, бездушной ясностью. Перед машиной, которая заметает грязь не из чистоплотности, а потому что грязь заедает шестерёнки. И они все были шестерёнками.
В эту тяжёлую паузу врезался новый звук — не вой ветра, а ровный, методичный стук с южной стены. Тук. Тук. Тук. Там, при свете чадящих факелов, дежурная смена вбивала в мёрзлую землю очередной ряд кольев. Работа по расписанию капитана Верна. Не по прихоти - по плану. Смена днём — строит. Смена ночью — стоит на страже. Каждый день, без скидки на усталость, холод или тоску.
— Работают, — произнёс Лорс, и в его голосе прозвучало усталое, почти мистическое изумление. — Как проклятые, будто от этого что-то зависит.
— От этого, может, и нет, — негромко, глядя на своё отражение в натянутой тетиве, сказал Грег. — А от того, что мы не работали раньше — точно зависело. Потому мы тут и сидим, на краю света, а кто работал — те, может, и сейчас в тёплых казармах в долине спят.
Это было жестокое, но железное наблюдение. Новый порядок не обещал победы, не обещал славы, сытой жизни или справедливости. Он обещал лишь одно: если ты выполнишь свою часть работы — у тебя будет шанс, шанс не прославиться, а дожить до утра. И для многих здесь, где частой и единственной наградой за службу была гангрена в гнилых сапогах или падение с прогнившей стены, это был самый честный и ценный договор из всех возможных.
Ян, чтобы разрядить тяжесть, дёрнул струну своей самодельной лютни и громко завёл похабную, до слёз смешную частушку про купчиху и дозорного. Её подхватили с почти истерическим облегчением, грубо и громко, заглушая ветер, стук и тяжёлые мысли.
А высоко на стене, на том самом северном валу, часовой в целых, хоть и жёстких сапогах слушал этот приглушённый снизу гул. Он не боялся заснуть. Страх перед плетью старого сержанта умер вместе со старой системой. Он боялся ошибиться в рапорте. Его жизнь, сон, продовольственная норма были вписаны в журнал капитана Верна. И в этой вписанности была леденящая, но железная безопасность: пока ты исправен — тебя содержат. Сломаешься — заменят. Без злости, без сожаления, как меняют сломанную лопату.
На пороге бревенчатого барака, озарённый на миг всполохом костра, замерла прямая, твёрдая тень капитана Верна. Он послушал песню и перебранку, не вмешиваясь. Его лицо было усталым и непроницаемым. Потом он развернулся и растворился в темноте, ведущей к бывшему кабинету Берга, где его ждали отчёты. Каждая цифра в них, каждая пометка «исправен» или «негоден» могла стать строкой не только в судьбе солдата, но и в его собственном приговоре. В мире, где правила пишет человек с чернилами вместо крови, единственной валютой была безупречная эффективность, и он, Арнольд Верн, был её временным казначеем.
А у костра, отогрев кости, солдаты стали расходиться на холодные нары. Последнее, что пронеслось в ночи, — далёкий оклик смены на стене да чья-то протяжная, бесконечно усталая зевота. Даже во сне теперь от этой системы не укрыться. Она была везде: в острых кольях, в холодном рву, в честном пайке, в методичном стуке молотов, и в той безошибочной, чёрной строке в журнале, которая рано или поздно подведёт под всем черту. Клим Косой, конечно, мог смести эту «колючую занозу» с лица земли. Но теперь для этого ему пришлось бы приложить усилия, а в войне, где всё решали время, ресурсы и воля, лишние усилия — уже половина поражения.
И когда часовой на северном валу в последний раз за ночь обводил взглядом чёрную пасть ущелья, он думал уже не о побеге в тёплые долины. Он думал о том, насколько точно он положит свой арбалетный болт между рёбер первому, кто попробует перейти этот новый, чистый, смертельно холодный ров, потому что за его спиной была его работа, его вбитые колья, его вычищенная канава, и его право на следующий, чёрствый, но честный паёк. Система отняла у него надежду на лёгкую жизнь. Взамен она дала ему расчётливую, ледяную ярость хозяина, охраняющего своё.
«Воронья Скала» больше не была гарнизоном. Она стала машиной, собранной из обречённых на стойкость, и в надвигающейся тьме, возможно, это и было самым страшным оружием из всех, что мог придумать человек с чернилами вместо крови.
А там, далеко на востоке, где дым от очага стлался по потолку, словно грозовая туча, Клим Косой изучал не железо, а тонкий лист бумаги, принесённый накануне ночным гостем без лица.
Послание было кратким, без подписи, но смысл его был яснее горного ручья:
«Двор в смятении. Тень у трона зашевелилась и обратила свой безглазый взор на того, кто её отбрасывает. Его внимание теперь — чёрная дыра, что затягивает все мысли, все страхи, все шёпоты коридоров. Шорох на окраинах для него теперь — ничто. Ваше время — сейчас. Мелкие донесения с южных болот утонут в его архивах, как крики в подземелье. Действуйте смело. Корабли ждут вашего слова у Трёх Сосен под знаком милосердия. Волна должна накрыть берег до того, как тень обретёт новую форму и вновь расправит крылья.»
Клим кивнул, не отрывая взгляда от письма, пока его старший, Старый Волк, стоявший в тени у входа, добавил своё, земное и кровавое:
— По лесным дорогам тоже неспокойно. Наши «серые плащи» доложили, что в лесах у поместья Тремеров видели Вальдеса. Он вышел на контакт с дочерью герцога, кратко побеседовал и скрылся.
— Значит, Моор суёт щупальца в самую сердцевину, — беззвучно усмехнулся Клим, и в его глазах мелькнуло знакомое презрение к «правильной» дипломатии. — Через старую дружбу, через девичью доверчивость. Старый Тар всё тот же: ищет честные пути в мире, где прав только клинок. И куда он направился потом, этот благородный призрак?
— К столице Лорвика, должно быть, — отчеканил Старый Волк. — Чтобы капнуть своего яду в уши их Совета, уговорить их сплотиться против нас. Мы перекрыли все дороги к столице, ждали его на развилках. Но он оказался хитрее — свернул на глухую тропу, к одному из младших Тремеров, Альрику. В лоб его не взять — усадьба крепка.
— А гонцы? — спросил Клим.
В его вопросе читалась не тревога, а холодный интерес к тому, насколько Моор осведомлён о простых, тактических передвижениях своего агента.
— Гонца герцогского, что скакал с официальной бумагой, потрепали у развилки. Не тронули — со стражей был. Но погоняли хорошенько, шороху навели. Пусть знают, что дороги больше не их. А второй… — голос Старого Волка стал тише, — второй шёл не к Лорвику. Он пробирался к границе, в Эхорт.
Клим медленно повернул голову. Это было неожиданно.
— Координатор? Связной?