Узник чужой воли

— Алтан… — произнёс он, и слово прозвучало как диагноз. — Наши счетоводные книги, граф, полны взаимных исков, претензий и неоплаченных векселей. Таможенные войны, суда, пропавшие в их водах, контракты, перехваченные в последний момент. Приглашать их в совместное предприятие… всё равно что впустить в свою счётную контору конкурента и надеяться, что он не перепишет все гроссбухи.

— Если они войдут в предприятие без Вас, — тихо, но отчётливо сказал Тар, цепляясь за последние силы, — они станут главными кредиторами возрождающегося Эхорта. Их монета вытеснит Вашу. Их влияние станет законом у Ваших новых, общих границ. Вы выиграете битву с Климом, но проиграете тихую, экономическую войну. Вы получите сильного соседа, который в первый же мирный год станет Вашим смертельным конкурентом.

Тремер замер. Он увидел не абстрактную угрозу, а конкретный кошмар: склады, полные алтанского сукна и стали, его собственные фактории, закрывающиеся одна за другой, падение доходов, ослабление влияния в Совете… Рождение монстра на развалинах общего врага.

— Чёрт бы побрал их гордые, заносчивые души… — прошептал он, и в его голосе прозвучала не расчётливая холодность, а искренняя, жгучая досада. — Значит, их нужно вовлечь. Но впрячь в общую упряжку, где вожжи — в моих руках. Или… не дать им выдать Эхорту ни одной ссуды. — Он пристально, почти болезненно всмотрелся в Таpa. — Вы едете туда как посол, но у вас нет верительных грамот. Вас ограбили, забрав всё, кроме чести. У Вас только Ваше слово и… доверие моей дочери, которое, простите, в бухгалтерии имеет весьма условную стоимость.

— Дайте мне знак, — сказал Тар. — Не от короны Лорвика — от Вас лично. Чтобы я мог говорить не только от имени короля, но и от тех, кто уже вложил реальное золото.

Тремер долго смотрел на него. Взвешивал не Таpa, а саму идею, её безумие и её гениальность, потом, медленно, будто снимая с себя часть плоти, он скользнул пальцами по мизинцу. Тонкое серебряное кольцо с сапфиром глубокого, ночного цвета сошло с пальца. Он протянул его Тару.

— Это не гербовая печать. Это… личный шифр, — сказал Тремер, и голос его снова стал бесстрастным, деловым. — Его знают немногие. Банкиры дома ван Дерлин в столице Алтана — среди них. Они ведут со мной дела. Они знают, что за этим знаком стоят не пустые обещания, а слитки в подвалах и корабли на рейде. Это Ваше право на аудиенцию. Ваш… залог. — Он отпустил кольцо. Оно упало в ладонь Таpa, холодное и невероятно тяжёлое. — Вы будете говорить от имени Эхорта и от имени частных инвесторов, готовых к сделке.

Тар сжал кольцо в кулаке. Холод металла впивался в кожу. Это была не победа, а новая, головокружительная пропасть. Ему предстояло ехать в Алтан как тройному агенту: посол без грамот, эмиссар мятежного лорда и представитель частных финансовых интересов, чья истинная цель — не просто победа над Климом, а контроль над миром, который настанет после.

— Капитан Элрик выдвинется на рассвете, — голос Тремера вернул его в реальность. Герцог уже снова был эффективным управляющим. — Вам дадут отдохнуть, свежих коней, проводника до границы и… скромный дорожный кошелёк. Остальное — на Ваше усмотрение. — Он поднял на Таpa свой острый, как стилет, взгляд. — Помните, граф Вальдес: вы теперь представляете не только вашего короля. Вы представляете мои будущие прибыли. Мои инвестиции. Постарайтесь, — он едва заметно усмехнулся, — не обанкротить нас обоих.

Тар поклонился — коротко, сухо, уже не хватая сил на церемонии. Генрих, управитель, жестом пригласил их с Леоном следовать. Хаггар остался стоять у потайной двери, провожая их мутным взглядом - его роль была сыграна.

Их отвели в небольшую, чистую комнату над конюшнями — для приказчиков или гонцов. Две узкие койки, тюфяки, набитые соломой, грубые, но чистые одеяла. Также принесли таз с тёплой водой, хлеб, сыр и кувшин слабого пива.

Леон, не глядя на Таpa, молча принялся за еду, потом указал ему на второй ломоть. Он вёл себя как солдат на привале — делая необходимое, не ожидая приказов. Тар скинул плащ, сел на край кровати и долго просто сидел, глядя в пустоту. Потом умылся, смывая дорожную грязь. Вода была благословением. Он съел, запил, и только тогда до него дошла вся чудовищность ситуации. Он, вчерашний узник, только что заключил сделку с одним из самых могущественных людей региона, получил в руки ключ к империи и отправил военную помощь своему королю. И всё это — грязный, голодный, на грани падения.

Леон уже лежал на своей койке, отвернувшись к стене, но по напряжённым плечам было видно — не спит.

— Завтра рано, — хрипло сказал Тар в темноту. — Едем.

Из темноты — короткий, беззвучный выдох.

Больше слов не было. Тар повалился на тюфяк, не раздеваясь, только скинув сапоги. Усталость, копившаяся неделями, накрыла его чёрной, неумолимой волной. Сознание отключилось, как перегоревшая свеча.

И сразу же, без перехода, он оказался в саду своего старого поместья. Но сад был мёртв. Странный, пепельный свет лился с безликого неба. Вокруг, у самых ног, буйно, неестественно цвели розы. Те самые розы, которые любила Елена. Их аромат был густым, удушающим, но под ним сквозила нота тлена — запах сырой земли и гниющих лепестков. Тар посмотрел вниз. На алых, бархатных лепестках лежала тонкая, серая пыль, словно пепел от далёкого, невидимого пожара.

Она стояла посреди этого моря умирающих роз. В лёгком платье, которое казалось сотканным из того же пепельного света. Волосы распущены, лицо бледное, почти прозрачное. Но глаза — глубокие, как всегда, смотрели на него с такой мукой, что у него перехватило дыхание.

- Тар, — сказала она тихо, но отчётливо.

Елена протянула к нему руку, но не дотронулась.

— Ты идёшь туда, где я не смогу за тобой последовать. В мир без садов. В мир, где слова превращаются в контракты, а клятвы — в условности.

Он хотел сказать, что идёт ради того, чтобы сады снова могли цвести. Но язык не слушался. Он лишь смотрел на неё, чувствуя, как ледяная тяжесть наполняет всё его существо.

- Пообещай мне, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала мольба. Не о любви, не о памяти. О чём-то более простом и страшном. — Пообещай, что ты вернёшься. Что ты найдёшь дорогу обратно. Сюда. К тишине. К...нам.

Он открыл рот. Старался найти нужные слова — твёрдые, уверенные, те, что могли бы её успокоить. Но из глубины души, сквозь пелену усталости и страха, поднялась только горькая, неумолимая правда.

- Я...не могу, — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, чужеродно. — Не могу обещать. Дороги, которые я выбираю... они ведут в туман.

Её лицо не исказилось от горя. Оно словно замерло, окаменело от этого признания. В глазах что-то погасло — последняя искра надежды. Елена медленно опустила руку.

- Тогда... — начала она, но не закончила. С ветки ближайшей розы сорвался лепесток, густо покрытый пеплом, и медленно, как капля крови, поплыл вниз между ними.

- Пообещай, Тар... — её голос стал тише, стал растворяться в мертвенном воздухе вместе с её силуэтом. Розы вокруг начали быстро темнеть, чернеть, осыпаться. — Хотя бы пообещай, что будешь помнить... что где-то есть сад...

Он проснулся.

Резко, с ощущением падения, с судорожным вздохом, вбирающим в себя воздух тесной комнаты над конюшней. Сердце бешено колотилось где-то в горле. В ушах стоял звон. Он лежал на спине, уставившись в непроглядную тьму потолка, пальцы судорожно впились в грубую шерсть одеяла. Во рту стоял горький привкус пепла.

Рядом, в темноте, Леон замер, прислушиваясь к его прерывистому, тяжёлому дыханию. Не сказал ни слова, не спросил, просто лежал, и эта его молчаливая, напряжённая внимательность была в тысячу раз страшнее любого вопроса.

Тар медленно повернул голову. В узкое окно уже пробивался первый, сизый проблеск рассвета. Он сжал кулак. Кольцо Тремера впилось в ладонь, холодное и неумолимое, как долг. Обещание, которое он дал другому. Единственное, которое он теперь мог дать.

Скоро пришёл слуга герцога с кошельком, туго набитым монетами.

— Проводник ждёт у восточных ворот. Он доведёт до нейтральных земель. Дальше — ваши пути. Коней двое, припасов на три дня. Удачи.

У низкой калитки стояли две выносливые гнедые лошади и коренастый, молчаливый проводник. Леон первым подошёл, привычным движением проверил подпруги, стремена, потом отступил, дав Тару выбрать. Тар молча кивнул, взял поводья.

Проводник тронул коня. Тар последовал за ним, чувствуя, как Леон занимает позицию сзади и сбоку, как положено оруженосцу или тени.

Из Лесного Урочища уходил молчаливый отряд, увозя с собой надежду на новый союз и хрупкую уверенность на успех их рискованного предприятия.