Узник чужой воли
— Скорее всего. Нёс какую-то записку. Видно, Вальдес отчитывается Моору об этапе пути, просит инструкций или денег на подкуп. Стандартная шпионская рутина.
— И?
— Того мы выследили почти у самой их границы. Приказ был — сделать похожим на волчью охоту, а бумагу изъять. Лошадь под ним ранили, он свалился в овраг. Но пока наши подбирались, чтоб добить и обыскать… набежал их пограничный патруль. Бодрый такой, хорошо вооружённый. Видно, подняли тревогу из-за раненной лошади. Пришлось отступить, не завершив дела.
Клим на мгновение замер, оценивая последствия. Потом плечи его расслабились, а губы тронула та самая кривая усмешка.
— И бумага теперь у них.
— Да. Видно, на столе у советника.
— Отлично, — тихо, почти с нежностью произнёс Клим. — Пусть читает. Пусть видит, как его благородный граф ползёт по лорвикским лесам, выпрашивая аудиенцию. Пусть тратит время на расшифровку банальных отчётов о «прогрессе переговоров». — Он с наслаждением потянулся, и его тень на стене стала похожа на пробуждающегося ястреба. — Каждая минута, которую его умный, скрупулёзный мозг просидит над этой ерундой, — это минута, которую он не потратит на то, чтобы взглянуть на юг. На болота, на море. Он ищет дипломатические интриги, пока мы готовим десант. Он думает о словах и договорах, а мы думаем о приливах и песчаных отмелях. Пусть его гонец дойдёт. Иногда лучшая ложь — это скучная, ненужная правда, которая отвлекает внимание от настоящей игры.
И тогда, удовлетворённый тем, что его противник зациклен на второстепенном фронте, Клим медленно, наслаждаясь каждым движением, разорвал письмо герцогини и бросил клочья в огонь. Они вспыхнули ярким пламенем на миг и исчезли, оставив лишь сладковато-горький запах тлеющего пергамента.
«Тень у трона». «Безглазый взор». Да, это было точно. Моор был чем-то вроде голема, слепленного из государственных бумаг, холодной логики и безжалостной воли. Существом, которое видит не глазами, а схемами, и слышит не ушами, а отчётами. И сейчас этот голем был занят внутренним перерождением, сомнением, ядом, который подливала в его основание сама кровь короля. Пока он копался в своих швах, мир за стенами его кабинета переставал для него существовать.
- Смело… — прошептал Клим, и в его голосе прозвучала не радость, а холодное удовлетворение хирурга, нашедшего точное место для надреза.
Его план был трёхслойным клинком, каждый слой бил в свою цель.
Первый слой — Шум. Его «шайки» уже выли на всех сухопутных границах, от предгорий Эхорта до застав Лорвика. Пусть кусают патрули, жгут хутора, создают видимость вездесущей угрозы. Их задача — громко кричать: «Враг здесь, на востоке!». Чтобы все глаза, все мысли, все ресурсы Моора были прикованы к укреплённым валам, новым кольям и вычищенным рвам. Чтобы ни у кого не возникло и тени сомнения, где пройдёт главный удар.
Второй слой — Яд. Пока все смотрят на восток, его плоскодонки — узкие, юркие, знающие каждую трясину — уже просочатся через болотистые протоки юга. Не армия, а болезнь. Несколько мобильных отрядов, задачей которых будет не сражение, а заражение. Резать тыловые дороги, нападать на поместные усадьбы, сеять панику и неопределённость в глубине территории. Чтобы из каждой деревни пошли противоречивые, ужасные слухи. Чтобы юг Эхорта, его мягкое брюхо, зашевелилось в судорогах хаоса, требуя войск, которых уже нет, — потому что они все на востоке.
И третий, главный слой — Молот. Пока система Моора отчаянно пытается заткнуть «Шум» на востоке и диагностировать «Яд» на юге, в тихий, благополучный южный порт Эхорта (тот самый, что у «Трёх Сосен») под торговыми флагами зайдут корабли герцогини. Плавучие лазареты и зерновозы, которые все привыкли видеть. В их трюмах, под мешками с мукой, будет ждать его отборная сталь. Их задача — не штурмовать стены, их задача — выйти на берег в самом сердце порта, захватить или сжечь главные склады снабжения для восточной армии. Лишить Моора хлеба, стрел, смолы и железа.
Один точный, сокрушительный удар по печени королевства — и вся его прекрасная, отлаженная военная машина на востоке захлебнётся, отрезанная от всего, что её питает. А портовые склады на востоке?
Клим лишь усмехнулся. Зачем ломиться в железную дверь, которую противник сам охраняет сильнее всего? Его сила была в ударе туда, куда не смотрят. Туда, где царит иллюзия мира, где портовые начальники давно превратились в купцов, а гарнизон спит десятилетиями.
Он вышел из пещеры. Две силы сходились: одна — слепая, но всеобъемлющая в своих схемах тень из чернил, другая — живая, хищная, аморальная воля, нацеленная в самую сердцевину слепоты. Счёт пошёл не на лунные циклы, а на дни. На то, успеет ли «безглазый взор» в столице очнуться от своих внутренних драм и разглядеть в архивах окровавленный шёпот с юга. Или же он увидит своё отражение только в зареве пожаров, заполыхавших там, где, по его безупречной логике, их не могло быть никогда.
Глава 35
Тишина, окружившая их в глухой чаще, не была пустой или мирной. Она была вытянутой, как тетива, туго натянутая между деревьями и готовая сорваться с глухим свистом в любой миг. Воздух, прежде просто морозный, теперь казался острым, колючим, насыщенным невидимыми иглами чужого внимания.
Хаггар вёл их петляя, выбирая путь по самым немыслимым местам: под поваленными стволами, поросшими грибами-трупниками, через ледяные ручьи, где вода шуршала под копытами, скрывая любой звук. Он двигался не как человек, а как часть этого леса — плавно, бесшумно, без суеты. Его вороной жеребец ступал так осторожно, что даже хруст веток под его копытами был приглушённым, подавленным.
Леон ехал позади, и Тар чувствовал его ненависть, как физическое тепло, исходящее от него. Она была направлена не только на Хаггара, но и на него самого, на этот лес, на всю эту авантюру. Леон видел в каждом шорохе подтверждение своих страхов: «Вот он, конец. Этот молчаливый урод ведёт нас в ловушку, к своим сообщникам».
Снег усиливался, превращаясь в плотную, слепую пелену. Видимость снизилась до нескольких шагов.
Хаггар замедлился ещё больше, почти остановился, снова склонив голову набок. Казалось, он слушал не ушами, а кожей, улавливая вибрации земли, изменение запаха ветра. И тогда случилось то, чего боялся Тар, но к чему был готов - из белой мглы прямо перед Хаггаром, словно вырастая из самого снега, возникли две фигуры. Не всадники – пешие, в тулупах, подпоясанных верёвками, с обмотанными тряпьём ногами и рогатинами в руках. Бродяги? Мародёры? Или передовой дозор тех самых «волков»? Они замерли, уставившись на неожиданно появившегося перед ними всадника на огромном вороном коне, во взглядах вместо страха лишь тупая, хищная оценка.
Один из них, с обмороженными щеками и бельмом на глазу, грубо кашлянул.
— Эй, дед! Конь у тебя ничего. Давай сойдёшь, поговорим. А то снегом, вишь, занесло, дорогу искать надо…
Хаггар не двинулся. Он просто сидел, смотря на них своим странным «сквозным» взглядом. Лесник не достал топор и даже не изменил позы, но в его неподвижности было столько абсолютной, леденящей уверенности, что у мародёров на мгновение дрогнула их наглая ухмылка.
И в этот миг Леон не выдержал.
— Ловушка! — закричал он срывающимся, полным паники голосом. — Я же говорил! Вперёд, руби их, пока…
Он рванул поводья, его лошадь, и без того нервная, шарахнулась в сторону, прямо на второго бродягу. Тот, опомнившись, взревел и занёс рогатину, целясь в живот коня.
Всё произошло за два удара сердца. Хаггар, всё ещё не глядя на Леона, резко, почти незаметным движением кисти, швырнул что-то маленькое и тёмное. Не в бродяг - в землю между ними и лошадью Леона. Раздался глухой хлопок, и клубящееся облако едкой, горькой пыли (перетёртый папоротник и что-то ещё) взметнулось в воздух. Лошадь Леона взвилась на дыбы с испуганным ржанием, ослеплённая и оглушённая. Бродяга с рогатиной закашлялся, отпрянул, потеряв цель.
Пока Леон отчаянно пытался удержать взбесившееся животное, а второй бродяга, выхватив из-за спины короткий тесак, бросился к Хаггару, лесник наконец пошевелился. Он не спешился, он даже не вынул топор со спины, просто дал шпоры коню. Вороной жеребец рванул вперёд не с громким ржанием, а с глухим, мощным фырканьем. Он не стал давить бродягу, а на полном ходу плечом ударил его в грудь. Тот сдавленно ахнул, и Тар услышал отчётливый, влажный хруст. Человек отлетел в сугроб, как тряпичная кукла, и затих.
Хаггар, проскочив мимо, одним плавным движением наклонился в седле и подобрал с земли валявшуюся рогатину первого бродяги. Тот, с бельмом, уже оправился от пыли и, увидев, как его товарищ пал, с диким воплем бросился на лесника, замахиваясь своим тесаком.
Хаггар развернул вороного на месте. Он не стал парировать удар - всё так же молча, с отстранённым видом мастера, выполняющего рутинную работу, метнул только что подобранную рогатину. Короткий, тяжёлый бросок из седла. Древко со свистом разрезало снежную пелену и с глухим стуком вонзилось бродяге прямо в центр груди, пробив тулуп. Тот замер, широко раскрыв единственный здоровый глаз, и рухнул лицом в снег.
Тишина вернулась – немая, окончательная. Снег падал, засыпая два тёмных, быстро белеющих пятна на земле.
Леон, наконец успокоивший свою лошадь, сидел в седле, бледный как смерть, с трясущимися руками. Он смотрел на Хаггара, и в его глазах не было уже прежней ненависти, лишь животный, первобытный ужас.
Хаггар медленно, с характерным скрипом кожаного седла, спрыгнул с коня. Подошёл к первому бродяге, перевернул его сапогом, убедился в смерти. Потом так же беззвучно вытащил рогатину из тела второго, вытер древко о снег и, наконец, повернулся к ним. Его мутные глаза остановились на Леоне. В них не было ни гнева, ни упрёка, только холодное, беспристрастное заключение. Он не сказал ни слова, просто поднял руку и медленно, очень выразительно, провёл пальцем по собственному горлу. Жест был кристально ясен: «Ещё один звук. Ещё одна паника. И я решу проблему у её источника. Раз и навсегда.» Потом он перевёл взгляд на Таpa и кивнул. Коротко, будто говоря: «Ты видел. Теперь знаешь, с кем идёшь, и что я терплю ради поручения хозяина.»
Хаггар вернулся к вороному, вскочил в седло и, не оглядываясь, тронулся дальше, вглубь снежной пелены, оставив их двоих среди падающего снега и двух быстро остывающих тел.
Тар глубоко, с усилием вдохнул ледяной воздух. В груди всё сжалось. Он посмотрел на Леона. Тот не мог оторвать взгляда от мертвецов.
— Он… он мог убить и меня, — прошептал Леон, и его голос был тонким, почти детским. — Там, в пыли… он видел, куда бросал… Он всё рассчитал…
— Он рассчитал, как выполнить задачу, — жёстко, без сочувствия, сказал Тар. — Его задача — привести нас к герцогу целыми и невредимыми, а твоя истерика угрожала этому. Теперь ты знаешь цену своих сомнений. Она измеряется не твоей жизнью, а целью, а цель для него сейчас важнее. Запомни это.
Вальдес пришпорил лошадь, заставляя её двинуться вслед за удаляющейся тёмной точкой в снегу. Леону пришлось последовать, его лошадь шла покорно, будто тоже поняла урок.
Дальше они ехали в полном, гнетущем молчании. Леон больше не смотрел на Хаггара с ненавистью. Он смотрел на него со страхом, смешанным с болезненным, унизительным осознанием собственной ничтожности перед этой тихой, смертоносной силой.
Тар же анализировал. Хаггар был инструментом невероятной точности. Его действия были экономны, лишены эмоций и направлены на минимальный шум и максимальный эффект. Он нейтрализовал угрозу за два движения и пошёл дальше. Специалист по тихому решению проблем в самом прямом смысле, и сейчас он был их проводником.
Снег не прекращался. К вечеру второго дня, когда силы лошадей и людей были на исходе, Хаггар наконец остановился у небольшого, полуразрушенного каменного охотничьего домика, почти полностью скрытого скалой и вековыми елями.
— Ночлег, — впервые за двое суток произнёс он хриплым голосом. Слез с коня и, не глядя на них, принялся расчищать снег у входа.
Внутри пахло плесенью, пылью и холодным пеплом. Хаггар молча развёл крошечный, почти бездымный костёрок из сухой хвои и щепок. Выдал спутникам по жмене сушёного мяса и кружке ледяной воды из своей фляги, а сам уселся у входа, спиной к комнате, лицом к двери, положив топор на колени.
Он не спал - он стоял на вахте.
Леон, сжимаясь в комок от холода и страха, быстро провалился в беспокойный сон. Тар сидел, прислонившись к стене, и смотрел на неподвижную спину лесника, освещённую крошечными отблесками огня.
Завтра они должны были добраться до Лесного Урочища. Встреча с герцогом теперь казалась не конечной целью, а лишь следующим, ещё более опасным рубежом. Потому что сначала нужно было дожить до утра в одной комнате с тишиной, которая могла в любой миг обернуться смертью.
Заснуть не получалось. Холод и напряжение гнали сон прочь. Тар сидел, укутавшись в плащ, и наблюдал за неподвижной спиной Хаггара, чей силуэт чернел на фоне слабого мерцания угольков. Леон уже похрапывал в углу. Тишина в лачуге была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь потрескиванием остывающих углей и завыванием ветра в щелях.
Тогда Тар медленно поднялся, стараясь не скрипнуть полом, подошёл к печи, сел на корточках с противоположной от Хаггара стороны, протянул руки к жалкому теплу. Лесник не шелохнулся, но Тар чувствовал — тот отмечает каждое его движение.
— Не спится? — тихо спросил Тар, не глядя на него.
Хаггар не ответил. Только тень его головы чуть наклонилась — скорее не в знак внимания, а как у зверя, улавливающего новые запахи.
— Ты слышал их раньше, да? — спросил Тар. — Не тех двоих. Других. Там, в буреломе, когда остановился.
Хаггар медленно повернул голову.
— Слышал ветер, — сказал он после паузы. — Ветер по-разному воет. На пустом месте — один вой. На краю поляны — другой. Над телами — третий. — Он помолчал, как бы подбирая слова. — Там… ветер нёс запах железа. И конского пота. Много конского пота. Не наши кони.
Тар почувствовал, как холодок пробежал по спине. Значит, был отряд. Большой. И Хаггар, не зная ни его численности, ни целей, увёл их в самую чащу.
— Они искали нас?
Хаггар пожал одним плечом.
— Искали дорогу на Урочище. Их много. Шли громко. Как кабаны на водопое. — В его голосе прозвучало что-то вроде презрения. — Лес таких не любит. Выдаёт. Я люблю лес. Он меня не выдаёт.
Тар кивнул, больше не находя слов. Что можно сказать такому человеку? Предложить дружбу? Выразить восхищение? Это было бы смешно и оскорбительно. Хаггар жил по другим законам — законам задачи, леса и молчания.
— Спи, — вдруг хрипло сказал лесник, снова поворачиваясь лицом к двери. — Утром путь тяжёлый. Последний перевал. Там… глаза есть. Надо пройти невидимо.
Это было самое длинное предложение, которое Тар слышал от него. И в нём снова — только практический расчёт.
Тар отполз обратно к своей стене, укутался. Он смотрел в потолок, но теперь уже думал не только о герцоге и предстоящей встрече, он думал о двух типах людей, которые вели его к этой встрече. Один — Леон, чья душа была гниющей раной из прошлого, полной шума, страха и предательства. Другой — Хаггар, чья душа была как отполированный речной камень. И он, Тар, зажатый между этим прошлым и этим безмолвным орудием, должен был найти слова, которые изменят судьбу королевства. Ирония ситуации была горькой, почти невыносимой.
Он закрыл глаза, слушая ровное, бдительное дыхание у двери. Заснуть так и не смог. Пролежал до рассвета, слушая, как ветер переходит от воя к холодному, предрассветному шепоту. Хаггар же не шелохнулся за всю ночь, как каменное изваяние, стоящее на страже времен.
Наутро они выехали, едва в сером свете можно было отличить ствол от тени. Лес сменился каменистыми всхолмьями, промёрзшей тундрой. Вдали показалась сизая полоса леса — Лесное Урочище, родовое гнездо герцогов Тремеров.
И тут они замерли.
Лесное Урочище предстало перед ними не мрачной крепостью, а роскошной, тщательно обустроенной резиденцией. Вычищенные до каменной кладки дорожки, декоративные кусты, даже зимой укрытые рогожей, изящные мостики через ручьи. И повсюду — стража: не солдаты в походных доспехах, а стражники в ливреях тёмно-зелёного и серебристого цветов — гербовых цветов Тремера. Они стояли чётким строем у ворот, патрулировали стены, зорко осматривали окрестности. Не осада, а демонстрация порядка, богатства и абсолютного контроля.
— Его личная гвардия, — прошептал Леон. — Ни одного чужого знамени. Не выпустит и не впустит никого без своего ведома.
Тар сжал поводья. Ситуация была тоньше и опаснее, чем открытая вражда. Пройти через эти ворота значило немедленно попасть в поле зрения. Он посмотрел на Хаггара. Тот сидел неподвижно, но его взгляд скользил не по стражникам, а по самой усадьбе, по скальным выступам, по старым деревьям.
— Не ко двору, — хрипло произнёс он. — Шумный вход не для тихих дел.
Он развернул коня и повёл их в обход. Тар и Леон последовали за ним.
Они выехали к бурной, неширокой реке, пенящейся на камнях. Впереди река упиралась в скалистый обрыв и низвергалась водопадом в мрачный, затянутый пеной омут. Грохот воды заглушал все звуки.
Хаггар спешился, подошёл к корням старого тиса, вросшего в скалу, нашарил что-то. Часть каменной кладки с едва слышным скрежетом отъехала, открывая тёмный проход. Внутри пахло сухим камнем и старой пылью.
Они пошли по тоннелю, поднялись по узкой лестнице. Хаггар приложил ухо к двери, обитой изнутри войлоком, затем бесшумно отодвинул засов.
Дверь открылась прямо в кабинет хозяина поместья.
Кабинет герцога Тремера был не похож ни на тронный зал, ни на военную ставку. Это была святая святых банкира, воздух в которой был густым, тихим и дорогим — пахло воском, старым, дублёным пергаментом и едва уловимыми нотами какой-то восточной древесины, тлевшей в серебряной жаровне. Рассветное солнце, жидкое и бледное, пробивалось сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывая из полумрака золотые прожилки на чёрном дереве стола, холодный блеск серебряной чернильницы и мельчайшую пыль, пляшущую в воздухе, словно золотой песок времени.
Тар стоял посреди этой немой роскоши, чувствуя себя несостоятельным банкротом. Его дорожная грязь, запах конского пота, дыма и ледяной сырости висели на нём тяжёлым, оскорбительным для этой комнаты облаком. Подошвы стоптанных сапог оставляли влажные пятна на ковре невообразимо тонкой работы. Леон жался у потайной двери, из которой они вышли, рядом с неподвижным, как истукан, Хаггаром. Лесник выполнил свою задачу — провёл их в самое сердце власти, минуя официальные каналы.
За столом, в кресле с высокой спинкой, обитой тёмно-бордовым бархатом, сидел хозяин этого царства цифр — герцог Тремер. Невысокий, полноватый, с аккуратно подстриженной седой бородкой и пухлыми, мягкими руками. На мизинце левой руки — тонкое золотое кольцо с тёмным, почти чёрным сапфиром. Он напоминал удачливого аббата крупного монастыря или главу гильдии менял. Власть здесь измерялась не мечами, а векселями.
На столе перед Тремером, рядом с текущими отчётами, лежал невыразительный листок хорошей бумаги — письмо. Не официальное донесение, а личное. Тар узнал бы почерк, если бы видел: твёрдые, уверенные линии, оставленные рукой, которая не привыкла просить, но умела убеждать - письмо от дочери, Камиллы. Оно пришло с её доверенным, на день раньше, чем появился сам граф. В нём не было ни пафоса, ни сантиментов, лишь анализ, холодный и точный, как скальпель: оценка Эхорта как актива, оценка Та́ра Вальдеса как инструмента, оценка Клима Косого как системного риска для всей восточной торговли. И вывод, подчёркнутый одной чертой: «Отец, это не просьба. Это — возможность. Единственный шанс купить будущее рынка по цене сегодняшней паники».
Тремер уже сверил данные дочери со своими источниками, просчитал модели, взвесил риски. К моменту, когда Хаггар бесшумно провёл гостей через потайной ход, решение в голове банкира было уже не «если», а «как» и «на каких условиях». Встреча с Та́ром была не началом переговоров, а финальным аудитом, живой проверкой расчётов на прочность. Тремеру нужно было увидеть не документы — их всё равно не было. Ему нужно было увидеть человека. Убедиться, что измождённый узник, стоящий перед ним, — это тот самый прочный, несгибаемый инструмент, о котором писала Камилла, а не сломленная тень. И только тогда — поставить свою подпись под сделкой, которая уже была мысленно заключена.
Герцог закончил просматривать длинный свиток, аккуратно свернул его и положил в сторону, прикрыв сверху тем самым письмом и только тогда поднял глаза на Та́ра. Взгляд был не испытующим, не грозным. Он был… оценивающим.
— Моя дочь, — начал он, и его голос, бархатный и абсолютно контролируемый, заполнил тишину, — обладает, помимо прочего, умением видеть суть там, где другие видят лишь хаос. Она сообщает, что Вы принесли не просьбу о подаянии, а… коммерческое предложение. — Он сделал паузу. — Однако любое предложение требует уточнения деталей, в частности — вопроса о гарантиях исполнения обязательств со стороны… скажем так, проблемного партнёра. Ваша репутация и текущее положение Вашего королевства не вселяют уверенности. Убедите меня, что риски управляемы. И сделайте это кратко. Время — тоже актив.
Тар проглотил комок усталости и горечи. Он думал не о пафосе, не о долге. Он думал о том, как бы не рухнуть от усталости на этот безупречный пол. И это заставило его говорить с жестокой, спартанской прямотой, на языке, который, как он надеялся, поймёт этот человек.
— Вы вкладываете не в Эхорт, Ваша светлость. Вы страхуете свои активы. Клим Косой — это пожар, и он уже жжёт Ваши логистические цепочки на переправах, грабит купцов, которые платят Вам налоги и проценты. Если он спалит Эхорт дотла, пламя перекинется на Ваши восточные маршруты и Ваши караваны станут его добычей. Сейчас Вы вложите золото не в спасение соседа, а в строительство рва и стены вокруг своего богатства, чтобы завтра не пришлось откупаться от того же Клима всем своим состоянием. Это не благотворительность. Это превентивная оплата счета за безопасность.
Тремер слушал, не перебивая. Его пухлые пальцы сложились перед грудью. Казалось, он мысленно листал гроссбух, подставляя в колонки «убытки» цифры: стоимость одного перекрытого караванного пути, падение доходов с рудника, рост страховых взносов. В глубине его маленьких, острых глаз что-то шевельнулось — холодный, деловой интерес.
— В Совете Лорвика считают иначе, — сказал он. — Канцлер Вейс ставит на падение Эхорта. Он ждёт, когда королевство рухнет, чтобы прийти и делить добычу.
— Вейс — мелкий ростовщик, — сказал Тар. — Он будет драться за объедки с чужого стола. Я предлагаю Вам сесть за этот стол как равному. Вы станете не собирателем долгов, а хозяином живого королевства. Если Эхорт выживет — Вы получите не свои деньги обратно. Вы получите влияние: дороги, контракты. Право голоса.
В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине из чёрного мрамора. Тремер откинулся в кресле, его взгляд устремился куда-то вверх, на резной деревянный плафон, где аллегорические фигуры Торговли и Процветания поддерживали герб его дома — перекрещённые ключи на фоне корабля.
— Допустим, — произнёс он медленно. — Как обойти Совет? Как совершить сделку, если главный управляющий против?
— Совершить её до Совета, — ответил Тар. — Вашими людьми. Вашими кораблями. Пока Вейс будет спорить, Ваше зерно уже разгрузится в эхортском порту. Победа освятит любую сделку и сделает её не авантюрой, а гениальным ходом.
Уголок рта Тремера дрогнул в подобии улыбки. Не весёлой, а той, что бывает у игрока, увидевшего наконец свою выигрышную комбинацию.
— Генрих! — Его голос, не повышаясь, приобрёл металлические нотки.
Из тени у главной двери, словно вырастая из панели, вышел невысокий, сухонький мужчина в тёмно-сером, бесформенном камзоле, с лицом пустым, как чистый лист — управитель.
— Караван. Из стратегических запасов на восточных складах: качественная сталь, зерно прошлогоднего урожая (то, что подороже), бинты, целебные травы из монастырских запасов. Капитан — старый Элрик. Он знает все тропы, вплоть до южных, болотистых бухт Эхорта. Маршрут — обходной, через нейтральные земли. — Тремер повернулся к Тару. — Элрик доставит груз и Ваше устное послание Вашему советнику Моору. Он будет моими глазами и гарантом. Это — мой аванс.
Тар кивнул, чувствуя слабое облегчение, тут же отравленное новой тревогой. Одна проблема сдвинулась, породив другую.
— Это затыкает одну пробоину, — сказал он, и голос его сорвался на хрипоту. — Но корабль тонет, если их много. Клим найдёт других кредиторов. Мне нужен Алтан.
На широком, спокойном лице Тремера появилась тень. Не страха — глубокой, принципиальной неприязни, той, что возникает между двумя торговыми империями, десятилетиями делившими рынок.