Перстень Святителя Зиновия
– Принять деньги труса – такой же позор, как встать под его знамя, – словно рассуждая вслух, заметил он. – Швырни-ка их на дорогу! – приказал он оруженосцу. – И сообщи, что я отрублю руку любому, кто их подымет.
Все это время стоящий в стороне Гораций Доллах не проронил ни звука, но сейчас неожиданно выступил вперед.
– Отец, я прошу не делать этого!
Барон Доллах с изумлением воззрился на сына, до сих пор никогда не проявлявшего интереса к презренному металлу, но тот твердо и решительно продолжил:
– Если ты не желаешь к ним прикасаться, позволь мне! Эти деньги должны быть розданы вдовам и матерям тех, кто уже не вернется вместе с нами. Это плата за кровь!
Воины вмиг притихли. Оруженосец замер с протянутыми вверх руками, готовый принять из рук барона злополучный сундучок и выполнить только что недопустимо оспоренный приказ.
– Разве я сказал, что мои люди не получат положенной платы?
В голосе отца Гор услышал едва сдерживаемый гнев. Вспыльчивость – родовая черта Доллахов, хорошо известная всем, над кем развивался стяг с изображением василиска, никогда не проявлялась в бою. Напротив, в гуще сражений, когда страх близкой смерти легко превращал людей в неуправляемую толпу, леденящий взгляд Доллахов способен был остановить любую панику. Но стоило опасности миновать, вместе с ней улетучивалось и хваленое полководческое хладнокровие. И в мирной жизни Доллахи превращались в заносчивых, высокомерных властелинов своих земель и замков, чья скорая справедливость была куда страшней иного произвола.
Удивительно при этом было то, что, несмотря на резкий нрав и частые внутрисемейные стычки, за своих Доллахи стояли насмерть, отчего равные им по знатности и богатству не рисковали вступать с ними в ссоры. Благодаря выгодным брачным союзам земли их широко раскинулись по Штирии и Каринтии, о чем гордо повествовал родовой герб с двумя фигурными поясами в виде стенных зубцов. Бароны Доллахи могли легко выставить отряд тяжелой кавалерии численностью не менее двухсот всадников в полном вооружении, не считая оруженосцев и слуг. Однако не спешили по первому требованию любого монарха задействовать все доступные им ресурсы. Мало кто мог призвать на службу их тайную, тщательно оберегаемую от посторонних взглядов силу.
Впрочем, Гору не впервые случалось противостоять непреклонному характеру отца. Самый младший в когда-то большой семье, Гораций Доллах был последней надеждой на продолжение рода, оставившего на полях сражений несколько поколений своих мужчин. Младших сыновей знати обычно готовили к церковной карьере, и участь Гора была предрешена задолго до его рождения. Когда же отец схоронил старшего сына, младший беспрекословно занял место наследника, проявив к мечу не меньше таланта, чем к книге. К двадцати годам Гораций Доллах, шесть лет подававший стремя отцу в качестве оруженосца, был, наконец, посвящен в рыцари перед сражением, стерпел последний увесистый удар по спине и принял золотые шпоры, дал клятву «умножить в предстоящем бою свои силы и добродетели» и сдержал ее, заполучив несколько ранений, которые циничный Конрад счел недостойными для исцеления магией.
Властный характер отца, своей тяжестью способный придавить слабую волю, не загнал Гора в покорное послушание, как это часто бывает с менее стойкими людьми, но напротив, приучил выдерживать любой натиск с тем же хладнокровием, с каким старший Доллах распоряжался на поле брани. Простые воины в отряде отца боялись, а сына – любили.
И сейчас, открыто возразив отцу, Гор готов был упрямо стоять на своём, чем бы ему это не грозило.
– Пусть они получат двойную плату, – не сдавался он. – Разве они не достойны ее больше других? Больше тех, кто сбежал вслед за Корвином!
Барон одобрительно усмехнулся. Туча, грозившая извергнуть громы и молнии, сбежала с его лица. Он еще раз с презрением заглянул в сундучок и, прежде чем захлопнуть крышку, стянул с руки латную перчатку, и вынул прилагавшийся к флоринам перстень.
– Это справедливо, – согласился он и, мгновенно приняв решение, протянул перстень сыну. – Твоя плата за кровь! С остальными рассчитаешься в Доллахваре.
Однако небольшой спор отвлек всеобщее внимание от Корнелия, по-прежнему низко склонившегося перед лошадью барона.
– Дядя! – с отчаянием обреченного, уже понимая, что ему не суждено выполнить поручение и добиться успеха, взмолился он. – Я должен вернуться и передать твой отказ его величеству!
Барон с недоумением опустил глаза к коленопреклоненной фигуре.
– Я бы послал ему в качестве отказа твою голову, – надменно заметил он. – Но боюсь, от моего красноречия его величество может упасть в обморок!
Он дождался, когда стихнет смех и приказал, едва кивнув своим людям на племянника:
– Переодеть его в рясу и приставить к обозу с ранеными, – он пристально посмотрел в глаза племянника и добавил: – А ты запомни: с этой минуты ты дал обет молчания. Откроешь рот исключительно по моему приказу, иначе я вырву тебе язык. Я позже решу, как с тобой поступить.
Корнелия подняли. Он с трудом, поддерживаемый под руки, шатающейся походкой поплелся в сторону повозок. Только сейчас, провожая его взглядом, Гораций Доллах заметил, что невдалеке за всем происходящим внимательно наблюдает Конрад Лайбах. Лекарь встретился глазами с Гором и едва заметным движением покачал головой, приказывая не следовать за братом, сам же решительно направился к барону, поманив за собой и Гора. Воины уже разошлись, чтобы продолжить путь после временной остановки. По приказу Горация арьергард разъехался, чтобы рассредоточиться по холмам.
– Гербард, – тихо позвал лекарь, как всегда в важные минуты обращаясь к старшему Доллаху по имени.
Тот немедля склонился в седле, чтобы выслушать предназначенные исключительно для его ушей слова. Правой рукой Конрад словно бы невзначай потрепал по холке хозяйского коня. Но взгляд барона на секунду задержался на этой руке, украшенной необычно дорогим для простого лекаря кольцом.
– Я все видел, страж, – едва слышно признался Конрад.
Барон кивнул и спросил:
– Ты всех запомнил?
– Конечно. Я все сделаю.
– И как можно скорее.
Гор решительно вскинул глаза на отца:
– Позволь мне допросить Корнелия.
– Не сейчас, – отрезал барон. – У нас и так слишком много лишних ушей и глаз.
– Но вдруг мы обвинили его несправедливо? Я должен узнать о медальоне Мартина! Возможно, брат прикрывает не свою ложь!
Барон резко выпрямился в седле.
– Да плевать мне на его ложь! – отрезал он. – Я и не ждал от него исповеди. Приди в разум, Гор! Ты уже дважды видел его наваждения! Так пойми, наконец, что это значит! Он уже овладел даром. Он сознательно скрывал это. Сегодня, когда его страх оказался сильнее хитрости, чужеродный дар вырвался наружу. Он знает, что выдал себя с головой. Тебе придется осознать, наконец, кто он есть на самом деле!
Глава 3. След в темноте
За пару часов после того, как отряд вновь тронулся в путь, Конрад Лайбах успел поговорить с каждым, кто вольно или невольно оказался свидетелем разыгравшейся сцены. Впрочем, слова, которые он говорил, не имели к случившемуся никакого отношения. Кого-то он расспрашивал о самочувствии и состоянии ран, кому-то налил укрепляющего отвара из своих запасов, младшему оруженосцу просто отвесил подзатыльник, чтобы уши зря не развешивал – не до церемоний! Но результата он добился: мутная убежденность в героизме Корнелия постепенно покидала одурманенное сознание слушателей, сменяясь тошнотворным, как похмелье, прозрением. Отвар, над которым лекарь втайне сотворил проясняющий заговор, работал безотказно. И когда солнце закатилось за очередную гору, в лагере барона не осталось и следа от развеянного наваждения.
Последние сомнения Конрад питал только в отношении Горация Доллаха, с которого не спускал глаз. Тот несколько раз отлучался на разведку с арьергардом, и всякий раз, возвращаясь, неизменно пытался приблизиться к лекарской повозке, возле которой иногда мелькала грязно-серая ряса Корнелия. Но лекарь был начеку. И едва отряд принялся за обустройство ночлега, а у Горация Доллаха впервые за день появилось свободное время, Конрад отвел его в сторону.
Многих удивляла та вольность, с которой Конрад Лайбах с молчаливого соизволения барона обращался с младшими членами семейства Доллахов, а в редких случаях – и с самим бароном. Вольность эта была чем-то сродни той, что имели при дворах знатных вельмож шуты. Их злой смех ценился зачастую дороже сладкой лести. Разница состояла в том, что Конрад Лайбах шутом не был. Он был наставником. И хотя его магический дар сильно уступал по силе леденящим способностям Доллахов, на чьем гербе восстающий василиск с копьем красовался вовсе не ради геральдической красоты, Конрад Лайбах в учении своим одаренным послушникам спуску не давал. Власть его хранилась в тайне, как и сама его должность, не имевшая ничего общего со склянками и порошками целителя. Единственный видимый ее атрибут – золотой перстень с крупным дымчатым алмазом, окруженным двенадцатью более мелкими камушками, время от времени украшал руку Конрада. Второе такое же кольцо носил сам барон. Конрад Лайбах был стражем магического круга.
С его точки зрения, ни меч в руке, ни тень могилы не являлись оправданием перерыва на пути учеников к тайному знанию. Поэтому спешившийся Гораций Доллах без всякого предупреждения был подвергнут экзаменации, дабы его пытливый ум был занят вопросами, на которые можно получить ответы, вместо тех, на которые ответы пока получить нельзя.
– Существует два вида миров, а именно, элементарный, он же здешнесущный, и вечный, он же неизменный. Но оба они суть одно. Каждый мир управляется своим высшим и получает силу свою из другого, – безапелляционно начал Конрад и тут же приказал: – Продолжай!
Текст трактата надлежало заучить наизусть. Гор прекрасно понимал, от чего его пытаются отвлечь.
– Сила эта открывается нам в ангелах и демонах, – обреченно подхватил он, – в небесах и безднах, в звездах сияющих и погасших, в животных и растениях, в металлах и камнях, ибо все эти сущности сотворены, чтобы мы ими пользовались. Вот почему маги не без основания верят, что мы можем естественно проникать в каждый из этих миров и пребывать в них повсюду, от начальных врат до самых дальних пределов.
Он остановился, но Конрад тут же напомнил:
– Но лишь избранным…
– Но лишь избранным стражам, воспринявшим власть свою от хранителя врат, доверено блюсти границу магического круга, отворяющего путь между мирами, ограждая его от скверны.
– От скверны! – сделав ударение на слове, напомнил Конрад, – Очень рекомендую подумать над этим.
– Я весь день над этим думаю, – твердо подтвердил Гор. – И не понимаю, зачем? Я не могу поверить…
– Верить, – резко оборвал его лекарь, – нужно в церкви! В круге тебе придется знать. И ты уже знаешь, раз сам дважды смог прервать наваждение.
– Я хочу его допросить!
– И что ты сделаешь, если он рассмеется тебе в лицо?
Гор выразительно посмотрел на Конрада.
Тот прыснул, поддразнивая своего ученика.
– Ты хоть раз пытал человека? – язвительно поинтересовался он, прекрасно зная ответ. – Так поверь тому, кто в этом участвовал: не стоит тебе вмешиваться. У тебя нет власти спрашивать. Если ты наденешь кольцо стража… Нет, так: когда ты наденешь кольцо стража, ты получишь возможность взыскивать с одаренных их долги, карать и миловать по закону круга. А сейчас потерпи. Пока это не твоего ума дело. Ты не имеешь права голоса.
Шатер барона Доллаха в этот раз предусмотрительно установили подальше от остальных. Ночной совет предстояло держать втайне. Пока барон лично проверял распределение ночных караулов, измученный ожиданием и сомнением Гораций Доллах, успевший избавиться от походных лат, мерял шагами небольшое пространство между походной кроватью отца и накрытым для позднего ужина столом. Голодный, как волк, Конрад, которому ни чума, ни война не способны были испортить сон и аппетит, неодобрительно наблюдал за своим учеником, не рискуя приступить к трапезе без хозяина шатра.
– Хватит суетиться, Гор! – недовольно буркнул лекарь, пытаясь как-то прервать мелькание ученика перед своими глазами. – Отцу это не понравится.
Гораций Доллах обернулся, чтобы продолжить прерванный разговор.
– Мартин был моим оруженосцем. Я имею право знать, почему он погиб, изображая из себя Корнелия. Если Корнелий не скажет правды…
Конрад отмахнулся.
– Кому, кроме тебя, нужна его правда? – риторически поинтересовался он. – Успокойся! Гербард не станет его пытать. И так все предельно ясно.
Полог шатра распахнулся, и барон шагнул внутрь. Последние слова лекаря он явно хорошо расслышал.
– Ясно, да не всё! – недовольно провозгласил старший Доллах, жестом подзывая сына, чтобы тот помог ему снять доспех. – Но эту тайну его мнимый отец унес с собой в могилу. Давай, Конрад, напряги память! Ты лучше многих знал о делах моего покойного брата. Чей грех он решил прикрыть, выдав это отродье за своего бастарда? Кому он так задолжал? Я принял мальчишку, дал ему наше имя, растил его вместе со своими сыновьями, и богом клянусь, все это время был к нему не менее требователен, чем к своим детям.
– Отец, – взмолился Гор. – Позволь мне допросить Корнелия. Мартин был моим оруженосцем. Если в его смерти замешан мой брат…
– Нет, – резко отрезал отец. – Ты совершенно не о том думаешь! Подумай лучше над тем, что Корнель – не твой брат! И ему об этом стало известно раньше, чем тебе. Раньше, чем всем нам.
Он обернулся к Конраду.
– Как думаешь, насколько сильный у него дар?
Тот утвердительно кивнул головой.
– Достаточно сильный, чтобы внушить желаемое сразу нескольким людям. Причем так, чтобы наваждение держалось без подпитки несколько часов. Сегодняшнее проявление, конечно, бессознательное, но по уровню воздействия ясно, что далеко не первое.
Гор, быстро и умело раскладывавший на походной скамье железное облачение отца, оглянулся на говоривших. Сами того не замечая, они теперь именовали брата укороченным, простонародным именем «Корнель» вместо благородного «Корнелия», и это не было случайной оговоркой.
Отец повернулся к Гору:
–Теперь ты! Ты ближе всех находился к сердцевине первого наваждения. С момента обороны знамени к тому времени прошло часов пять.
Гор кивнул:
– Без лунного камня наваждение на расстоянии не продержалось бы так долго. Способ наваждения, конечно, разный, но источник – один. Наваждение было сильным. Оно сохранялось, пока Мартин и его силы питали лунный камень. Но Мартин уже умирал. И когда я…, – Гор на секунду запнулся, но продолжил, – когда я освободил душу Мартина, связь лунного камня с источником наваждения прервалась.
Барон криво усмехнулся и продолжил мысль сына, которую тот не высказал:
– Благодаря лунному камню Корнель точно знал, что Мартин мертв. Что же ты хочешь у него спросить? Если бы успех был на нашей стороне, трусливый мерзавец сам развеял бы наваждение и предстал перед всеми героем, достойным золотых шпор. Ну а когда фортуна отвернулась от нас, он выдумал несуществующий приказ, зная, что мертвый не сможет опровергнуть его слов. То наваждение было тщательно спланированным, а вот сегодняшнее он сотворил со страху, не удержав в узде собственный дар. Как только ты подвергнешь его допросу и припрешь к стенке, он, вероятно, сделает то же самое. Он еще плохо контролирует себя.
Конрад с досадой постучал кулаком по своему лбу.
– Я ведь у меня были подозрения! Чтобы у нас в семье к двадцати годам дар никак не проявлялся? Но я думал, что из-за дурной крови матери его наследственный дар слаб и он стыдится его проявлять. Но я не посмел подозревать, что Корнель скрывает чужеродную одаренность. Mea culpa1[10]!
– Но разве он не мог унаследовать второй дар по женской линии, – осторожно предположил Гор.
– Не мог, – покачал головой Конрад.
– Почему? Кем была его мать? Он никогда о ней не рассказывал, словно ее не было вовсе.
Барон брезгливо поморщился, но ответил:
– У нее даже фамилии не было. Мария из Темеша. Мой брат об этом не слишком-то распространялся. В его браке не было детей, но я думал, что с появлением законного наследника он сам разберется с этой мелкой неприятностью. А пока он пристроил эту простолюдинку прачкой в наш городской дом в Литультофе, чтобы держать единственного сына под присмотром. Когда она умерла, он привез ребенка в родовой замок. Сколько вам тогда обоим было? Семь?
– Восемь, – автоматически поправил Гор, – Почему вы уверены, что у него только один наследственный дар? Конрад, ты сам учил: это редкость, когда дар проявляется в каждом поколении, как в нашей семье, а не черед одно. Его мать не обязательно сама была одарена.
– Нет, Гор, – с удрученной улыбкой возразил лекарь. – Дар, передающийся по женской линии, в мужчинах рода проявляется гораздо слабее. И наоборот: дар, наследуемый по мужской, в женском теле воплощается хуже. Твои сестры, например, никого не убьют взглядом. Остановить смогут, но лишить жизни – никогда.
– Мне нужно решить, как с ним поступить после содеянного. – Барон задумчиво смотрел на кубок, зажатый в руке, словно в вине крылся ответ. – Я не могу допустить такого позора для семьи. Это заденет нашу честь. Иметь бастарда – это одно, но признать бастардом чужого ребенка и выставить Доллаха рогоносцем, обманутым простолюдинкой – такого посрамления роду я не допущу. Я был слишком снисходителен к покойному брату, и вот расплата!
– Разве мы будем судить Корнелия за то, что он бастард? – Гораций Доллах резко остановился перед отцом.
– Нет, мы будем судить его за то, что он трус.
– Я все-таки хочу допросить его. Он виновен в смерти Мартина…
– Да успокойся ты, наконец! Хватит думать о Мартине! – Барон привстал, его тяжелая рука опустилась на плечо Гора. Он силой усадил сына на скамью. – Мартин погиб на поле боя, защищая знамя и честь Доллахов. Чья бы личина не была на нем в тот момент, он пал от рук врагов. Клянусь, если бы Корнель оказался на его месте, я бы оплакал его как родича и упокоил в родовом склепе, несмотря на происхождение.
Лекарь задумчиво потер переносицу.
– С родовым даром или без него, долг Корнеля служить Доллахам. Кругу же подчиняется наследник любого дара. Кровь одаренного слишком ценна, чтобы ею разбрасываться. За свой проступок он должен быть подвергнут наказанию. Но я сомневаюсь, что у него хватит духу восстановить свою честь в бою. Так что я одобряю твое решение, Гербард: сутана подходит ему лучше, чем кольчуга. От служителя церкви никто не станет ждать военной доблести. А его дар больше пригодится для проповеди. К тому же если Корнель примет духовное имя, его связь с Доллахами перестанет слишком бросаться в глаза. Ты поддержишь его деньгами, и при должном покровительстве он сможет сделать церковную карьеру.
Барон кивнул.
– Ты прав, из дома его лучше отослать. Но за ним нужно приглядывать. Я напишу нашему высокопреосвященству Иоганну в Веспрем.
– Епископу Веспремскому? – переспросил лекарь, – А почему не в Грац? Впрочем, ты прав – лучше отослать подальше. Это хорошее решение. Я видел Иоганна раза три, один раз – во время мессы. У него сильный, а главное – схожий дар убеждения. Корнелю будет, у кого поучиться.
– Я посылаю его в Веспрем не только ради учебы. Я хочу заручиться гарантиями в выборе стороны. Иоганн всегда проявлял лояльность, если не сказать, преданность имперской короне. А по возвращении нам придется иметь дело с наследником императора. Матиаша еще не успели предать земле, а Максимилиан уже собирает войска. Он предъявит свои права на венгерский трон по венскому договору2[11] Фридриха. Будь у Матиаша законный наследник, этого бы не случилось. Но после проигранной битвы у бастарда Яноша нет больше надежд удержать корону.
– По договору, если Матиаш умер без законного сына, корона переходит к Максимилиану? – уточнил внимательно слушавший отца Гор.
– И Фридрих потребует своё, – кивнул барон. – Максимилиан – законный наследник императора, эрцгерцог Австрии, король Германии. Он никогда не простит покойному Матиашу, что тот оставил его без австрийских земель с одним голым титулом. Если он будет действовать последовательно, то начнет со своей столицы и только потом двинется на юг, в Штирию. Бастард Корвин не заплатит гарнизонам крепостей на завоеванных землях, а значит, их сопротивление будет недолгим. Так что чем скорее мы окажемся в Доллахваре, тем лучше. Хорошо, что император Фридрих отошел от дел. Говорят, Максимилиан куда гибче и осмотрительнее своего отца. Теперь нам придется иметь дело с ним и его сторонниками.
Гораций Доллах вскинул глаза на отца.
– Ты хочешь продемонстрировать лояльность, посылая Корнелия в качестве заложника в Веспрем?
– Именно. Не сомневаюсь, что епископ Веспремский последует своей склонности и признает королем Максимилиана.
– Может, выгоднее предложить в заложники меня?
– Ты поедешь проявлять лояльность в другое место. Дело Корнеля теперь – молитва, твое же – по-прежнему война.
– Не слишком ли быстро мы проявим лояльность императору?
– Не слишком, – фыркнул барон. – Дай бог нам вообще успеть. В венгерских землях нынче на одну корону приходится четыре головы, но голова Максимилиана из них, пожалуй, самая хитрая. Пока остальные будут доказывать друг другу, у кого больше прав на престол, он приберет назад земли, которые с таким усилием отобрал у империи Матиаш. Поверь моему опыту, Вена сама откроет ворота императору. А вслед за ней и остальные.
Гораций Доллах задумчиво вертел в пальцах отцовский подарок – кольцо с тремя разноцветными камнями, плату за кровь. Рассмотреть украшение он не успел, но, боясь потерять, повесил его на одну цепочку рядом с другим перстнем: золотой родовой печатью, доверенной ему отцом в походе в отсутствие писца и нотария3[12].
– Максимилиан соберет войско в Инсбруке? Мне кажется, нам нет смысла идти ему навстречу, чтобы потом возвращаться назад. Это лишний ход, который отнимет время и силы, но мало что даст в результате, – словно рассуждая вслух, произнес Гор. – Не лучше ли для демонстрации лояльности обеспечить порядок в собственных землях? Гарнизоны Матиаша, которым не заплатили, сразу примутся за грабежи. Если уже не принялись. Вернуть контроль над замками и дорогами и обеспечить поступление налогов важнее показного бряцания оружием. А какие налоги император соберет с разоренных земель?
Барон впервые за вечер улыбнулся и с нескрываемой гордостью похлопал сына по плечу.
– Конрад, – позвал он. – Возьми из казны, сколько пожелаешь.
Конрад подозрительно прищурился.
– Что за внезапная щедрость? – поинтересовался он.
– Ты хорошо обучил мне сына. Я выражаю благодарность.
– Умного учить легко, – небрежно заметил лекарь. – Дурака же – бесполезно.
Гораций Доллах решительно поднялся.
– Отец, я еще раз прошу разрешения допросить Корнелия, – заявил он. – Он виновен, но мы должны его выслушать.
Конрад в сердцах сплюнул.
– Прости, Гербард, но выбить из твоего сына наследственное упрямство мне не по силам. Ему не терпится услышать очередное вранье. Пусть уже пойдет. Заодно и приговор передаст.
Барон с неохотой махнул рукой.
– Я благодарю бога, что он удержал меня от решения посвятить Корнеля в рыцари перед сражением. С оруженосца спросу меньше. Определи его на самые грязные работы при лазарете, Конрад. Пусть привыкает к смирению и послушанию. Я бы его высек, но боюсь, он начнет изображать немощного, тебе его еще лечить придется. Еду пусть принимает вместе со слугами. И купи ему в ближайшей деревне осла.
Гор молча выслушал приговор.
– Хочешь что-то добавить? – поинтересовался отец.
Сын отрицательно покачал головой и направился к выходу, но в этот момент полог шатра резко распахнулся и Гор нос к носу столкнулся с капитаном ночного караула.
– Мой господин!
В голосе капитана сквозила озабоченность. Он быстро оглядел присутствующих, убеждаясь в отсутствии посторонних, и доложил:
– Примерно час назад лагерь покинули двое: пленник Кинижи и ваш племянник. Я проверял ночные караулы и один из часовых вызвал подозрение: разговаривал, как в полусне, на вопросы отвечал вяло, еду, которую ему доставили, не тронул. Палатка Кинижи пуста. Похлебку разносил молодой господин Корнелий. Все лошади на месте – ушли пешими. Вероятно, вместе, так как все остальные дозорные ничего не заметили. Вооружены или нет, сказать не могу. Оружие и броню могли взять в обозе. Проверять пропажу смысла не вижу, только время потеряем.
Конрад демонстративно прикрыл глаза рукой.
– Дурак! – выдохнул он.
Гор уже застегивал на поясе перевязь с ножнами.
– Не такой уж он и дурак, – заметил он. – Небо еще с вечера затянуло. Ночью будет дождь. След может смыть. Я найду и верну их.
Барон кивнул.
– Выдели ему пятерых, – приказал он капитану.