Перстень Святителя Зиновия и тайна отеля "Гранд Брианц"

Барон Доллах скривился.

– Мне некогда стоять в череде просителей, – со злостью произнёс он. – Со своими долгами я разберусь, не входя в город!

Он развернулся к своему отряду и приказал:

– Расправьте знамена! Барон Доллах идет к Печу, чтобы взыскать долг чести!

Отряд отсалютовал Берталану Драгфи и, вздымая пыль, устремился прочь.

Под стены укрепленного и подготовленного к длительной обороне Печа барон Доллах подошел спустя пару часов. Их заметили. При виде алого стяга с черным василиском, сжимающим в лапах копье, рядом с которым не развивалось привычное полосатое знамя с вороном – символом рода Корвина, дозорные на башнях не поспешили распахнуть ворота и впустить прибывших внутрь, гадая, кто перед ними – друзья или враги. Малочисленный отряд сам по себе не представлял угрозы. Но город уже замер в ожидании грядущей осады и с подозрением встречал поредевшие, разобщенные и озлобленные после проигранного сражения черные войска.

Капитан дозора был спешно вызван на восточную башню, чтобы вступить с прибывшими в переговоры. Впрочем, стоило ему узнать знамя и шлем предводителя отряда, украшенный баронской короной, он с облегчением высунулся в проем между зубцами стены и прокричал:

– Капитан Хаугвитц приветствует барона Доллаха!

Но его слова остались без ответа.

Тем временем один из оруженосцев отряда вытащил и зацепил на конце рыцарского копья всадника знакомое полотнище Черной армии с арпадскими горизонтальными полосами1[9] и коронованными львами. Оно вяло затрепетало на ветру. Повинуясь жесту барона, всадник выехал вперед и опустил древко со знаменем к самой земле.

Хаугвитц прищурился, пытаясь рассмотреть какие-то незамеченные им детали. Он еще не понимал, что означает происходящее действие.

– У вас кто-то погиб? – прокричал он, принимая склоненный стяг за выражение скорби.

Барон отдал шлем оруженосцу и поднял к Хаугвицу мрачное лицо.

– Нет, это у вас на поле у горы Чонт умер неудавшийся король! – с презрением ответил он, – Удивлен, что ваши знамена не приспущены!

Хаугвитц с беспокойством оглянулся на своих солдат, прислушивающихся к каждому слову. Боевой дух после проигранной битвы и без того упал.

– Лошадь мне! – резко приказал он, – И открыть ворота!

Через пару минут одинокий всадник галопом подлетел к низко опущенному знамени. Прибывший отряд все еще находился в прямой видимости солдат гарнизона, сгрудившихся у зубцов башни, чтобы лучше рассмотреть подробности, но слышать переговоры они больше не могли.

– Что ты устраиваешь, Доллах? – в голосе Хаугвитца звучал гнев. – Мне нужно удержать город, а ты кричишь на весь мир о смерти короля?

– Может, ты хочешь, чтобы я на весь мир кричал о чести, что скончалась вместе с ним? – язвительно поинтересовался барон.

Хаугвиц потянулся за мечом. Повинуясь жесту командира, аркебузиры на башне навели стволы на всадников.

Барон с презрением обвел взглядом ощетинившиеся оружием зубцы башни.

–Успокойся, Йохан! – невозмутимо посоветовал он, обращаясь к Хаугвитцу по имени. – Ты меня хорошо знаешь. Я не собираюсь штурмовать твой город. Я лишь прошу тебя принять опозоренное знамя и передать Яношу Корвину, что род Доллахов слишком ценит свою честь, чтобы служить полководцу, трусливо сбежавшему с поля боя, пока его солдаты сражались во имя его победы.

Гораций Доллах, ближе всех стоящий к Хаугвитцу, слегка тряхнул опущенным копьем и знамя, соскользнув с заостренного наконечника, упало под ноги чужого коня. Хаугвитц натянул поводья, заставив свою лошадь попятиться, чтобы она не наступила на стяг.

– Подними знамя, Доллах! – выдохнул он.

– Не я его опозорил, – заметил барон. – Не мне и поднимать. Прими мои извинения, Йохан. Мне жаль, что именно тебе выпал незавидный жребий выслушать хулу, предназначенную молодому Корвину. Ты мой брат по оружию, и я не хотел тебя унизить. Но я дам тебе совет, который сам недавно получил уже дважды: не служи трусу. Добром это не кончится.

Он развернулся, подставив Хаугвитцу незащищенную спину, и медленно, с достоинством поехал прочь, без единого выстрела уводя из-под стен города отряд, чье не опущенное в бою знамя внушало невольное уважение даже врагам.

Войско с обозом движется медленно. Конрад Лайбах, полевой хирург барона Доллаха, требовал частых остановок, чтобы дать отдохнуть раненным, а иногда – похоронить умерших. Редкий дар исцеления, столь ценимый семейством Доллахов, позволял лекарю совершенно не бояться их испепеляющего взгляда, способного превратить в камень все живое. В мирное время обычная бесцеремонность этого энергичного старикана не выходила за рамки ругани с казначеем о закупках бинтов и крепкого вина. Лишь единожды он явился к барону с требованием приобрести для него лечебник на латыни, стоимостью сравнимый с добротным городским домом, и не покинул главной залы в родовом Доллахваре, пока барон, желая, наконец, избавиться от его надоедливого присутствия, не согласился. Но в походе старикашка Конрад превращался в исчадие медицины и командовал своей лазаретной повозкой с религиозным фанатизмом святых Косьмы и Домиана2[10], вместе взятых. Раны Горация Доллаха он счел обычными, а значит, не заслуживающими большого внимания, четырехгранный наконечник стрелы, пробивший сочленение доспеха и застрявший в теле старшего Доллаха, извлек без всякого соболезнования. Когда Конрад возился с израненными телами, ему было глубоко безразлично, кому именно они принадлежат: титулованной знати или свинопасам. В этот момент он соглашался различать только живых и мертвых.

Он имел довольно слабый магический дар, но за долгие годы научился виртуозно прятать от непосвященных свои исцеляющие заговоры за добротным лекарским ремеслом. Для сына простого аптекаря Конрад из Лайбаха сделал просто головокружительную карьеру, отправившись учиться в Венецию, умудрился повоевать против османов, посидеть в качестве гарнизонного хирурга в осаде Шкодера3[11], научился извлекать не только стрелы, но и пули, обрабатывать огнестрельные раны и смотреть на жизнь и смерть одинаково бесстрашно. Он был опытным травником, знавал и яды. Но главное: он умел заговаривать боль при ампутациях, а от его крепкого словца раны затягивались быстрее обычного.

Всадники ехали неспешным шагом. Дозорные возвращались, докладывая, что дорога свободна. Если к Печу сейчас и стягивались подкрепления, то они прибывали с северо-востока и путь на запад был открыт. Холмистая местность замедляла и без того медленное движение отряда, но она же делала его более безопасным. Конный арьергард, прикрывавший отход, взбирался на возвышенности. Оттуда петляющий тракт просматривался как на ладони, и в случае опасности дозор мог дать сигнал остальным. Но их никто не преследовал.

Одинокого всадника, галопом несущегося по дороге вслед уходящему отряду, первым заметил Гораций Доллах, сменивший командира арьергарда. Он до боли в глазах вгляделся вдаль, но расстояние было слишком велико. Короткий звук рога предупредил о приближении посыльного. Арьергард вернулся на дорогу, чтобы встретить прибывшего и узнать последние новости из оставленного позади города. Бригантину4[12] и легкий шлем посланца покрывала дорожная пыль, но вблизи уже были видны геральдические цвета Корвинов на богато расшитом плаще.

Всадник издалека отсалютовал барону, и сердце Гора, успевшего занять свое место подле отца, пропустило удар. Он узнал посланца до того, как тот снял шлем и откинул капюшон. Несколько человек из отряда тоже повернули коней и в изумлении окружили прибывшего, который спрыгнул с коня и почтительно опустился перед бароном на одно колено. Глаза старшего Доллаха хищно вспыхнули.

– Дядя! – начал прибывший и вдруг замер на полуслове.

Гор кинулся наперерез, чтобы заслонить брата, но не успел. Отец остановил его резким жестом руки. Ослушаться приказа сейчас было бы равносильно бунту.

В тяжелом молчании барон Доллах изучал коленопреклоненного племянника. Новая дорогая бригантина, наверное, еще ни разу не побывала в бою. Щегольской плащ, расшитый королевскими геральдическими символами, тоже лучился новизной. Чистые темно-русые волосы, несмотря на быструю скачку, еще хранили следы завивки. На молодом лице не было не то, что царапины, но даже тени следа от переживаний минувшего сражения. Только светлые глаза, такие непохожие на глаза Доллахов, беспокойно метались между бароном и Гором, не успевшим прийти на помощь.

– Как ты посмел? – слишком тихо, отчего еще более угрожающе, поинтересовался барон.

– Дядя! – Корнелий Доллах вскинул подбородок, чтобы лучше было видно его искренне удивленное лицо. – В чем моя вина?

Корнелий бросил быстрый взгляд на Гора, словно ждал от него поддержки, так же стремительно обвел взглядом обступивших его всадников. Барон медленно потянул из ножен свой меч.

– Неужто ты думал, что я помилую труса, будь на нем хоть герб самого Папы Римского?

На лице племянника вспыхнула паника, но двинуться он не мог. Его лицо исказилось, глаза еще стремительнее заметались в попытках найти поддержку.

– Дядя! – вскричал он. – Что я сделал? Я лишь выполнял приказ!

– Кто же приказал тебе покинуть поле боя?

Корнелий замялся лишь на секунду, но этого краткого мига Горацию Доллаху хватило, чтобы все понять. Он словно знал, что сейчас услышит.

– Мартин, – в отчаянье признался Корнелий. – Это Мартин! Он послал меня за подмогой к королю!

Гор дернулся, как от ожидаемой пощечины. Прозвучавшее оправдание само по себе было нелепым, но знакомая волна едва различимого дребезжания тонкой струны, последовавшая вслед за ним, ударила по ушам сильнее грома. Если бы Корнелий успел в этот момент взглянуть в лицо брата, он бы все понял. Но парализованный страхом, он не мог оторвать взгляда от острия меча, направленного на него.

– С каких пор ты подчиняешься оруженосцу? – холодно спросил барон.

Труса всегда выдает скорость речи. И Корнелий заговорил быстро и сбивчиво:

– Но дядя, я думал, что приказ исходит от вас или от брата! Я сражался, как подобает рыцарю! Я до самого последнего приказа оборонял знамя и не покинул его, когда убили нашего знаменосца! – некоторые всадники при этих словах закивали головами, подтверждая услышанное, и это подбодрило говорившего. – Я не дал флагу упасть! Я держался из последних сил! Позовите Мартина! Пусть он скажет, зачем он послал меня за помощью, если сам не получал такого приказа! Пусть он скажет! Где он?

Гору отчаянно хотелось заткнуть уши. Звон мерзкой струны, невыносимый и тошнотворный, но слышимый, казалось, только ему одному, теперь заполнил все вокруг. Он проникал под кожу, зудел в висках, туманил глаза, перед которыми навязчиво вставала картина героической обороны знамени на вершине холма: мелькание оружия в яростных атаках, нечеловеческие усилия знаменосца удержать валящееся из рук древко. Лишь одна деталь выдавала творящуюся ложь! Нарисованная картина была создана памятью и воображением того, кто видел схватку у знамени со стороны!

Но поддавшиеся наваждению слушатели уже охотно кивали головами, вспоминая то, что было и то, чего не было: яростные удары закованного в латы рыцаря, наповал сражающего врагов; гордо реющее над схваткой багровое полотнище с василиском – символом рода. Кто-то в отчаянной попытке скрыть правду все сильнее натягивал струну, что могла лопнуть в любой момент, и Гор лишь приблизил этот миг.

Он шагнул вперед – и перед лицом Корнелия вспыхнул и закачался на разорванной цепочке медальон с лунным камнем, который Гор держал перед ним на вытянутой руке.

– Мартин мертв, – тихо произнес Гораций Доллах.

Струна отчаянно взвизгнула и, наконец, лопнула!

Корнелий дернулся, последние слова оправданий, готовые сорваться с его губ, вышли плаксивым хрипом. Он с трудом оторвал взгляд от медальона и поднял глаза на Гора. Все было кончено – он был раскрыт! Ужас и мольба вспыхнули на его лице, совсем как в детстве, когда в ожидании расплаты за проделки, он выпрашивал помощь брата, разделявшего с ним тяжесть наказания. Оставалась еще слабая надежда, что никто, кроме Горация Доллаха, не понял происходящего. И пока брат будет разбираться с тем, что случилось с оруженосцем, он, Корнелий, успеет убедить не выдавать себя, успеет хотя бы уехать и вернуться в Печ, под защиту будущего короля. Покровительство монарха обеспечит ему безопасность! Главное, успеть вернуться! Любой ценой вырваться из-под власти старшего Доллаха, чей меч властен над каждым членом рода!

– Отойди! – раздался из-за спины Гора приказ отца.

Гораций Доллах медленно сделал шаг в сторону, не спуская глаз с Корнелия.

Пристальный взгляд барона тоже уперся в племянника, по-прежнему стоявшего на коленях, и этот взгляд не сулил ничего хорошего. Но совершенно неожиданно вместо немедленной кары последовал вопрос:

– Что тебе приказал Корвин?

В глазах Корнелия вспыхнула надежда. Дядя не рискнет тронуть посланника, если сочтет предложение короля выгодным! У него остался последний козырь, который может спасти ему жизнь.

– Дядя, король Янош послал меня к вам, чтобы вручить вам знамя главнокомандующего Черной армии! – выдохнул он, кивая на свою седельную сумку, которую один из солдат, повинуясь приказу, бросил ему под колени. – Ваша доблесть была высоко оценена его величеством!

Трясущимися руками Корнелий, к которому вернулась способность двигаться, развернул полосатый стяг. Барон Доллах холодно разглядывал знакомое полотнище так, словно видел его впервые.

– Невелика честь встать под опозоренное трусостью знамя, – равнодушно заметил он. – Такое знамя – лишь обычная тряпка, и место ей – в грязи. А тот, кто бежал с поля боя, не смеет называть себя королём.

Знамя вырвали из рук Корнелия и бросили на землю. Он судорожно сглотнул. Его надежды на удачное завершение порученных ему переговоров стремительно таяли.

– Это не всё! – он схватил сумку и вытащил из нее тяжелый сундучок. – Король посылает также деньги и просит главнокомандующего принять его дар! Здесь четыреста флоринов!

Барон Доллах презрительно фыркнул:

– Он перепутал дар с долгом, – заметил он, наблюдая, как племянник отчаянно пытается открыть крышку, чтобы подкрепить свои слова блеском золота. – Недорого, как я погляжу, он хочет заплатить за свою корону! Даже не знаю, нужен ли нам король по дешевке?

Солдаты одобрительно засмеялись над высокомерной шуткой своего господина.

– Он также предлагает во владение барона Доллаха земли, которые вы, дядя, сможете сами себе выбрать, когда король утвердится на престоле!

Корнелий уже понял, что над ним просто издеваются, но все-таки продолжал говорить. Один из оруженосцев забрал у него сундучок, взломал замок кинжалом и подал барону, сидящему в седле. Тот откинул крышку. Действительно, сундук был набит монетами, поверх которых лежал крупный золотой перстень, украшенный тремя камнями: прозрачным, черным и красным. Некоторое время барон с сомнением смотрел на золото.

– Принять деньги труса – такой же позор, как встать под его знамя, – словно рассуждая вслух, заметил он. – Швырни-ка их на дорогу! – приказал он оруженосцу. – И сообщи, что я отрублю руку любому, кто их подымет.

Все это время стоящий в стороне Гораций Доллах не проронил ни звука, но сейчас неожиданно выступил вперед.

– Отец, я прошу не делать этого!

Барон Доллах с изумлением воззрился на сына, до сих пор никогда не проявлявшего интереса к презренному металлу, но тот твердо и решительно продолжил:

– Если ты не желаешь к ним прикасаться, позволь мне! Эти деньги должны быть розданы вдовам и матерям тех, кто уже не вернется вместе с нами. Это плата за кровь!

Воины вмиг притихли. Оруженосец замер с протянутыми вверх руками, готовый принять из рук барона злополучный сундучок и выполнить только что недопустимо оспоренный приказ.

– Разве я сказал, что мои люди не получат положенной платы?

В голосе отца Гор услышал едва сдерживаемый гнев. Вспыльчивость – родовая черта Доллахов, хорошо известная всем, над кем развивался стяг с изображением василиска, никогда не проявлялась в бою. Напротив, в гуще сражений, когда страх близкой смерти легко превращал людей в неуправляемую толпу, леденящий взгляд Доллахов способен был остановить любую панику. Но стоило опасности миновать, вместе с ней улетучивалось и хваленое полководческое хладнокровие. И в мирной жизни Доллахи превращались в заносчивых, высокомерных властелинов своих земель и замков, чья скорая справедливость была куда страшней иного произвола.

Удивительно при этом было то, что, несмотря на резкий нрав и частые внутрисемейные стычки, за своих Доллахи стояли насмерть, отчего равные им по знатности и богатству не рисковали вступать с ними в ссоры. Благодаря выгодным брачным союзам земли их широко раскинулись по Штирии и Каринтии, о чем гордо повествовал родовой герб с двумя фигурными поясами в виде стенных зубцов. Бароны Доллахи могли легко выставить отряд тяжелой кавалерии численностью не менее двухсот всадников в полном вооружении, не считая оруженосцев и слуг. Однако не спешили по первому требованию любого монарха задействовать все доступные им ресурсы. Мало кто мог призвать на службу их тайную, тщательно оберегаемую от посторонних взглядов силу.

Впрочем, Гору не впервые случалось противостоять непреклонному характеру отца. Самый младший в когда-то большой семье, Гораций Доллах был последней надеждой на продолжение рода, оставившего на полях сражений несколько поколений своих мужчин. Младших сыновей знати обычно готовили к церковной карьере, и участь Гора была предрешена задолго до его рождения. Когда же отец схоронил старшего сына, младший беспрекословно занял место наследника, проявив к мечу не меньше таланта, чем к книге. К двадцати годам Гораций Доллах, шесть лет подававший стремя отцу в качестве оруженосца, был, наконец, посвящен в рыцари перед сражением, стерпел последний увесистый удар по спине и принял золотые шпоры, дал клятву «умножить в предстоящем бою свои силы и добродетели» и сдержал ее, заполучив несколько ранений, которые циничный Конрад счел недостойными для исцеления магией.

Властный характер отца, своей тяжестью способный придавить слабую волю, не загнал Гора в покорное послушание, как это часто бывает с менее стойкими людьми, но напротив, приучил выдерживать любой натиск с тем же хладнокровием, с каким старший Доллах распоряжался на поле брани. Простые воины в отряде отца боялись, а сына – любили.

И сейчас, открыто возразив отцу, Гор готов был упрямо стоять на своём, чем бы ему это не грозило.

– Пусть они получат двойную плату, – не сдавался он. – Разве они не достойны ее больше других? Больше тех, кто сбежал вслед за Корвином!

Барон одобрительно усмехнулся. Туча, грозившая извергнуть громы и молнии, сбежала с его лица. Он еще раз с презрением заглянул в сундучок и, прежде чем захлопнуть крышку, стянул с руки латную перчатку, и вынул прилагавшийся к флоринам перстень.

– Это справедливо, – согласился он и, мгновенно приняв решение, протянул перстень сыну. – Твоя плата за кровь! С остальными рассчитаешься в Доллахваре.

Однако небольшой спор отвлек всеобщее внимание от Корнелия, по-прежнему низко склонившегося перед лошадью барона.

– Дядя! – с отчаянием обреченного, уже понимая, что ему не суждено выполнить поручение и добиться успеха, взмолился он. – Я должен вернуться и передать твой отказ его величеству!

Барон с недоумением опустил глаза к коленопреклоненной фигуре.

– Я бы послал ему в качестве отказа твою голову, – надменно заметил он. – Но боюсь, от моего красноречия его величество может упасть в обморок!

Он дождался, когда стихнет смех и приказал, едва кивнув своим людям на племянника:

– Переодеть его в рясу и приставить к обозу с ранеными, – он пристально посмотрел в глаза племянника и добавил: – А ты запомни: с этой минуты ты дал обет молчания. Откроешь рот исключительно по моему приказу, иначе я вырву тебе язык. Я позже решу, как с тобой поступить.

Корнелия подняли. Он с трудом, поддерживаемый под руки, шатающейся походкой поплелся в сторону повозок. Только сейчас, провожая его взглядом, Гораций Доллах заметил, что невдалеке за всем происходящим внимательно наблюдает Конрад Лайбах. Лекарь встретился глазами с Гором и едва заметным движением покачал головой, приказывая не следовать за братом, сам же решительно направился к барону, поманив за собой и Гора. Воины уже разошлись, чтобы продолжить путь после временной остановки. По приказу Горация арьергард разъехался, чтобы рассредоточиться по холмам.

– Гербард, – тихо позвал лекарь, как всегда в важные минуты обращаясь к старшему Доллаху по имени.

Тот немедля склонился в седле, чтобы выслушать предназначенные исключительно для его ушей слова. Правой рукой Конрад словно бы невзначай потрепал по холке хозяйского коня. Но взгляд барона на секунду задержался на этой руке, украшенной необычно дорогим для простого лекаря кольцом.

– Я все видел, страж, – едва слышно признался Конрад.

Барон кивнул и спросил:

– Ты всех запомнил?

– Конечно. Я все сделаю.

– И как можно скорее.

Гор решительно вскинул глаза на отца:

– Позволь мне допросить Корнелия.

– Не сейчас, – отрезал барон. – У нас и так слишком много лишних ушей и глаз.

– Но вдруг мы обвинили его несправедливо? Я должен узнать о медальоне Мартина! Возможно, брат прикрывает не свою ложь!

Барон резко выпрямился в седле.

– Да плевать мне на его ложь! – отрезал он. – Я и не ждал от него исповеди. Приди в разум, Гор! Ты уже дважды видел его наваждения! Так пойми, наконец, что это значит! Он уже овладел даром. Он сознательно скрывал это. Сегодня, когда его страх оказался сильнее хитрости, чужеродный дар вырвался наружу. Он знает, что выдал себя с головой. Тебе придется осознать, наконец, кто он есть на самом деле!

Примечания