Стальное братство. Курская дуга.

Дымы поставили с гребня минами. Дым в жару стелился низко и держался плохо, но и того, что было, хватило: последние восемьсот метров прошли почти без потерь.

Последним из русла уходил Кузов, и уходил задним ходом, ведя огонь.

Последние двести метров до гребня Родин запомнил хуже всего.

Он стоял в люке по плечи, потому что смотреть в приборы было уже нечем — их залепило, — и видел скат снизу вверх, с той стороны, с какой не видел никогда: длинный, ровный, чёрно-жёлтый, весь в воронках и в дымящих остовах. Машин на нём стояло много. Он попробовал сосчитать и бросил на четырнадцатой, потому что часть из них была немецкая, вчерашняя, а часть — своя, сегодняшняя, и различить их отсюда, в дыму, было нельзя.

За гребнем пахло по-другому. Там пахло просто землёй и полынью, как две недели назад.

Это оказалось хуже всего: перевалить гребень и обнаружить, что в трёхстах метрах от того, что было внизу, воздух чистый и день обыкновенный.

На исходную рота вернулась в двенадцать ноль пять.

Она вернулась в составе шести машин, из которых на ходу были пять.

Сгорело три: машина Ерохина, машина третьего взвода в русле и одна из первого, которую он даже не видел, — она осталась стоять на скате, на середине, и горела до вечера, и по ней ориентировались, как раньше по трубе.

Погибших было одиннадцать. Раненых семь, из них двое тяжело.

Из восьми машин, вышедших в восемь сорок три, ни одна не пришла обратно без отметин.

Бригада потеряла в этот день больше половины того, что имела, и то же самое было в двух других бригадах корпуса.

Немец в этот день на ольховатском направлении продвинулся на два километра вместо запланированных шести.

Считать, оправдало ли одно другое, Родин не стал. Это была не его работа.

Он сидел на снарядном ящике возле своей машины, с ободранным о что-то лбом, и заполнял клеёнчатую тетрадь, и рука опять была нормальная и опять начала дрожать позже, часа через два. Расход боеприпасов: сто шестьдесят один снаряд. Расход горючего. Потери матчасти. Потери личного состава.

Одиннадцать строчек он писал в другую тетрадь и писал их долго, потому что четверых из одиннадцати знал плохо: они пришли в июне и за месяц ничем не успели себя обозначить, кроме фамилий.

Про Ерохина он написал: «Ерохин, командир второго взвода. Вёл огонь с места до конца. Записывал всё в книжечку, куда — не знаю».

Тишков приехал в шесть вечера, на том же «виллисе».

Он обошёл роту, посмотрел машины, поговорил с Кузовым, потом сел рядом с Родиным на снарядный ящик и минуты две молчал.

— Ты в линии шёл, — сказал он наконец.

— Шёл.

— Зачем?

Родин ответил не сразу, потому что ответить надо было честно.

— Считал, что с гребня в пыли не увижу. И что людям нужно видеть мою машину рядом.

— А вышло?

— Вышло, что я потерял третий взвод на шестой минуте и узнал об этом через десять. Если бы я был на двести метров позади линии, я бы увидел, куда он пошёл, и вернул бы его голосом.

— Может, и не вернул бы, — сказал Тишков. — В такой пыли и с двухсот метров не всё видно.

— Может.

— Но с двухсот метров видно больше, чем из линии.

— Да.

Комбриг кивнул, будто закрыл графу.

— Запомни: ротный в атаке — не самый храбрый, а самый зрячий. Твоё место там, откуда видно всю роту. Если для этого надо стоять сзади и чувствовать себя последней сволочью — стой сзади и чувствуй.

Он достал папиросы, помял одну, но не закурил.

— Приказ на завтра, — сказал он. — Больше в атаку не пойдёте.

Родин поднял голову.

— Корпус переходит к обороне, — сказал Тишков. — Всё, что осталось на ходу, зарывается в землю и стоит на танкоопасных направлениях как противотанковые опорные пункты. Никаких контратак без моего личного приказа. Ваша задача теперь — сидеть, молчать и стрелять первыми с той дистанции, на которой вы его берёте.

Он сказал это ровно, и Родин услышал в этом всё, что комбриг не сказал.

— Сколько нам дали времени?

— Ночь. К утру вы должны быть в земле.

Родин остался сидеть на ящике и ещё долго не вставал.

Он думал про три довода, с которыми утром решил идти в линии, и находил в них теперь совершенно очевидную вещь, которой утром не видел. Первые два были рассуждениями, и рассуждения эти можно было проверить: с гребня в пыли видно плохо — да; людям спокойнее, когда командирская машина рядом — тоже да. А третий доводом не был вовсе. Третий был про то, как он будет выглядеть, и Родин с неприятной ясностью понял, что именно третий и перевесил.

Стыд — плохой советчик, а на войне он ещё и дорогой: за него платят чужими экипажами.

Он взял тетрадь, чтобы записать это, и не записал. Такие вещи не записываются в тетрадь; они либо остаются в человеке, либо не остаются, и никакая строчка тут не поможет.

Отдельно и в стороне лежала мысль о Тишкове, который дважды докладывал наверх и дважды получил своё, и который потом приехал один, без сопровождения, и лёг с ними на гребень, и смотрел в бинокль три минуты, зная всё заранее. Родин попробовал представить, каково это — отдавать такой приказ бригаде, глядя людям в лицо, — и не смог,

А еще он понял, что не хочет уметь.

Пока не хочет.

***

Копали всю ночь.

Земля здесь была песчаная, лёгкая, и это была единственная милость за весь день. Копали все: экипажи, старшина, повара, раненые, оставшиеся в строю, — и Родин копал вместе со всеми, до трёх часов, пока не перестал чувствовать плечи. Пять капониров по башню, пять запасных, ходы, щели, ниши для боекомплекта. Дёрн резать было негде, и маскировали срезанными хлебами, которых вокруг лежало в избытке.

Капонир для противотанкового опорного пункта роют иначе, чем капонир выжидательный, и Родин объяснял это взводным и командирам машин дважды, потому что усталые люди слышат через раз.

Машина ставится в вырез, открытый в сторону противника ровно настолько, чтобы работала пушка при углах горизонтальной наводки в тридцать градусов, и ни на градус шире. Всё лишнее — стенка. Аппарель выводится назад и вбок, с двумя поворотами, чтобы выход не просматривался. Слева и справа в стенках режутся ниши под снаряды — по десятку в каждой, чтобы заряжающий брал их прямо из земли и чтобы, если машину подожгут, не рвануло всё сразу. Отдельно — щель для экипажа, в пяти шагах, потому что экипаж должен уметь выскочить и лечь.

И ещё одно, чему Родин научился прошлой зимой и что повторял каждый раз: запасная позиция роется в двухстах метрах, не ближе, и переход на неё делается сразу после того, как ты сделал два выстрела. Два выстрела с одного места — потолок. После третьего по тебе уже работают.

К трём часам пять капониров и три запасных были готовы.

Гладышева и тяжелораненых увезли в час ночи. Он был в сознании и попросил Родина об одном: чтобы циркуль из планшетки отдали в роту, потому что там всё равно никто не умеет им пользоваться, кроме командира.

Родин сказал что сделает.

В четвёртом часу, когда стало сереть, он вылез из капонира и постоял наверху.

Впереди, на скате, догорала та последняя машина. Она горела уже семнадцатый час, ровно и без пламени, изнутри, и над ней стоял тонкий чёрный столб, поднимавшийся до высоты метров в пятьдесят и там расплывавшийся вбок.

За русло идти не хотелось никогда в жизни.

Он сел на бруствер, достал тетрадь и в темноте, на ощупь, дописал под последней строчкой ещё одну строчку — для себя:

«Место ротного — там, откуда видно всех».

Потом убрал тетрадь в карман, спустился в капонир и лёг на дно, на сухие срезанные хлеба, и заснул мгновенно, как проваливаются.

Разбудили его в пять сорок.

Немец шёл на отметку двести три.

Конец седьмой главы.