Потаённое братство

— Сорока на хвосте принесла, — сказал парень, ссыпая орехи за пазуху. — У нас сороки грамотные. Езжай за мной, княже, да коней придержи: тут корни.

Лес, что три дня стоял стеной, расступался перед рыжим, как вода перед лодкой. И часу не прошло — открылся холм: тын из вековых брёвен, кельи венцом вокруг малой часовни, прямой мирный дым над кровлями, запах свежего хлеба на весь лес. На старом дубу у ворот темнел резаный знак: волна, три гребешка. А у самых ворот, привалившись к тыну, спал медведь — большой, как копна.

Гридни разом взялись за рукояти. Медведь открыл один глаз, поглядел на десяток вооружённых конных — и зевнул во всю пасть, с подвывом. И спал дальше.

— Не замай его, — сказал рыжий. — Это Потап. Он у нас заместо ворот: кого надо — пустит.

А в воротах уже стоял тот самый человек. Худой, невеликий, в чёрном, — в толпе встретишь, не оглянешься. Он поклонился князю не низко и не гордо — ровно, как равному, — и протянул на раскрытой ладони стрелу. Ту самую, с орлиным пером.

— Твоё, княже. У нас чужого не держат.

Князь взял стрелу и почуял, что уши у него горят, как у мальчишки, пойманного в чужом саду. Сердился он на это полдороги — а тут вдруг отпустило: сам не понял отчего. Может, от хлебного духа. Может, оттого, что здесь его ждали — не боялись, не льстили, а просто ждали, как ждут гостя.

— Как звать тебя, отче? — спросил князь.

— Сергием кличут.

— А наука твоя… откуда она, Сергий? Такой на Руси не видано.

— Отчего ж не видано, — сказал Сергий, и в тихих глазах его прошла усмешка, как рябь по воде. — Наука ходит по свету дальними дорогами, а корни у неё, княже, всегда здешние. Про то долго сказывать. Ты ведь не за сказкой ехал — ты поглядеть хотел.

— Хотел, — сознался князь.

— Ну так и поглядим друг на друга, — сказал Сергий. — Твои удаль покажут, наши — свою. Только уговор: у нас до крови не играют. У нас и без крови весело.

* * *

На широком дворе, меж келий и поленниц, стало в тот день тесно от народа: княжьи гридни — кольчуги сняли, остались в цветных рубахах — да чёрное братство вперемешку. Посреди двора расчистили круг, посыпали песочком. Потап перебрался поближе и сел, как боярин в первом ряду.

Первым вышел от князя Гюрята — первый силач дружины, шея как у тура, ладони как лопаты; сказывали, подковы он ломал со скуки. От братства напротив встал Санька — молодой, русый, с белой прядью надо лбом. Гюрята поглядел на него сверху вниз, добродушно, как глядят на телёнка.

— Ты, что ль, боец? Не зашибить бы.

— Не зашибёшь, — сказал Санька. — Слово — олово.

Сошлись. Ладонь легла в ладонь — и по двору прошёл гул, будто жёрнов о жёрнов стукнули. Взялись на поясах, по-честному, и пошли по кругу — грузно, вминая песок; двор затаил дух, один Потап сопел, как кузнечный мех.

Гюрята дёрнул — у иного бы душа вон: Санька качнулся, как камышина, и устоял. Гюрята сгрёб его в охапку и оторвал от земли вовсе — двор ахнул: конец! А Санька не забился, не напрягся — обвис, потёк, как вода из горсти, и ноги сами нашли землю. И в тот же миг, не дав горе вдохнуть, он повернулся весь разом, в один мах, — и гора, потеряв под собой землю, перелетела через его бедро и легла на песочек, во весь свой немалый рост. Песок поднялся облаком. Двор охнул — и грохнул. Потап одобрительно рявкнул.

Гюрята сел, помотал головой, поглядел на небо, на Саньку, опять на небо. И захохотал — громово, от души. Встал и облапил Саньку так, что у того рёбра пискнули:

— Ну, брат!.. Как звать тебя, чудо?

— Санькой… — сказал Санька, и двор грохнул со смеху.

— У нас его кличут Пересветом, — сказал Сергий с крыльца. — До света встаёт, всех пересвечивает. Так и запомни, Гюрята: Пересвет.

Вторым от князя вышел Твердята-мечник — лучший клинок дружины, быстрый, самолюбивый. Ему поднесли потешный деревянный меч — он и брать не стал, поморщился: деревом, мол, отродясь не бился.

— И не бейся, — сказал с крыльца Сергий. — Возьми свою. Жердь не обидится.

Двор загудел: сабля против палки — виданное ли дело? А против Твердяты уже стоял Андрейка с простой длинной жердью, с ослопом, — и вышел он не как на бой, а как на пляску: пристукнул, прищёлкнул да ещё и запел.

Первая сшибка была — как гроза по крыше. Сабля сверкнула трижды в один вздох: сверху, сбоку, снизу. И трижды пропела впустую: жердь под удар не подставлялась — она его провожала. Наклонно, вскользь, с поклоном — и сабля съезжала по дереву, как санки с горки, и рубила воздух да песок.

— Славный удар! — кричал Андрейка, отпрыгивая. — А этот ещё славней! А этот куда ж ты, дяденька, — соседям в огород?

Твердята был по правде хорош: вился вокруг жерди, как оса, менял руку, заходил снизу — двор жмурился и ахал. Да на всякую его молнию находился у жерди свой гром: тычок пяткой ослопа в плечо — легонько, будто дверь притворил; подсечка — и мечник садился в песок, сам не поняв как; а меж схватками — куплет, складный да обидный, про то, как комар медведя воевал. Раз Андрейка нырнул под верёвку сушила — Твердята рубанул сплеча, перерубил верёвку, и мокрая рубаха, слетев, накрыла его с головой, как невод. Двор лёг со смеха. Покуда мечник выпутывался, Андрейка допел куплет и раскланялся на все четыре стороны.

А кончилось по-честному, одним махом. Твердята собрался весь и пошёл в последний, самый злой выпад — жердь встретила клинок, скользнула по нему винтом, обвила, как хмель обвивает тын, — и сабля, вывернувшись из руки, взлетела над двором, перевернулась в воздухе… и легла рукоятью в подставленную Андрейкину ладонь. Двор охнул. А Андрейка поклонился и подал её хозяину — рукоятью вперёд, как подобает.

— Знатный клинок. И хозяину под стать: ты по правде хорош, Твердята, я таких быстрых не видал.

— Да что ж ты… палкой! — только и выдохнул Твердята, принимая саблю, красный, как его рубаха. — Меня — палкой!..

— Не палкой, а ослопом, — поправил Андрейка с достоинством.

И Твердята, отходчивый, как все быстрые люди, вдруг усмехнулся — и подал ему руку.

А третьим от князя вышел Нечай — десятник, ловкач и хитрован, каких в дружине один на сто: жилистый, вертлявый, глаза быстрые. Против него братство выставило Алексашку. Тот вышел в круг, поклонился на все четыре стороны, а шапку снял и держал в руке — ни дать ни взять скоморох на ярмарке.

— И как биться станем, огонёк? — прищурился Нечай.

— А я драться не мастер, дяденька, — сказал Алексашка смиренно. — Ты меня только тронь разок — и твоя победа. Пальцем тронь. Хоть шапку сбей.

Двор хмыкнул: делов-то. Хмыкнул и Нечай — и метнулся, как хорёк: хвать! А там, где был Алексашка, висела в воздухе одна шапка; сам он стоял уже сзади и обмахивал Нечая ладошками, как боярина в бане веником: не угодно ли поддать?

И началось. Нечай кидался — Алексашка перетекал. Нечай ловил — ловил воздух. Нечай погнал его вдоль огорода — Алексашка перемахнул через гусиный выводок, что пасся у тына, а Нечай влетел в самую его середину. И тут ему стало не до Алексашки: гусак — воин почище иного ордынца — вцепился ему в штанину, гусыни поднялись крылом и шипом, и лучший ловкач дружины отступал от птичьего войска задом наперёд, отмахиваясь обеими руками, под общий гогот двора. Опомнясь, он загнал-таки беглеца в угол, меж поленницей и корытом, и прыгнул, растопырившись, как на курицу: хвать!! В горсти оказалась шапка. Сам он — в корыте. А вода из корыта — на нём, вся до капельки. Алексашка тем часом сидел уже на поленнице и сокрушался сверху дурным голосом: ай, беда-то, дяденька, водичка студёная, не застудился бы ты, роди-имый…

— Да что ж ты вертишься, юла базарная!! — взревел Нечай, мокрый, страшный и смешной разом.

И — со злости, себя не помня — выхватил саблю. Настоящую, боевую. Двор ахнул; гридни привстали; князь подался вперёд. Один Сергий на крыльце не двинулся — только глаза его сузились, как у человека, что стоит у самой воды, готовый шагнуть.

А Алексашка не испугался — заюродствовал пуще прежнего: кланялся в пояс, крестился размашисто, причитал: ой, смертынька моя пришла, ой, шапку-то кому отпишу, сиротскую!.. — и при том утекал от клинка так, будто клинок был не быстрее осенней мухи. Сабля свистела — и рубила пустое. Раз — снесла крапиву у тына (из-за тына тут же: «спаси-ибо, дяденька! давно жгётся, окаянная!»). Два — смахнула жердину, где сушились кринки, и кринки брызнули черепками («посуду-то за что, дяденька?! посуда-то каким боком?!»). А на три — вошла с маху в берёзовое полено и стала намертво. Нечай дёргал её, упершись ногой, сопя и богатырствуя, — а Алексашка стоял рядом, заглядывал снизу и советовал сердобольно: ты с вывертом тяни, дяденька, с вывертом да с молитовкой…

Сабля так и осталась в полене. Нечай погонялся ещё сколько-то с голыми руками — всё медленней, всё тяжельше, хватая ртом воздух, как рыба, — и наконец стал посреди круга. Качнулся. Сел. А после и лёг — на спину, руки раскинув, глядя в высокое небо. Над двором повисла тишина: за весь бой Алексашка не ударил ни разу — и его не коснулись ни разу.

— По… беда… твоя… — выговорил Нечай с земли.

— Что ты, дяденька, — сказал Алексашка, присаживаясь рядом на корточки и надевая наконец шапку. — Победа твоя: эвон ты меня как загонял, я аж взопрел. — И крикнул через плечо: — Квасу дяденьке! Заслужил!

И поднёс ковш собственноручно. Нечай пил, глядел на него поверх ковша — и вдруг засмеялся, лёжа, слабо и счастливо: понял человек, что его обыграли вчистую, пальцем не тронув, и что злиться тут не на что — можно только шапку снять. Двор хохотал так, что с берёз листва посыпалась. Громче всех, обнявшись, хохотали Гюрята с Пересветом. Потап ворчал: разбудили, боярина, на самом интересном сне.

* * *

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.