Потаённое братство

- Как звать тебя, отче? - спросил князь.

- Сергием кличут.

- А наука твоя… откуда она, Сергий? Такой на Руси не видано.

- Отчего ж не видано, - сказал Сергий, и в тихих глазах его прошла усмешка, как рябь по воде. - Наука ходит по свету дальними дорогами, а корни у неё, княже, всегда здешние. Про то долго сказывать. Ты ведь не за сказкой ехал - ты поглядеть хотел.

- Хотел, - сознался князь.

- Ну так и поглядим друг на друга, - сказал Сергий. - Твои удаль покажут, наши - свою. Только уговор: у нас до крови не играют. У нас и без крови весело.

* * *

На широком дворе, меж келий и поленниц, стало в тот день тесно от народа: княжьи гридни - кольчуги сняли, остались в цветных рубахах - да чёрное братство вперемешку. Посреди двора расчистили круг, посыпали песочком. Потап перебрался поближе и сел, как боярин в первом ряду.

Первым вышел от князя Гюрята - первый силач дружины, шея как у тура, ладони как лопаты; сказывали, подковы он ломал со скуки. От братства напротив встал Санька - молодой, русый, с белой прядью надо лбом. Гюрята поглядел на него сверху вниз, добродушно, как глядят на телёнка.

- Ты, что ль, боец? Не зашибить бы.

- Не зашибёшь, - сказал Санька. - Слово - олово.

Сошлись. Ладонь легла в ладонь - и по двору прошёл гул, будто жёрнов о жёрнов стукнули. Взялись на поясах, по-честному, и пошли по кругу - грузно, вминая песок; двор затаил дух, один Потап сопел, как кузнечный мех.

Гюрята дёрнул - у иного бы душа вон: Санька качнулся, как камышина, и устоял. Гюрята сгрёб его в охапку и оторвал от земли вовсе - двор ахнул: конец! А Санька не забился, не напрягся - обвис, потёк, как вода из горсти, и ноги сами нашли землю. И в тот же миг, не дав горе вдохнуть, он повернулся весь разом, в один мах, - и гора, потеряв под собой землю, перелетела через его бедро и легла на песочек, во весь свой немалый рост. Песок поднялся облаком. Двор охнул - и грохнул. Потап одобрительно рявкнул.

Гюрята сел, помотал головой, поглядел на небо, на Саньку, опять на небо. И захохотал - громово, от души. Встал и облапил Саньку так, что у того рёбра пискнули:

- Ну, брат!.. Как звать тебя, чудо?

- Санькой… - сказал Санька, и двор грохнул со смеху.

- У нас его кличут Пересветом, - сказал Сергий с крыльца. - До света встаёт, всех пересвечивает. Так и запомни, Гюрята: Пересвет.

Вторым от князя вышел Твердята-мечник - лучший клинок дружины, быстрый, самолюбивый. Ему поднесли потешный деревянный меч - он и брать не стал, поморщился: деревом, мол, отродясь не бился.

- И не бейся, - сказал с крыльца Сергий. - Возьми свою. Жердь не обидится.

Двор загудел: сабля против палки - виданное ли дело? А против Твердяты уже стоял Андрейка с простой длинной жердью, с ослопом, - и вышел он не как на бой, а как на пляску: пристукнул, прищёлкнул да ещё и запел.

Первая сшибка была - как гроза по крыше. Сабля сверкнула трижды в один вздох: сверху, сбоку, снизу. И трижды пропела впустую: жердь под удар не подставлялась - она его провожала. Наклонно, вскользь, с поклоном - и сабля съезжала по дереву, как санки с горки, и рубила воздух да песок.

- Славный удар! - кричал Андрейка, отпрыгивая. - А этот ещё славней! А этот куда ж ты, дяденька, - соседям в огород?

Твердята был по правде хорош: вился вокруг жерди, как оса, менял руку, заходил снизу - двор жмурился и ахал. Да на всякую его молнию находился у жерди свой гром: тычок пяткой ослопа в плечо - легонько, будто дверь притворил; подсечка - и мечник садился в песок, сам не поняв как; а меж схватками - куплет, складный да обидный, про то, как комар медведя воевал. Раз Андрейка нырнул под верёвку сушила - Твердята рубанул сплеча, перерубил верёвку, и мокрая рубаха, слетев, накрыла его с головой, как невод. Двор лёг со смеха. Покуда мечник выпутывался, Андрейка допел куплет и раскланялся на все четыре стороны.

А кончилось по-честному, одним махом. Твердята собрался весь и пошёл в последний, самый злой выпад - жердь встретила клинок, скользнула по нему винтом, обвила, как хмель обвивает тын, - и сабля, вывернувшись из руки, взлетела над двором, перевернулась в воздухе… и легла рукоятью в подставленную Андрейкину ладонь. Двор охнул. А Андрейка поклонился и подал её хозяину - рукоятью вперёд, как подобает.

- Знатный клинок. И хозяину под стать: ты по правде хорош, Твердята, я таких быстрых не видал.

- Да что ж ты… палкой! - только и выдохнул Твердята, принимая саблю, красный, как его рубаха. - Меня - палкой!..

- Не палкой, а ослопом, - поправил Андрейка с достоинством.

И Твердята, отходчивый, как все быстрые люди, вдруг усмехнулся - и подал ему руку.

А третьим от князя вышел Нечай - десятник, ловкач и хитрован, каких в дружине один на сто: жилистый, вертлявый, глаза быстрые. Против него братство выставило Алексашку. Тот вышел в круг, поклонился на все четыре стороны, а шапку снял и держал в руке - ни дать ни взять скоморох на ярмарке.

- И как биться станем, огонёк? - прищурился Нечай.

- А я драться не мастер, дяденька, - сказал Алексашка смиренно. - Ты меня только тронь разок - и твоя победа. Пальцем тронь. Хоть шапку сбей.

Двор хмыкнул: делов-то. Хмыкнул и Нечай - и метнулся, как хорёк: хвать! А там, где был Алексашка, висела в воздухе одна шапка; сам он стоял уже сзади и обмахивал Нечая ладошками, как боярина в бане веником: не угодно ли поддать?

И началось. Нечай кидался - Алексашка перетекал. Нечай ловил - ловил воздух. Нечай погнал его вдоль огорода - Алексашка перемахнул через гусиный выводок, что пасся у тына, а Нечай влетел в самую его середину. И тут ему стало не до Алексашки: гусак - воин почище иного ордынца - вцепился ему в штанину, гусыни поднялись крылом и шипом, и лучший ловкач дружины отступал от птичьего войска задом наперёд, отмахиваясь обеими руками, под общий гогот двора. Опомнясь, он загнал-таки беглеца в угол, меж поленницей и корытом, и прыгнул, растопырившись, как на курицу: хвать!! В горсти оказалась шапка. Сам он - в корыте. А вода из корыта - на нём, вся до капельки. Алексашка тем часом сидел уже на поленнице и сокрушался сверху дурным голосом: ай, беда-то, дяденька, водичка студёная, не застудился бы ты, роди-имый…

- Да что ж ты вертишься, юла базарная!! - взревел Нечай, мокрый, страшный и смешной разом.

И - со злости, себя не помня - выхватил саблю. Настоящую, боевую. Двор ахнул; гридни привстали; князь подался вперёд. Один Сергий на крыльце не двинулся - только глаза его сузились, как у человека, что стоит у самой воды, готовый шагнуть.

А Алексашка не испугался - заюродствовал пуще прежнего: кланялся в пояс, крестился размашисто, причитал: ой, смертынька моя пришла, ой, шапку-то кому отпишу, сиротскую!.. - и при том утекал от клинка так, будто клинок был не быстрее осенней мухи. Сабля свистела - и рубила пустое. Раз - снесла крапиву у тына (из-за тына тут же: «спаси-ибо, дяденька! давно жгётся, окаянная!»). Два - смахнула жердину, где сушились кринки, и кринки брызнули черепками («посуду-то за что, дяденька?! посуда-то каким боком?!»). А на три - вошла с маху в берёзовое полено и стала намертво. Нечай дёргал её, упершись ногой, сопя и богатырствуя, - а Алексашка стоял рядом, заглядывал снизу и советовал сердобольно: ты с вывертом тяни, дяденька, с вывертом да с молитовкой…

Сабля так и осталась в полене. Нечай погонялся ещё сколько-то с голыми руками - всё медленней, всё тяжельше, хватая ртом воздух, как рыба, - и наконец стал посреди круга. Качнулся. Сел. А после и лёг - на спину, руки раскинув, глядя в высокое небо. Над двором повисла тишина: за весь бой Алексашка не ударил ни разу - и его не коснулись ни разу.

- По… беда… твоя… - выговорил Нечай с земли.

- Что ты, дяденька, - сказал Алексашка, присаживаясь рядом на корточки и надевая наконец шапку. - Победа твоя: эвон ты меня как загонял, я аж взопрел. - И крикнул через плечо: - Квасу дяденьке! Заслужил!

И поднёс ковш собственноручно. Нечай пил, глядел на него поверх ковша - и вдруг засмеялся, лёжа, слабо и счастливо: понял человек, что его обыграли вчистую, пальцем не тронув, и что злиться тут не на что - можно только шапку снять. Двор хохотал так, что с берёз листва посыпалась. Громче всех, обнявшись, хохотали Гюрята с Пересветом. Потап ворчал: разбудили, боярина, на самом интересном сне.

* * *

Вечером сидели у родника вдвоём - князь и Сергий. Снизу, от трапезной, пахло хлебом и мёдом; там гудели вперемешку голоса дружины и братства, и Ослябя с Твердятой уже спевали в два голоса, будто век дружили. А наверху было тихо: родник бежал в темноте, невидимый и слышный.

- Силён ты, отче, - сказал князь. - А бойцов моих и пальцем не тронул - как так?

- Сила, княже, не в том, чтобы свалить, - сказал Сергий. - А в том, чтобы не пришлось. Победа без крови - вот высшая наука. Ей и учимся.

- Отдай мне их, отче. Всех троих. Таким в дружине цены нет - а я дам, какую скажешь.

- Не мои они, чтоб отдавать, - сказал Сергий. - И не твои, чтобы купить. Пусть растут. Про них у нас с тобой ещё будет разговор - да не нынче.

Князь повертел в руках стрелу с орлиным пером - он так и носил её при себе, сам не зная зачем. И вдруг заговорил - разом, как река по весне прорывает лёд.

Про то, как горят южные сёла - он видел с коня те пепелища, чёрные плеши на живой земле, - и как гонят с юга полон, вереницами, и вой стоит над дорогами, а он глядит вслед и молчит, потому что сила не та. Про дань, что уходит в Орду возами: серебро, меха, кречеты, - а везут-то, коли правде в глаза глядеть, не серебро: русский пот везут и русские слёзы. Про князей - про то, как грызутся меж собой из-за межи, из-за слова, из-за старой обиды; как возят друг на друга ябеды в Орду и кланяются там, ярлыки перекупая; и как Орда стравливает их, будто псов на цепи, и глядит, и смеётся. Каждый свой удел сторожит. А Русь общую - никто.

- Сердце болит, отче, - сказал князь тихо, и в темноте слышно было, что это правда. - За Русь болит, день и ночь. А что делать - не знаю. Воевать - силы нет. Терпеть - вдвое нет. Так и стою меж двух огней да злобу коплю.

Сергий слушал, как умел слушать он один: не перебивая, всем собой. Потом наклонился и зачерпнул из родника горсть воды - в горсти качнулась звезда.

- Видишь, княже, - родник. Мал: воробей перешагнёт. А бежит тысячу лет - и не иссяк, и реку поит. Так вот, ручей один - его всякий переступит и не заметит. А как сольются ручьи в реку - реку уже не переступишь: её конём не перейдёшь и саблей не перерубишь. Это я тебе про князей говорю, ты понял ли? Покуда всяк сам по себе бежит - вас переступает кто хочет. А сольётесь в одну реку - никакая Орда броду не сыщет.