Шоу разбитых звёзд
Возвращение к дому проходило в тишине. Леман не отпускал мою руку, и путь казался бесконечно длинным. Вдоль всей тропинки меня не отпускала одна мысль: как нелепо и пугающе рушится то, что ещё недавно казалось незыблемым.
Память услужливо подбросила картины прошлого. Детство, пёстрое и шумное. Он был старшим среди соседских сорванцов и никогда не упускал случая дёрнуть меня за рыжие косы, обзывая Лисичкой. Матери лишь со смехом переглядывались, предрекая нам свадьбу.
Годы пролетели незаметно. Леман превратился в высокого, статного мужчину, но в его глазах сохранился тот же озорной мальчишеский блеск. Для него я осталась Лисичкой, только теперь — его Лисичкой.
В нём сочетались благородство и принципиальность, присущие сыну сурового служителя закона. Порой его правильность граничила с занудством, вызывая у меня лишь улыбку. Планы на жизнь были простыми и светлыми: свадьба, уютный дом, тихая провинциальная жизнь, как у тысяч других людей. Ещё недавно мы были идеальной парой, отсчитывающей дни до того момента, когда станем семьёй.
Но за этой внешней правильностью скрывался другой Леман. Будучи Одарённым, как и его отец, он прошёл обучение в Академии Инквизиции, прежде чем надеть серый плащ. Его дар казался многим благословением: он мог остановить кровотечение одним прикосновением, спасая раненых. Инквизиция ценила его способность считывать обрывки информации, эмоций и воспоминаний из свежей крови — он был идеальной ищейкой, способной вытянуть правду из любого предателя. Но меня этот дар всегда пугал. Я видела, как легко его можно было использовать для чего-то гораздо худшего, если бы его принципы, его правильность когда-нибудь дали трещину.
Возле калитки реальность догнала нас.
Леман остановился. Пальцы медленно разжались, будто каждое движение давалось ему с трудом. Он не попытался сделать шаг навстречу, лишь замер, глядя на меня взглядом солдата, осознающего безвозвратную потерю.
— Спокойной ночи, Элли, — произнёс он.
Голос прозвучал глухо, лишённый прежней ласки. Он наклонился, оставив невесомый, почти формальный поцелуй на моей щеке — холодный ритуал прощания.
— Спокойной ночи, Леман, — отозвалась я, чувствуя, как внутри разливается густая пустота.
Он развернулся и ушёл, а я стояла у калитки и слушала, как мерный стук его шагов тонет в шуме ночного ветра и далёкого прибоя.
Я вошла в дом, где все уже спали. Пройдя через тёмную прихожую, я шагнула в гостиную. Лунный свет ложился на пол широкой, холодной полосой. Я опустилась в глубокое кресло у камина, в котором всегда сидел отец, и подняла взгляд.
В углу, в самой глубине комнаты, стояла колыбель.
Та самая, что мама вырезала из орехового дерева ещё до рождения Дамиана, простая, с изящными звёздочками на спинке. Но сейчас она казалась не уютным гнёздышком, а молчаливым укором, памятником нашей слепоте. Мы видели лишь колыбель для малыша, не ведая, насколько хрупкими были эти деревянные бортики перед силой, что уже пустила корни в нашу жизнь. Именно в тот день, когда отец поставил её на это место, в наш упорядоченный быт вместе с запахом свежей стружки проникли первые семена лжи и страха.
Сидя в темноте и глядя на пустую колыбель, я снова увидела ту ночь. Я помнила её до мельчайших подробностей.
Город дремал под монотонный шёпот летнего дождя, фонарщик только что погасил огни на улицах спящего городка. Илай сидел в гостиной, неподвижный, как изваяние, и курил трубку, а его взгляд был прикован к напольным часам. Стрелки ползли мучительно медленно, словно в липком кошмаре. Из спальни наверху доносились крики Лаэты, суета служанок и резкие, чёткие команды повитухи. Весь мир сжался вокруг той комнаты — там, на тонкой грани между жизнью и вечной тьмой, решалась наша судьба.
Лаэта билась почти сутки, упрямая и стойкая, не желающая отступать. Её стоны сливались с шумом ливня, пока на первых лучах рассвета не появился Дамиан.
Он родился совсем крошечным, но уже с немой угрозой в кулачках: чёрные вихры волос, бездонные глаза с пугающими тенями, от которых сердце замирало. Его кожа была тёплой и пахла свежим хлебом, но стоило в нём проснуться внутренней мощи, как воздух в комнате мгновенно холодел, словно сквозь стены просачивались осколки ледяной ночи. Он ещё не умел говорить, но обычный хлопок детской ладошкой заставлял пыль кружиться в бешеном танце. Чашки на столе начинали мелко дрожать, а игрушки распадались на части и собирались заново, будто само мироздание послушно перестраивалось под капризы младенца. Родители смотрели на это, не смея дышать. Они понимали: в нашей семье вспыхнула Искра.
Одни винили звёзды, утверждая, что Искры рождаются в моменты, когда мировой порядок даёт трещину; другие шептали о бездне и разрывах в ткани бытия. В древних трактатах описывались способы укрощения: рунные ленты, амулеты, песнопения, способные запереть чужую силу в камень.
Мы пробовали всё. Отец ночами ковал браслеты из особого сплава, надеясь направить стихийный поток в нужное русло, обшивал стены детской листами магической стали. Мама дополняла эти доспехи травами и тихими мантрами, стараясь унять мятежный дух малыша. Я же часами вглядывалась в воздух, выискивая следы магии — те тонкие, дрожащие нити, похожие на паутинку под тяжестью невидимой росы. И стоило им начать наливаться силой, я звала родителей, чтобы успеть предотвратить очередную вспышку.
Постепенно, утратив сон и покой, мы начали превращаться в бледные тени самих себя. Для соседей мы оставались идеальной, правильной семьёй, но дома жизнь превращалась в натянутую до предела струну. Мы почти перестали смеяться, ведь каждый громкий звук теперь мог стать началом катастрофы.
Страх витал между нами как серая тень. Это был страх неминуемой расплаты — мы знали, что в любой момент могут прийти они, Инквизиция. В их рядах были обычные люди — солдаты в серых плащах, безликие исполнители, чья сила заключалась лишь в стали и слепом подчинении. Но по-настоящему мы боялись других. Тех, кто стоял во главе отрядов — Одарённых, способных пробуждать силу «Рукописи Чистоты».
Для них эта книга была не просто священным писанием, а каталогом жесточайших пыток и подробным справочником по поиску «нечистых». Её страницы были наполнены тьмой и силой, превращаясь в заклинания, продиктованные ненавистью, которые Одарённые использовали против всего непонятного и неподвластного им. Испуганные горожане не смели противостоять, они лишь жаждали, чтобы любой росток инаковости был убит в зародыше, надеясь отвести беду от своих порогов и обеспечить себе безопасность.
Мы прятали Дамиана от слухов и чужих глаз: ставни на ночь, мамины заговорённые ленты над колыбелью, отцовские амулеты. Я шептала ему сказки под подушку, чтобы он рос в любви, а не в страхе.
Так шли недели и месяцы. Силы брата росли с каждым днём, раскрывая новые, пугающие грани его дара. Пока другие дети его возраста учились сидеть и ползать, он лёгким взмахом пальчиков создавал энергию из пустоты, словно строил куличики из невидимого песка. Так прошло три года тяжёлой работы и постоянного напряжения. Мы учили его тишине и контролю над собой, больше не приглашали гостей и не выходили с ним дальше своего сада.
Из старинных книг мы вычитали, что у Искр — не обычная магия, а, скорее, способность творить из ничего и стирать существующее. Их души черпали мощь в самой бездне, умудряясь извлекать свет из абсолютной пустоты. В них непостижимым образом уживались обе силы: созидательная энергия и первородный хаос. За такие дары платили жизнью, страх толкал людей на ужасные вещи. Таких детей уничтожали, даже не пытаясь понять их природу.
Но наш Дамиан был другим. В нём не было злобы, лишь безграничное любопытство ребёнка, познающего мир, — как, наверное, и в других Искрах, чью невинность никто не удосуживался заметить. Нам хотелось показать ему все красоты и возможности этой жизни, но его дар, словно проклятие, не давал даже помыслить о беззаботном будущем.
Мы собирали информацию по крупицам, словно шпионы, улавливая малейшие слухи о судьбах этих особенных детей. На базарах, в тени торговых рядов, люди шёпотом упоминали не только Инквизицию, но и нечто другое, куда более зловещее: «Театр Разбитых Звёзд». И в каждом рассказе, в каждом испуганном вздохе звучало одно и то же имя, ставшее нашим проклятием: Мортейн.
Кто он? Мучитель? Или безжалостный кукловод, превративший охоту на детей в кровавое искусство? Слухи об этом человеке пугали больше, чем костры Инквизиции. Поговаривали, что он ворует Искр для своего чудовищного шоу, выставляя их таланты на потеху столичной элите. Богачи готовы были платить баснословные деньги за билеты, чтобы увидеть предсмертный блеск чужого дара, превращённый в театральное представление.
Но самым страшным было другое: шептались, что Мортейн не просто заставляет детей показывать фокусы, он буквально высасывает из них жизнь, превращая их чистую энергию в яркое, но мимолётное топливо для своих грандиозных шоу. Каждое такое выступление превращало ребёнка в иссушенную оболочку. Мы годами отмахивались от этих кошмаров, не желая верить, что подобное чудовище может существовать на самом деле.
Тяжесть воспоминаний окутала меня, словно плотное одеяло. Глаза сами собой начали закрываться. В полумраке гостиной я почувствовала, как тело обмякает, погружаясь в спасительный сон. Последней мыслью, прежде чем сознание окончательно ускользнуло, было понимание: кошмары, которых мы страшились, не просто слухи. Они реальны. И они придут за нами.
Глава 3
Я проснулась резко, не от звука, а от ощущения холода, пробирающего до костей. Тело ныло, затекшее от неудобной позы, голова гудела. В груди ворочался тяжёлый ком тревоги. Ноги сами бросили меня к детской, к его кроватке.
В непроницаемой темноте моё Зрение различало малейшие всполохи силы. Для мамы и папы Дамиан был просто спящим ребёнком, для меня же — сверхновой звездой, заключённой в хрупкую оболочку. Я видела, как под его рёбрами пульсирует ослепительное белое марево, как тонкие золотистые нити дикой магии бьются в венах, рвутся наружу.
Внезапно он вскрикнул во сне — коротко, испуганно. И тогда волна разрушительной энергии, горячая и плотная, прокатилась по комнате.
Занавески на окнах вспыхнули синим пламенем и осыпались пеплом. По стенам, словно живые ядовитые змеи, поползли трещины. Наш уютный мирок рушился с каждым импульсом его неконтролируемой мощи.
— Тише, малыш… это просто сон, — прошептала я, зажмуриваясь от ослепляющего света.
Я взяла Дамиана на руки. Жар, исходивший от маленького тельца, прожигал одежду, оставляя на коже красные следы.
Осознание, что город уже проснулся, нагнало новую волну паники. «Колокола Чистоты» в соборе были чутки: каждый такой всплеск для них — вой сирены.
— Эйлин? — дверь скрипнула, впуская полоску тусклого света. Мама замерла на пороге, бледная, как полотно. — Опять?
Я лишь кивнула, не в силах оторвать взгляд от брата. Мама прижала ладонь к губам, сдерживая стон. Она была сильным Одарённым, могла заставить цвести сад посреди зимы, но сейчас её пальцы, привыкшие к нежной работе с растениями, тряслись без остановки. Она боялась собственного сына. Мы все его боялись. И этот страх был едким и густым, как дым от сгоревших занавесок.
И тут это случилось. Далёкий, низкий гул прокатился под землёй — настолько мощный, что посуда в буфете жалобно задребезжала, а пол под ногами заходил ходуном. Звук чугунного колокола, медленный, размеренный, как удар сердца умирающего великана. Он нёс с собой предвестие чего-то неотвратимого и ужасного.
— Колокола… — выдохнула мама, и в её голосе зазвенел холод. Она вцепилась в дверной косяк, чтобы не упасть.
Дамиан прижался и посмотрел на меня, но в его глазах не осталось ничего человеческого — только чистое, яростное, слепящее серебро.
Воздух в комнате сгустился, стал вязким, как смола, каждый вдох давался с трудом. Его любимые деревянные лошадки и раскрашенные солдатики взмыли вверх, закружились в безумном вихре и с сухим хрустом превратились в щепки.
Снаружи, сначала едва слышно, а затем всё отчётливее, нарастал тяжёлый топот копыт. Где-то внизу звякнула сбруя, и приглушённый голос скомандовал: «Оцепить дом!»
— Уходите! — закричал снизу отец, и в его обычно спокойном голосе слышалось чистое отчаяние. — Они у ворот!
Инквизиторы. Даже через толстые стены я видела их ауры — холодные, безжизненно-серые пятна, не имевшие ни тепла, ни чувств. Их было четверо, они двигались слаженно, как один организм. Их серебряные маски, отполированные до зеркального блеска, отражали искажённый лунный свет, превращая их в безликих призраков, явившихся вершить своё правосудие.
Удар в дверь прогремел, как пушечный выстрел. Дубовые створки, скреплённые железом, вылетели из косяка с жутким грохотом. В дом ворвался гулкий цокот сапог, звон доспехов, отрывистые команды, лишённые интонаций.
Я слышала, как они уже поднимаются в детскую, несмотря на попытки отца встать у них на пути.
— Именем Чистоты Магии, выдайте сосуд Пустоты!
Сердце ушло в пятки. Я вскочила с Дамианом на руках. Он стал ещё более обжигающе горячим, как кусок раскалённого металла. Его магия жгла мои ладони, но я не разжимала пальцев. Он плакал, его маленькие пылающие ручонки вцепились в мою рубашку.
В дверях детской возникли фигуры в плащах, ниспадающих тяжёлыми складками. Их лица скрывали маски, но я чувствовала этот взгляд — брезгливый, безжалостный, словно смотрящий на насекомое. Один из них поднял руку, и на кончиках его пальцев вспыхнули сферы «чистой» магии — слепяще-белые, жужжащие сгустки энергии, созданные для одного: оборвать связь навсегда. Стереть жизнь моего брата, как ошибку.
— Я не отдам его, — голос предательски срывался, а всё внутри сжалось в ледяной ком.
— Отойди, девчонка, — его голос был подобен скрежету лезвия по камню. — Не оскверняй себя прикосновением к Хаосу.
Я зажмурилась, прижимая Дамиана к груди так сильно, что, казалось, наши сердца бьются в унисон. Я ждала удара. Ждала боли.
Но вместо неё наступила абсолютная, гнетущая тишина. Даже плач Дамиана стих.
Открыв глаза, я увидела инквизитора, застывшего в неестественной позе: его рука, заряженная смертоносной белизной, тонула в живой тьме. Она пожирала свет магии, затягивая его без остатка, превращая человека в маске в неподвижную куклу.
Из тени в углу вышел он.
Высокий. Не просто высокий — властвующий над пространством. Древняя сила, искусно заключённая в форму безупречного человеческого тела. Чёрный камзол не отражал свет — он пожирал его, делая фигуру почти неосязаемой. Он даже не взглянул на застывшего инквизитора, тот словно перестал существовать. Всё его внимание принадлежало Дамиану. И в этом взгляде не было ни страха, ни удивления, лишь хищная оценка нового трофея.
— Редкая Искра, — произнёс он. Голос был низким, бархатным, но в нем скрывалась сталь. — Слишком ценная, чтобы скармливать её этим фанатикам в масках.
— Кто ты? — вырвалось у меня. Я попятилась назад, но тело будто не слушалось, скованное его присутствием, будто морозом.
— Тот, кто заберёт его, — ответил он и протянул руку в чёрной перчатке.
И тьма — живая, послушная ему стихия — рванулась вперёд. Она мягко, но неумолимо обвила Дамиана, словно кокон, и вырвала его из моих объятий с невероятной лёгкостью. Брат не вскрикнул. Его тело обмякло, серебристый свет в глазах погас, веки сомкнулись, и он безвольно повис в облаке мрака.
— Нет! — хриплый крик сорвался с моих губ. Я бросилась вперёд, движимая слепой яростью и ужасом.
Мужчина медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, и я ощутила, как Истинное Зрение, мой дар, задрожал и на мгновение погас, ослеплённый чудовищной плотностью его существа. От него исходил холод абсолютного вакуума, всепоглощающей пустоты между мирами.
Затем он развернулся. Тьма за его спиной раскрылась, словно портал, образовав разрыв в бездну, где не было ни верха, ни низа. Он шагнул — и растворился в ней. Вместе с моим братом…
Инквизиция, подобно растревоженному улью, ещё несколько часов рыскала по городу. Их тяжёлые сапоги глухо стучали по брусчатке, а полные злобы взгляды из-под масок выискивали малейшую зацепку. Они искали того, кто посмел перейти им дорогу.
Нас допрашивали до самого утра, но всё же пока оставили в покое, под пристальным наблюдением. Взгляд капитана стражи говорил яснее слов: «Вы что-то знаете. И мы это выбьем».
Но их угрозы теперь не имели значения: пустая кроватка в соседней комнате жгла мой взгляд сильнее любой магии. Я опустила глаза на свои ладони — они покраснели, вздулись волдырями, след от жара тельца брата. Но я не чувствовала боли, только звенящую пустоту.
Страх сменился чем-то иным — острым, холодным, как обточенный клинок. Это была решимость.
Они забрали самое дорогое. Они — будь то Инквизиция в серебряных масках или тот незнакомец из теней. Неважно. Они забрали моего брата. А значит, мы должны что-то сделать. Я не дам ему погаснуть.
Тишина после бури гудела в ушах громче набата. Воздух в доме, ещё вчера пахнувший какао и лавандой с маминого платья, теперь был мертвенно-тяжёлым, пропитанным едким запахом гари и чуждым холодом, поселившимся глубоко в костях. Мой мир был разрушен, перемолот в пыль.
Родители, словно два призрака, бродили по руинам гостиной, не в силах прикоснуться к тому, что осталось от их жизни. Отец, чья спина всегда была пряма как клинок, а руки тверды и уверенны, теперь стоял с поникшими плечами. Его сила, всегда такая осязаемая, растворилась в дыму. Мама застыла у камина — неподвижная, с белыми от пыли пальцами. В руках она сжимала обломок деревянной лошадки, единственное, что уцелело от колыбели Дамиана. Слёзы на её щеках высыхали, не успев скатиться, оставляя грязные дорожки. Она будто окаменела от поглощающего её горя.
Я медленно поднялась по лестнице, каждый шаг отдавался гулким эхом в опустевшем доме. Дверь в детскую висела на одной петле. Внутри царил хаос, будто через комнату пронёсся не ветер, а сама ярость. Игрушки, книги, кружевные занавески — всё было изорвано, разбросано, опоганено сажей и магическим налётом, который простой глаз не видел, но для моего Истинного Зрения он клубился в воздухе ядовитым сиреневым туманом.
Среди щепок, в центре комнаты, лежал осколок большого зеркала. Я наклонилась и подняла его. В отражении на меня смотрела незнакомка. Рыжие волосы спутались в колтуны и были грязными от копоти, на бледной коже проступали синяки и ссадины, а пятна сажи казались ритуальной раскраской скорби. Но глаза… Глаза, в которых отец всегда шутливо искал «лесную мудрость», теперь были просто двумя глубокими, тёмными озёрами. В них не было ни мысли, ни страха, ни жизни.
— Илай, что же мы теперь будем делать? — голос матери был безжизненным, она смотрела в стену, словно там скрывался ответ.
Отец медленно поднял голову. В его глазах, потухших от горя, разгорался огонь решимости.
— Мы найдём его, — его голос был низким, но в нём не осталось и тени сомнения. — Вы соберёте припасы, а я пойду по следу, даже если он ведёт в ад.
— Нет. — Я спустилась вниз, всё ещё сжимая холодный осколок зеркала. Он впился в ладонь, и эта боль помогала держать голос ровным. — Ты не найдёшь его. Ты видел, как он ушёл? Это не простые следы на земле. Он ушёл сквозь тень. Через изнанку мира. Твоя сталь, твоя ярость — они бессильны против того, чего нельзя коснуться.
— Так что же ты предлагаешь? — Отец резко обернулся ко мне. В его позе не было вызова, только готовность к бою. — Просто сидеть и ничего не делать?
— Я пойду. — Я сделала шаг вперёд, глядя прямо на него. — Для тебя его след — это просто воздух. А для меня… — Я перевела взгляд в пространство над развороченным порогом. — Для меня его магия висит в воздухе, как чернильный шлейф в чистой воде. Зловещий и ясный. Только я могу увидеть, куда он увёл Дамиана, а ты пройдёшь мимо его двери и не заметишь.
— Нет, ты не пойдёшь. — Он не повысил голос, но эти три слова прозвучали как приговор. Он подошёл вплотную, и его тень накрыла меня. — Ты — моя дочь. Я не переживу потери двоих детей. Ты даже не представляешь, что там! Ты не боец. У тебя нет ни клинка, ни нормальной магии!
— У меня есть дар! И он мне поможет. — Я не отступала. — А твоя сила бесполезна там, куда мне придётся идти.
Мать глухо всхлипнула, не зная, чью сторону принять.
— И что ты сделаешь, когда найдёшь его? — Отец схватил меня за плечи, и в его пальцах дрожала не ярость, а ужас. — Что ты сделаешь, Элли?
Я замолчала. Внутри всё оборвалось и замерло. Он был прав. Что я могла? Простая девушка, чей единственный дар — видеть то, что другие предпочли бы не заметить. У меня не было оружия, не было заклятий. Только глаза, да этот леденящий ком страха под сердцем. Что я сделаю? Упаду на колени? Буду умолять о пощаде? Или просто рассыплюсь, как пепел, от первого же его взгляда?
— Я… я не знаю, — честно ответила я.
— Вот и я о том же, — вздохнул он. — Именно поэтому ты никуда не идёшь.
Он потёр переносицу, будто уже прочерчивая план в голове. Его плечи, обычно такие широкие и надёжные, теперь казались согнутыми под грузом невозможного выбора.
— Лаэта, помоги мне собрать вещи, — произнёс он, и в его голосе прозвучала усталость, которую не могли скрыть никакие маски.
Я посмотрела на осколок зеркала в руке. На отражение чужого лица, искажённого горем и страхом. И в глубине этих чужих глаз вспыхнуло знание — холодное и неопровержимое. Идти должна я.
Глава 4
Рано утром, когда первые лучи солнца ещё только робко пробивались сквозь разбитое окно, я выскользнула из дома. На кухонном столе лежала записка. Не прощание — это было бы слишком жестоко, — а всего два слова: «Ищу. Вернусь». Этого было достаточно.
В походную сумку легло самое необходимое: немного еды, сменная одежда и пара драгоценных бутыльков маминого заживляющего отвара. Денег у меня было в обрез, да и что значили жалкие монеты против того чудовища, что унесло моего брата?
Дверь закрылась с тихим щелчком — звук, поставивший точку в прошлой жизни. Я шла по опустевшим улицам, стараясь не думать о том, что оставила позади, о лицах родителей, обнаруживших мой побег.
Каждый шаг отдавался эхом в тишине, напоминая о хрупкости мира, который мы так старательно пытались сохранить, но теперь всё было разрушено, и единственное, что оставалось, — это идти вперёд, в неизвестность.
Леману я не сказала ни слова. Я знала его слишком хорошо: он бы не просто меня не отпустил — он бы запер в клетке своей удушающей «заботы», которую я возненавидела бы до конца своих дней. Но судьба, как всегда, имела на меня свои планы.
Спускаясь по пустынным, ещё сонным улицам в сторону порта, я увидела его. Леман шёл мне навстречу. Его обычно сияющие голубые глаза выглядели потухшими. Во всём его теле чувствовалось непривычное, пугающее напряжение, будто он готовился к бою, из которого не надеялся выйти живым.
— Эйлин… — он подошёл ко мне, но не обнял, не поцеловал, просто стоял, будто подбирая слова. Взгляд его был полон вины.
И тут я поняла. Он рассказал отцу, и Вальтер направил к нам своих цепных псов. Вспышка Дамиана могла остаться незамеченной, но какое это уже имело значение?
— Это был ты… — выдохнула я.
Слова повисли в холодном утреннем воздухе — тяжёлые, ядовитые, немыслимые. В тот миг моё сердце не просто разбилось — оно словно превратилось в ледяные осколки, застрявшие в груди.
— Элли… — его голос сорвался на шёпот. Он протянул руку, но я отшатнулась, как от змеи. Это движение, инстинктивное, полное ужаса, нанесло ему больший удар, чем любой крик.
— Прости меня, я не… я не должен был. Но попробуй понять: ты была в опасности, вся твоя семья была в опасности! — Он схватился руками за голову, будто пытаясь выдавить оттуда правоту своих слов. — Я не мог этого больше выносить! Ты наивно полагала, что вы сможете уйти и жить где-то в глуши или в бегах, пытаясь спасти то, что может убить тебя в любой момент?! И ты думала, что я так просто с этим смирюсь?! Что я буду стоять в стороне и наблюдать, как ты идёшь на верную смерть?!
Он сделал шаг вперёд, и в его глазах, помимо мольбы, вспыхнула отчаянная ярость человека, совершившего ужасное во имя любви и теперь проклинающего и её, и себя. Леман вцепился мне в предплечье.