Дракорианец, запечатленный в сердце
Нигс почувствовал, как пол уходит из-под ног. Пустота разверзлась там, где секунду назад была твердая земля.
— И что мне делать? Сбежать?
— Ни в коем случае. Сделаешь только хуже. — Лэрас подался вперед, и в его голосе впервые проступила сталь приказа. — Эта ночь будет для вас самой тяжелой. Надо пережить именно эту ночь. Перетерпеть. И тогда всё станет хорошо.
— Нет проблем.
— Тебе кажется, что всё просто. — Лэрас усмехнулся криво, горько. — Реальность намного хуже. Её гены уже работают на максимуме. Призывая тебя. Взять её. Защитить. И ты пойдешь. Как миленький. Но тебя надо остановить.
— Как?
— Цепи. Кандалы. — Лэрас смотрел ему прямо в зрачки, не моргая. — Попроси команду, чтобы они ни в коем случае не позволили тебе добраться до неё. Они должны сделать всё возможное. Невозможное. Чудо. И её саму надо запереть. Сил у неё мало — мужиков не одолеет, проблемой не станет. А вот ты... — он качнул головой, — ты та еще заноза в заднице.
Нигс кивнул медленно. Понял всю катастрофу. Весь ужас того, что произойдет через несколько часов. Вышел.
Команда собралась в тренировочном зале быстрее, чем сработала сирена тревоги. Двенадцать человек. Отряд «Сокрушитель». Лучшие. Те, кто ходил с ним в самое пекло, кто доверял ему спину. Он стоял перед ними. Босой. В одной майке. Мокрый от воды и пота. Разбитый. На костяшках пальцев запеклась черная кровь.
— Слушайте меня, — голос прозвучал наждаком по стеклу. — Сегодня ночью я опасен. Для неё. Для вас. Для всех.
Он рассказал им всё. Без смягчения. Про зов крови. Про животный инстинкт рвать плоть зубами. Про то, как чуть не изнасиловал свою женщину, думая, что любит. Тарк выслушал. Обвел взглядом отряд.
— Капитан прав, — сказал он тихо. — Мы блокируем отсеки. Кодовый замок уровня Альфа. Никакого доступа. Его — в дальний грузовой трюм. Кандалы класса «Бездна». Цепи к переборкам. Всё, что выдержит декомпрессию.
— Мы не можем заковать капитана, — возразил Вейд.
— Это приказ, — отрезал Тарк. Голос стал жестким, командирским. — Если мы не остановим его — он убьет её. Своими руками. Потому что не сможет остановиться. Потому что превратится в животное. А мы — те, кто не пустит зверя к добыче.
Вейд сглотнул. Посмотрел на Нигса. Медленно кивнул.
— Есть, капитан.
День прошел в липком мареве.
Он ходил по кораблю — проверял системы, кивал команде, жевал безвкусную белковую пасту на обед. Но внутри всё горело. Жар поднимался от желудка к горлу с каждой минутой, пульсировал под кожей темным огнем. К полудню он начал слышать её сквозь металл обшивки.
Нигс...
Шепот был тихим, шелестящим, словно сквозняк в вентиляции. Он дернул головой, оглядывая пустой коридор. Никого. К вечеру шепот стал громче. Обрел плоть.
Нигс... Иди ко мне.
Голос Беллы ударил прямо в мозг, обойдя уши.
Низкий, влажный, сорванный стоном. Она не звала — она тянула его за невидимую нить, обмотанную вокруг позвоночника. Тянула так сильно, что позвонки затрещали. Жар превратился в лихорадку. Мускулы налились свинцом, проступили узлами под кожей. Узоры на скулах вспыхнули темно-красным, пульсируя вторым сердцем. Хвост бил по переборкам, оставляя глубокие борозды в титане. Зубы во рту удлинились, царапая губу до крови. Ему хотелось содрать с себя кожу, чтобы выпустить жар наружу.
— Нигс...
Теперь это был не шепот. Рык. Приказ тела телу. Голос звучал прямо в барабанных перепонках, перекрывая гул двигателей.
Иди ко мне. Я хочу тебя. Сейчас.
Он зарычал. Не человечески — утробно, вибрирующе. Бросился к выходу из жилого сектора. У выхода ждали. Тарк. Хорн. Вейд и Косс. Встали стеной. Молча. Оружие опущено — не против него, просто преграда. Четыре тела. Четыре воли.
— Капитан, — сказал Тарк, стараясь держать голос ровно. — Не надо.
— Отойди.
— Не отойду.
Нигс зарычал. Звук родился в груди, вырвался наружу, заставив задрожать переборки. Древний, животный рык хищника, запертого в клетке. Он шагнул вперед. Тарк не сдвинулся ни на миллиметр.
— Простите, капитан.
Электрошокер вонзился в шею. Прямо в точку пульсации яремной вены. Разряд прошил тело высоковольтной дугой. Скелет свело судорогой, кости затрещали от напряжения мышц. Он рухнул на колени, пробив трещину в металлическом настиле. Но встал. Медленно. Рыча. Глаза залило черным безумием, вертикальные зрачки расширились, поглотив радужку. Красные узоры на скулах пульсировали в такт бешеному сердцу. Клыки прорвали нижнюю губу, кровь закапала на подбородок. Он схватил Тарка за горло. Одной рукой. Поднял в воздух. Тот захрипел, ноги заболтались, но десантник не пытался вырваться. Просто смотрел ему в глаза, удерживая контакт.
— Капитан... — прохрипел он. — Вы... обещали...
Нигс замер. Рука дрогнула. Когти прорезали кожу шеи — миллиметр до артерии. Еще секунда, и голова помощника упала бы на пол. Он разжал пальцы. Тарк упал, хватая ртом воздух, кашляя кровью пополам со слюной.
— Цепи, — прохрипел Нигс. Голос сел окончательно, превратившись в звериный хрип. — Сейчас. Быстро.
Они сковали его. Тяжелые магнитные кандалы щелкнули на запястьях. На лодыжках. Толстая корабельная цепь лязгнула, натягиваясь между скобами в стене — такая выдерживала декомпрессию отсека. Он дернул — звенья зазвенели струной, металл застонал, побелел от напряжения. Держала.
Нигс сел на пол. Прислонился затылком к холодной стене. Закрыл глаза. И слушал. Её зов шел сквозь сталь. Сквозь вакуум. Сквозь километры корабля. Как будто она жила в его венах, билась под ребрами вместо сердца. Тянула. Ждала. Звала.
Нигс... Пожалуйста... Я больше не могу ждать...
Голос дрожал от желания. Горячий, влажный, требовательный. Цепь лопнула с оглушительным треском, похожим на выстрел гаусс-пушки. Звенья брызнули во все стороны, высекая искры из пола. Кандалы слетели с запястий — кожа под ними висела кровавыми лохмотьями. Он встал.
Мир изменился. Красный аварийный свет мигнул, залив коридор цветом свежей крови. Низкий гул двигателей больше не был фоном — теперь это был пульс её сердца, отдающийся у него в зубах. Воздух пах озоном от шокера, но Нигс чувствовал другое. Сквозь сталь обшивки пробивался её аромат. Цветочный, сладкий, невозможный. Она была там. За стеной. Ждала. Злилась. Хотела.
Нигс... Пожалуйста... Я больше не могу ждать...
Голос дрожал от желания. Но звучал не в ушах — вибрировал прямо в костях черепа, заполняя пустоты мозга расплавленным свинцом.
Команда ворвалась в отсек.
Вейд — первым. Кулак Нигса встретил грудную броню с глухим лязгом. В момент удара время растянулось: он видел каждую микротрещину на наплечнике десантника, слышал свист воздуха, выходящего из пробитых легких. Вейд отлетел назад, врезался спиной в переборку и сполз вниз бесформенной кучей.
Косс — справа. Нигс развернулся, схватил его за плечо, швырнул через весь зал. Тело пролетело три метра, снесло стальной стеллаж, впечаталось в стену со звуком рвущейся бумаги.
Хорн прыгнул со спины — Нигс отбросил его ударом хвоста, переломав ребра о собственную ногу.
Он не видел лиц. Не понимал, кто перед ним. Только препятствия. Только стены. Только то, что стояло между ним и запахом самки. Красные узоры на скулах горели так ярко, что выжигали сетчатку. Зубы удлинились настолько, что челюсть свело спазмом от попытки закрыть рот.
Дверь медицинского блока затрещала под ударами кулаков. Металл гнулся, визжал, сыпал искрами, словно был сделан из картона. Он выходил наружу — и команда шла за ним. До самого утра. Они падали. Вставали. Падали снова. Хватали за руки, за ноги, повисали на хвосте мертвым грузом. Он ранил их — разбивал лица кастетом пальцев, выламывал суставы, бросал в переборки так, что хруст ломающихся костей тонул в реве сирены. Они вставали. Кровоточили. И снова шли. Выполняли приказ. Коридор за коридором. Отсек за отсеком. Он рвал титановые решетки голыми руками, чувствуя, как крошится металл под пальцами. Они висели на нем гроздьями — двое, трое, четверо — а он сбрасывал их, как медведь сбрасывает собак, даже не сбавляя шага.
Тарк вцепился мертвой хваткой в щиколотку — Нигс протащил его десять метров по полу, прежде чем тот разжал сведенные судорогой пальцы. Боль товарища? Он не знал этого слова сейчас.
Он почти открыл дверь в её каюту. Рука легла на сенсорную панель. Замок мигнул зеленым. Узнал код доступа. Створки дрогнули, начиная разъезжаться. И в этот момент — укол. Лэрас. Сзади. Тихий, незаметный, расчетливый сукин сын, который всё это время шёл следом по коридорам, держа шприц с подавителем прямого действия и ожидая момента. Игла вошла в яремную вену. Доза транквилизатора класса «Бездна». Нигс замер. Рука на панели застыла. Мир начал стремительно сужаться до точки, теряя красный цвет. Тело обмякло, как марионетка с обрезанными нитями. Глаза закатились. Он рухнул. На пол. Перед дверью. Перед её дверью. Вырубился.
ГЛАВА 18. ЛЁД ТРОНУЛСЯ
Часть первая. Пустота
Лэрас задавал вопросы уже час. Он сидел напротив неё в медблоке при тусклом голубоватом свете, который делал всё вокруг похожим на подводный мир — глубокий, тихий, неживой. Держал планшет.
На экране пульсировали графики чужой крови — холодные, точные цифры. Он смотрел на них, потом на неё, потом снова на них. И спрашивал. Терпеливо. Как человек, собирающий осколки разбитого стекла по памяти.
— Что ты помнишь о вчерашней ночи?
Белла сидела на кушетке. Сжавшись в тугой комок, обхватив колени руками так, что ногти оставляли белые полумесяцы на коже. Волосы сбиты на одну сторону, липкие от высохшего пота. Глаза — красные, воспалённые, провалившиеся внутрь черепа. Она смотрела не на него. На сварной шов металлической пластины пола. Так, словно там был спрятан ответ.
— Ничего.
— Ты помнишь, как легла спать?
— Обрывками.
— Ты помнишь, как проснулась?
— Не помню.
Лэрас вздохнул. Отложил планшет. Потёр переносицу жестом абсолютного истощения. Он не давил. Просто ждал, как рыбак у чёрной воды. Но она не помнила. Совсем. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки её сознания. Тело жило. Разум спал.
— Ты помнишь хоть что-нибудь? — спросил он мягче.
Она долго молчала. Потом сказала тихо, почти неслышно:
— Тепло. Я помню тепло. И... чьи-то руки. Сильные. Горячие. А потом — холод. Вода. Ледяная. И всё.
Лэрас кивнул. Записал. Это была крупица.
— Хорошо. Ты не виновата. Понимаешь? То, что случилось ночью — не твоя вина. Это гены. Твоё тело отключило тебя, чтобы защитить. Чтобы ты не сошла с ума.
Она кивнула. Но в глазах застыл страх. Вина. Она не понимала, за что чувствует вину — не могла ухватить мысль, но чувствовала её физически. Где-то глубоко под рёбрами, как занозу, которая ныла, не давая дышать полной грудью.
— А он? — спросила она вдруг, подняв глаза. — Нигс. Он… он в порядке?
Лэрас помолчал. Слишком долго для простого ответа.
— Не совсем.
И больше ничего не добавил. Не нужно было. Она всё поняла по его лицу. По тому, как он отвёл взгляд. По тому, как пальцы сжали пластик планшета до хруста.
Часть вторая. Нигс
Нигс лежал в камере регенерации. Стеклянная колба, уходящая в потолок. Голубоватая жидкость — вязкая, тёплая, светящаяся изнутри, как тропические водоросли. Трубки вонзались в плоть: в шею, в запястья, в бедренную артерию. Датчики мигали зелёным и жёлтым, отсчитывая пульс. Он плавал в ней невесомый. Восстанавливался медленно. Кость за костью. Сухожилие за сухожилием.
Рядом — ещё четыре камеры. Четверо его людей. Тех, кого он переломал. Тарк со сломанной ключицей. Хорн с вывихнутым плечом. Вейд с разбитым лицом. Косс с порванными связками рук. Они тоже восстанавливались. Жидкость в их камерах была темнее — с красноватым оттенком.
Лэрас говорил с ним через коммуникатор. Голос ровный. Усталый.
— Ты помнишь ночь?
Нигс прислушался к себе. Там была пустота. Чёрная дыра. Кто-то вырезал кусок времени ножницами.
— Нет. Помню цепи. Помню огонь. Помню, как звал её. А потом — темнота. Проснулся здесь. Всё болит. Ты сказал — я дрался. Я вижу по телу, что дрался. Но не помню. Как будто это был зверь.
— Это подавитель, — сказал Лэрас. — Он стирает память состояния берсерка. Защита разума.
— А они? — Нигс кивнул на соседние капсулы. — Они помнят?
— Помнят. Они видели тебя таким. И остались.
Нигс закрыл глаза. Внутри разверзлась бездна вины. Он не помнил деталей, но знал результат по телам своих солдат. Он чуть не убил тех, кто доверял ему спину.
— Я должен извиниться.
— Извинишься. Сейчас отдыхай.
Нигс не ответил. Закрыл глаза и погрузился в темноту без снов. Впервые за долгое время — без неё.
Часть третья. Она приходит
Белла пришла в медблок на следующий день. Вошла тихо. Несмело. Босиком — не нашла тапочки. В чужой футболке Лэраса, которая висела мешком. С мокрыми волосами после душа. Лэрас кивнул ей, показав на камеры. Она увидела пятерых мужчин в стеклянных гробах. Бледных. Израненных. Подсвеченных голубым и красным, как аквариумы с редкими рыбами. Её вина. Её ночь. Её гены.
Она смотрела на них, и горло перехватило спазмом. Слезы подступили откуда-то из живота, горячие, соленые. Она подошла к первой камере. Тарк. Молодой. Тот, кто всегда улыбался. Тот, кто ударил капитана электрошокером, чтобы спасти всех сразу.
— Прости, — прошептала она. — Прости меня. Я не хотела...
Не договорила. Заплакала. Тихо. Без всхлипов. Просто слезы падали на металлический пол каплями дождя. Она подходила к каждой капсуле. Хорн. Вейд. Косс. Каждому — прости. Каждому — вина. Каждому — часть этого раскаленного комка в груди. А потом — пятая. Нигс.
Он плавал в голубоватой жидкости. Лицо спокойное. Без узоров, без ярости. Просто мужское лицо, уставшее и красивое той особой красотой, которую дает только выживание. Она прижала ладонь к стеклу. Стекло было тёплым от его тела.
— Прости, — прошептала она.
— И ты. Прости.
Он открыл глаза. Медленно. Вынырнул с самого дна. Увидел её. За стеклом. С мокрым лицом. И замер. Долго смотрел. Молча. А потом поднял руку сквозь вязкую жидкость. Прижал свою ладонь к стеклу. Напротив её ладони. Стекло между ними. Тонкое. Холодное. Но они чувствовали друг друга. Через связь. Через нить. Через то, что начало работать слабо, едва ощутимо, как первый росток сквозь мерзлую землю.
— Ты как? — голос через динамик. Хриплый. Живой.
— Я не помню, — сказала она. — Ничего не помню. Прости.
— Я тоже, — сказал он. — Ничего.
Они стояли. Две ладони на стекле. Одна снаружи, одна изнутри. Между болью, виной и чем-то новым, что начинало расти вопреки всему.
Часть четвертая. Лёд тронулся
Нигс вышел из камеры через два дня. Тело восстановилось. Кости срослись. Мышцы зажили. Но внутри осталась пустота. Вина. Стыд, который не смывался водой. Он не помнил ночь, но знал цену по телам друзей. Он подошел к Тарку. Тот сидел на кушетке. Рука в фиксаторе. Лицо бледное, осунувшееся. Но живое. Смотрел на капитана прямо, не отводя глаз.
— Прости, — сказал Нигс. Голос сорван наждаком. — Я не помню. Но я знаю, что сделал. И я...
— Не надо, капитан, — перебил Тарк. — Мы знали, на что шли. Вы сказали — остановить любой ценой. Мы остановили.
— Я ломал вас. Рвал кости. — Вы были зверем. — Тарк усмехнулся криво, болезненно — улыбка потянула ссадину на щеке.
— А мы идиотами, которые поперли против зверя врукопашную. Но мы выжили. И вы выжили. Значит — не зря.
Нигс замер. Посмотрел на остальных. Тарк с фиксатором. Хорн, придерживающий плечо. Вейд с желтеющим синяком. Косс, сжимающий пальцы. Живые. Израненные. И не отвернулись. Остались.
— Спасибо, — сказал он тихо. Почти беззвучно. Самое трудное слово в его жизни.
— Не за что, капитан, — ответил Тарк. — Мы свои. А своих не бросают.
Часть пятая. Она чувствует
Белла пришла вечером. Вошла тихо. Несмело. Увидела Нигса. Сидит на кушетке. Живой. Целый. Одетый. Просто человек. Он встал при её появлении.
— Ты как? — спросила она. — Нормально. Ты?
— Нормально.
Они замолчали. Стояли. Смотрели. Молча. Долго. Между ними натянулась тонкая, хрупкая нить. Как паутина между ветками. Как первое дыхание весны. Он протянул руку. Медленно. Осторожно. Хотел коснуться её щеки. Но рука дрогнула. Остановилась. Он скривился от резкой боли в ребре, которое еще не затянулось полностью. Сжал челюсть. Попытался скрыть гримасу за усталой улыбкой.
— Всё хорошо, — сказал он. Она смотрела внимательно. Пристально. Как будто видела рентгеновским зрением.
— Тебе больно, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Он замер.
— Где? — спросила она. — Вот тут?
Она коснулась его груди. Пальцы лёгкие, прохладные. Прямо над местом трещины. Нигс смотрел на неё. Молча. Потом медленно кивнул.
— Да. Тут.
Лэрас стоял в дверях. Скрестив руки на груди. Уставший, серый, с тенями под глазами. Но живой. Он видел. Связь начала работать. В обе стороны. Медленно. Слабо. Крупица. Ничтожно мало. Но было. Как первая капля, пробивающая ледник. Он посмотрел на Лэраса. Лэрас — на него. Молча кивнул один раз. Коротко. Как диагноз: «Да. Началось. Но пока слишком мало». Нигс понял. Кивнул в ответ. И снова посмотрел на неё. На её руку на своей груди. На серые живые глаза. И понял — этого достаточно. Пока. Достаточно, чтобы бороться.
ГЛАВА 19. ОБУХОМ ПО ГОЛОВЕ
Часть первая. Дно
Я не выходила из каюты три дня. Семьдесят два часа. Я считала трещины сварного шва на стене. Их было ровно сорок семь. Одна шла сверху вниз — грубая, неровная, похожая на шрам от топора. Остальные были мелкими царапинами.
Мне было стыдно. Не за то, что случилось. За то, что оно вообще могло случиться. Хуже любого преступления был факт моей беспомощности. Кто-то взял мое тело, пока разум спал. Управлял им, дергал за нити чужих генов. Заставлял тянуться, целовать, хотеть. А потом вернул мне эту оболочку — грязную, предательскую, виноватую. И ушел. А я осталась сидеть на полу, обхватив колени так, что ребра ныли тупой болью, и смотреть в серый металл.
Я помнила только фрагменты. Тепло — густое, липкое, как свежий мед. Чьи-то руки — тяжелые, горячие, оставляющие синяки даже сквозь сон. Голос — низкий, гортанный рык, зовущий меня по имени. Но имя звучало иначе. Как будто кто-то произнес его на чужом языке, перекатывая звуки во рту. Белла. Оно вибрировало в воздухе. А потом — холод. Вода. Обжигающая ледяная струя, сбивающая дыхание. Темнота.
Лэрас сказал правду. Команда молчала, проходя мимо моей двери, но я чувствовала затылком их взгляды. Осторожные. Полные жалости пополам со страхом перед тем, что вылезло наружу. Это была моя вина. Мои гены. Мой жар. Мои трубы регенерации, которые вонзались в чужие шеи, потому что мой организм решил перестроиться ради него, сломав пятерых солдат между нами. Я закрылась. Заперла дверь кодовым замком, который знала только я. Легла на пол. И ждала, пока пустота внутри заполнится хоть чем-нибудь. Тишиной. Смертью. Чем угодно. Но стена оставалась той же. Шрам никуда не делся. И я всё еще дышала.
Часть вторая. Нигс
Нигс чувствовал её через связь каждый гребаный день. Как собственный пульс, который начал сбоить. Её бессонница давила на мозг тяжелой ватой. Он знал, что она не ест — видел остатки еды, которые робот-уборщик увозил нетронутыми. Знал, что плачет — тихо, беззвучно, выплакивая влагу прямо в легкие. Знала ли она, что транслирует этот стыд? Этот густой, черный свинец вины?
Он стоял у её двери каждую ночь. После тренировок, после обходов. Просто стоял. Ждал щелчка замка. Она не открывала. Он раздражался. На неё — за глухоту. На себя — за слабость. На корабль — за тесноту гроба. Его злило собственное бессилие. Связь требовала действий: иди, возьми, защити, согрей. Но стоило ему сделать шаг к её каюте, как животный инстинкт сталкивался с человеческим пониманием: если он войдет сейчас, она забьется в угол окончательно. А потом взвыла сирена.
Часть третья. SOS
Звук разорвал тишину тренировочного зала. Резкий. Пронзительный. Физический удар по барабанным перепонкам. Красные лампы залили пространство кровавым светом, превращая мир в дешевый хоррор. Нигс замер. Стоял посреди зала с разбитой грушей в руках. Мокрой, окровавленной тряпкой. Сирена выла, возвращая мозгу единственно верный алгоритм. Капитан.
Он бросил снаряд. Вышел в коридор. Пошел в рубку размашистым шагом хищника, почуявшего цель. Ярость никуда не делась, но теперь у неё был вектор.
— Что? — рявкнул он, врываясь в мостик.
— Сигнал SOS, — Тарк уже сидел за пультом, готовый ко всему. — Сектор Д-12. Грузовой корабль. Сигнал рваный. Похоже на аварию корпуса.
— Курс проложен?
— Да.
— Идём.
Корабль ушел в прыжок. Звёзды смазались в белые полосы. Впервые за трое суток голова Нигса стала пустой. Работа лечит лучше транквилизаторов.
Часть четвертая. Смерть
Я вышла из каюты, потому что сирена вонзилась в череп ломом. Палуба наблюдения. Огромный иллюминатор во всю стену. Корабль вышел из гиперпространства.
Обломки. Грузовой корабль разорван на куски. Не взорван — именно разорван, как живая плоть когтями невидимого зверя. Корпус вскрыт консервным ножом космоса. Внутренности вывернуты: кабели висят сизыми кишками, трубы торчат обломанными костями. Металл черен от копоти вакуума. И тела. Они плавали медленно, кружась в невесомости, как рыбы в осушенном аквариуме. Застывшие маски лиц. Один. Два. Три. Десять. Двадцать. Я сбилась со счёта. Слишком много. Слишком тихо.
Я прижала ладонь к стеклу. Холод обжёг пальцы сквозь тонкую ткань штанов. И я почувствовала это. Дыхание смерти. Не метафора. Физическое давление на грудь, нехватка воздуха при полном баллоне кислорода. Оно висело здесь, в этом секторе. Старше жизни. Старше света. Древнее. Что-то шевельнулось внутри. Глубоко. Там, где дремал древний механизм выживания. То самое, что проснулось в пирамиде Амазонии. Нити ДНК натянулись звенящей струной. Я отшатнулась от стекла, хватая ртом воздух. Руки дрожали. Сердце колотилось не от страха — от узнавания. От запаха крови, которого не было в фильтрах корабля, но который бил прямо в подсознание. Что-то изменилось. Проснулось. И это нельзя было отменить.
Лэрас нашел её через час. Она сидела на полу в коридоре, привалившись спиной к тому самому стеклу. Обхватив колени. Молча смотрела на мертвый грузовой корабль. Слезы капали на палубу редкими тяжелыми каплями. Лэрас сел рядом. Не касался. Просто был теплым куском реальности в ледяном металле.
— Ты как? — спросил он наконец.
— Нормально.
— Врёшь.
Она сжалась сильнее, пряча лицо в коленях.
— Я предательница, — голос прозвучал глухо, пробиваясь сквозь ткань штанов. — Я предала Игоря. Я предала Сашу. Я хочу Нигса. Каждую секунду. Каждым вздохом. И это худшее предательство, потому что они мертвы, а я... я живу этим. Хочу его. И это грех.
Лэрас долго молчал. Смотрел на красные вспышки аварийных ламп.
— Скажи, — он повернулся к ней, заглядывая в глаза снизу вверх. — Твой муж сильно тебя любил?
Вопрос ударил как обухом по голове. Непонятно. Неуместно.
— Да, — выдохнула она. — Очень.
— А он хотел бы, чтобы ты жила вот так? Пригнув голову? Закопав себя заживо в этой железной коробке? Чтобы память о нём стала твоим склепом?
Тишина повисла абсолютная. Даже гул двигателей казался далеким эхом. Эти слова встряхнули её. Но сначала пришла не мысль об Игоре. Пришло другое. Саша. Ему четыре года. Они гуляют в парке. Он споткнулся, упал в лужу, заревел. Белла села перед ним прямо в грязь, взяла его маленькую, пухлую ручку. Его пальчики намертво вцепились в её указательный палец — так крепко, словно мир рушился. Он посмотрел на неё своими огромными серыми глазами, шмыгнул носом и вдруг улыбнулся беззубой улыбкой. «Мам, смотли! У меня плоснулся динозавл в ботинке!» Он смеялся. Несмотря на боль, несмотря на мокрые ноги. Он умел быть счастливым даже лежа в грязи.
Она вспомнила это, глядя на мертвецов за стеклом. На то, как их пустые глаза смотрят в вечность. Игорь хотел бы видеть её живой. Это правда. Но ради кого она заперла себя в темноте? Ради мужа, которого нет уже полтора года? Или ради сына, которому нужна была мать, когда он учился ходить? Она похоронила себя заживо, думая, что хранит верность. Но Саша умер вместе с ней в той темной каюте три дня назад.
— О боже, — прошептала она. — Я такая дура. Я всех оттолкнула. Я похоронила себя заживо. Думала, это верность...
— Ты не запуталась, так бывает, — тихо сказал Лэрас. — Ты просто упала. Важно то, что ты встанешь.