Дракорианец, запечатленный в сердце

ГЛАВА 15.2. АРКАН

Лаборатория Лэраса пахла озоном и холодным пластиком. Стерильно-белые стены давили на психику, голографические экраны рябили кислотными графиками цепочек ДНК.

Я сидела в кресле, которое казалось слишком мягким для человека, пережившего взрыв реактора, и смотрела, как доктор возится с анализатором.

— Готова? — спросил он, не поднимая глаз от манипулятора.

— Брать кровь? — уточнила я.

— Да. Совсем немного.

Я закатала рукав серой футболки и протянула руку. Вена на сгибе локтя казалась непривычно темной.

Лэрас приставил холодный наконечник инъектора к коже. Тихий свист. Пробирка наполнилась густой, почти черной жидкостью.

— Странно, — сказала я, рассматривая её на свету бокса. — У нас она красная.

— У нас тоже, — Лэрас наконец посмотрел на меня. Лицо было серьезным, без привычной теплой усмешки.

— Но у тебя... она почти черная. Такая вязкость бывает у альф при критической концентрации Крови дракона. Но ты не альфа. И ты не дракорианка.

— Так что со мной? — Сейчас узнаем. Он поместил пробирку в цилиндр анализатора. Над столом вспыхнула трехмерная проекция. Золотистые спирали моей ДНК начали сплетаться с ярко-алыми нитями чужого генома.

— Это ДНК Нигса, — Лэрас указал пальцем в воздух, вращая модель. Линия пульсировала агрессивно, хищно. — Видишь уровень совместимости? Альфа-статус. Абсолютная синергия.

— А это? — я ткнула в свою линию. Она была темно-синей, почти поглощающей свет, с редкими серебристыми прожилками.

— Это твоя. — Доктор наклонился ближе. — И она другая. Я прогнал твой код через базу Содружества. Девяносто процентов совпадения с гуманоидами. Остальные десять... их просто не существует. Этого кода нет в реестре Изначальных.

Лэрас увеличил изображение. На экране появились тонкие, почти невидимые нити — серебристые, мерцающие, похожие на паутину в лунном свете. Они тянулись от моей ДНК к ДНК Нигса — и переплетались, образуя удивительные, сложные узлы.

— Смотри, — Лэрас провёл пальцем по экрану, подсвечивая места соединений. — Твои гены реагируют на его Кровь. Не отторгают, не конфликтуют — они... танцуют. Как будто узнают. Как будто помнят что-то, о чём ты даже не подозреваешь.

— Что это значит? — спросила я. Внутри поднялась волна холода — не страха, скорее благоговения перед чем-то огромным.

— Это значит, — Лэрас откинулся на спинку стула, — моё предположение: ты — потомок Изначальных.

Тишина повисла густым медом.

Голографические линии продолжали свой танец — золотые и серебряные нити, переплетающиеся в вечном узоре.

— Изначальных? — переспросила я. — Тех самых, что создали драконов?

— Да. Тех самых. Тысячи лет назад они путешествовали по галактикам, сеяли жизнь, смешивали свою кровь с разными расами. Мы думали, что они исчезли навсегда. Но, возможно, их следы остались... на твоей планете.

— Но почему я? — прошептала я. — Я обычный археолог. Я не герой, не избранный, не спаситель мира.

Лэрас промолчал. Он смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Я опустила взгляд на свои руки. Обычные человеческие пальцы, коротко стриженные ногти, заусенцы. В них не было ничего необычного. И всё же — я чувствовала. Где-то глубоко в клетках, в генах, которые я унаследовала от предков, живших тысячи лет назад, просыпалось что-то новое. Опасное. Мое. А была ли она человеком вообще?

Мысль ударила под дых ледяным молотом. Мама. Которую я никогда не знала. Та женщина, которая оставила меня у дверей приюта с запиской «Прости». Она всегда говорила, что нашла меня. Не родила. Нашла. В корзине из тростника. Сказка? Или правда? Мои предки были чужими. Древними. А может быть... созданными. Искусственно внедренными в человеческий код.

— Есть проблема, — голос Лэраса вырвал меня из ступора. Он потер переносицу. — Активация этого гена... она бьет по нервной системе. Лихорадка, боли, слабость. В худшем случае — потеря сознания и... трансформация.

— Трансформация во что? — мой голос сел до шепота.

— Не знаю, — честно признался он. — В наших базах нет данных. Изначальные не оставили записей о том, что происходит с потомками, когда их кровь просыпается.

— И как это остановить?

— Никак. Процесс уже запущен. Единственное, что можно сделать — стабилизировать состояние. Уменьшить негативные проявления.

— Чем?

Лэрас посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Контактом с Нигсом, — сказал он. — Его Кровь, его энергия, его близость — всё это помогает твоему организму адаптироваться. Не обязательно секс, — добавил он поспешно, заметив, как расширились мои глаза. — Объятия, прикосновения, даже просто нахождение рядом в одной комнате. Но... чем теснее контакт, тем быстрее проходит стабилизация.

— Поцелуй? — спросила я. Слово сорвалось само. Хриплое, отчаянное. В нем звучало всё: месяцы одиночества, лед Амазонии, пустая кровать и звериный голод, который проснулся внизу живота сегодня утром, когда он стоял так близко у плиты. Лэрас моргнул. Оторопел на секунду. Затем уголки его губ дрогнули.

— Да. Глубокий тактильный контакт ускоряет стабилизацию в геометрической прогрессии. Но решение за тобой. Я ничего не скажу капитану. И не буду давить.

— Ты должен пообещать, — я подняла на него глаза. — Обещать, что не расскажешь ему о побочках. О том, что мне нужен контакт.

— Почему? — удивился он.

— Потому что я не хочу, чтобы он делал это из чувства долга, — я сжала кулаки. — Не хочу, чтобы он обнимал меня, потому что «надо». Или целовал, потому что «обязан». Если он сделает это... я хочу, чтобы это был по его желанию. По его воле. Потому что он... — я запнулась, — потому что он хочет меня. А не потому, что его заставляют обстоятельства.

Лэрас молчал. Смотрел на меня долго, изучающе. В его глазах загоралось что-то похожее на уважение.

— Ты очень сильная, Белла, — сказал он. — Сильнее, чем думаешь.

— Я просто устала быть слабой, — ответила я.

— Хорошо. Обещаю. Я ничего не скажу Нигсу. Но ты должна обещать мне кое-что взамен.

— Что?

— Если тебе станет плохо — если начнётся жар, боль, потеря сознания — ты сразу позовёшь меня. И позволишь помочь. Всеми доступными способами. Даже если для этого придётся поставить в известность Нигса.

Я задумалась. Потом кивнула.

— Хорошо. Обещаю. Мы пожали руки. Пальцы Лэраса были тёплыми, сухими, уверенными — пальцы врача, который привык держать в своих ладонях чужие жизни.

— А пока, — он улыбнулся, стараясь разрядить обстановку, — давай я расскажу тебе о других обрядах.

— Рассказывай, — я откинулась на спинку кресла, чувствуя, как усталость наваливается на плечи.

Я вышла из лаборатории, оставив Лэраса наедине с мерцающими экранами и тихим жужжанием анализаторов. Прислонилась лбом к холодной стене в коридоре. Ноги дрожали мелкой, противной дрожью — колени не держали. Внутри что-то просыпалось. Древнее. Чужое. И пугающе. Лэрас прав.

Меня тянет к нему как на аркане. Это уже не биохимия и не побочные эффекты трансформации. Это физика...

Когда он входит в комнату, воздух становится плотным, его трудно вдохнуть. Когда наши пальцы соприкасаются, между кожей проскакивает искра, способная расплавить сталь. Я хочу впечататься в него всем телом, запомнить вес его рук на своих бедрах, вкус его губ навсегда. Но между нами лежит Игорь. Мертвый Игорь. Смеющийся Саша, размазывающий мороженое по щекам. Фотография на каминной полке в квартире, которую я заперла полгода назад.

«Ты хоронишь их второй раз, — шипит внутренний голос прямо в ухо. — Ты стоишь здесь и исходишь похотью по чужаку, пока могила твоего мужа даже не заросла травой».

«Они мертвы, — отвечаю я себе, сжимая кулаки до боли в ладонях. — А этот дышит. Этот смотрит на меня так, что плавится металл. И он живой».

Страх пришел следом. Липкий, холодный, парализующий паховые мышцы. А вдруг это просто гормоны? Мозг дорисовывает любовь там, где работают только гены. Вдруг я для него — просто долг? Очередная подопечная, которая сломалась и требует ремонта?

Эта мысль бьет под дых сильнее любого арахнида. Если я сделаю шаг. Если скажу вслух то, что горит на языке. Если потянусь к нему... а он отстранится. Посмотрит своими идеальными янтарными глазами, в которых только протокол защиты и семейный долг.

Скажет своим ровным, спокойным голосом: «Белла, сейчас тебе нужен контакт для стабилизации ДНК. Я останусь». И всё. Мир рухнет. Отказ капитана будет хуже смерти. Потому что равнодушие убивает надежнее плазмы. Лучше бы он ударил. Лучше бы зарычал. Холодное выполнение долга выжигает душу дотла.

Женщина любит додумывать. Это у нас в крови. Мы сами возводим стены вокруг собственного счастья, берем лопату и начинаем копать себе могилу еще до того, как враг подошел к воротам.

Я оттолкнулась от стены. Пошла по коридору, стуча каблуками по металлу. Нужно перестать придумывать трагедии там, где их еще нет. Но ноги сами понесли меня не вниз, к еде, а к его каюте. Дверь отъехала в сторону бесшумно. Нигс сидел на краю кровати. Майка валялась на полу влажным комком. Он переодевался в чистое после тренировки. Спина, покрытая бисеринками пота и старыми шрамами, блестела в тусклом свете. Капли медленно скатывались вдоль позвоночника, исчезая за линией пояса. Он поднял голову на звук моих шагов. Наши взгляды встретились. И вся моя броня. Все мои умные мысли про долг, генетику и предательство памяти мужа осыпались трухой. Потому что в его глазах не было долга. Там было пламя. Такое горячее, что я физически почувствовала жар на своей коже через три метра расстояния. Зрачки расширились, затопив янтарь чернотой. Хвост, свободно висевший до этого, медленно, мучительно медленно приподнялся и качнулся в мою сторону. Раз. Другой. Призыв. Вопрос. Он встал. Медленно. Плавно. Как большая кошка, готовящаяся к прыжку. Мне стало страшно дышать. Воздух стал густым, как вода.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Расстояние сокращалось. Два метра. Метр. Пятьдесят сантиметров. Я остановилась. Замерла. Боясь разрушить момент лишним движением. Он сделал последний шаг. Вторгся в мое личное пространство. Тепло его тела окатило меня волной. Его рука поднялась. Очень медленно. Он не касался. Держал раскрытую ладонь в сантиметре от моей щеки. Я чувствовала исходящий от кожи жар, видела каждую линию судьбы на ней. Я закрыла глаза. Подалась навстречу этому теплу, прижимаясь щекой к его пальцам. Кожа к коже. По моим нервам прошел разряд тока такой силы, что подогнулись колени. Низ живота скрутило болезненным, сладким спазмом. Он выдохнул. Горячо. Шумно. Прямо мне в макушку. Звук был похож на рычание раненого зверя, которого наконец-то пустили к водопою. Моя рука сама взлетела вверх. Легла поверх его предплечья. Пальцы впились в твердые, как камень, мышцы. Искры. Озон. Металл.

— Я думала, ты ушел убивать Хорна, — мой голос прозвучал хрипло, незнакомо. Слишком низко.

— Не убил, — ответил он. Голос вибрировал, резонируя где-то глубоко в груди. — Мы всего лишь тренировались.

ГЛАВА 16. ТОЛЬКО ДЫШИ

Корабль дышал.

Я лежала в темноте и слушала гул двигателей — глубокий, ровный, бесконечный. Он шел отовсюду: от стен, от пола, от подушки, пахнущей стиральным порошком и озоном. Словно я оказалась внутри огромного зверя, который спал. Или просто ждал.

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить Амазонию. Влажный воздух, тяжелый как мокрое одеяло. Резкие крики обезьян, рвущие тишину. Запах сырой земли и прелых листьев. Но воспоминание ускользало, таяло под пальцами ластиком. Слишком далеко. Как будто в другой жизни. С другим человеком. А внутри меня что-то просыпалось.

Сначала показалось — тепло. Такое бывает, когда долго лежишь под одеялом. Но оно росло изнутри. Из костей, из крови. Поднималось медленно, как вода в затопляемом подвале: по щиколотку, по колено, выше. Я провела ладонью по животу. Кожа была слишком теплой. Пульсация под пальцами — чужая. Древняя. Словно там билось второе сердце. «Гены активируются».

Голос Лэраса всплыл из памяти спокойным эхом врача. Здесь, в темноте, это пугало. Потому что это было не мое. Что-то чужое, что спало во мне тысячи лет, теперь открывало глаза. Я села. Тело не послушалось — тяжелое, неповоротливое. Провела рукой по лицу: лоб влажный, испарина липкая, соленая. Влага скатилась на губы. Я слизнула её. Вкус металла. Как кровь. Надо встать. Выпить воды. Тело отказалось подчиняться. Сонливость накрыла волной — тяжелой, вязкой, удушающей. Кто-то невидимый придавил грудь бетонной плитой. Я легла обратно, закрыла глаза — и провалилась.

Сон был странным: не картинки — ощущения. Чьи-то руки на плечах, теплые и тяжелые. Чье-то дыхание на шее — влажное, горячее. Низкий, гортанный голос звал меня по имени. Не Игорь. И не Нигс. Кто-то древний, кого я не знала. Проснулась от того, что тело горело. Не мягким теплом — огнем. Он шел изнутри: из живота, груди, бедер. Растекался по венам, пульсировал, требовал. Я чувствовала каждую клетку. И каждая кричала. Его. Я хотела его телом. Кожа горела. Между ног пульсировало так остро, что сводило зубы. Сжала бедра — стало только хуже, больнее. Ткань трусиков прилипла к влажной коже. Внутри всё сжималось ритмично, настойчиво, требуя разрядки.

Села резко. Замерла. Это не ты. Это гены. Жар. Не ты. Отвернулась. Сжала кулаки до побелевших костяшек. Больно. Не помогло. Тело хотело. Тело знало, чего хочет. И это было страшнее всего.

Ты предательница. Ты любила Игоря.

Обещала ему вечность. А теперь хочешь другого.

Но я не виновата. Это химия. Гены.

Это ты. Ты хочешь его — так, как никогда не хотела мужа.

Неправда.

Правда.

Закрыла глаза. Попыталась дышать. Горло сжало спазмом, грудь сдавило. Хотела его — и ненавидела себя за это. И хотела еще сильнее. Замкнутый круг без выхода. Встала резко, словно могла убежать от собственной ДНК. Ноги подкосились. Боль прострелила колени острыми иглами. Я упала. Сидела на полу в темноте, обхватив плечи руками. Слезы текли сами — тихо, без всхлипов. Просто горячая влага на щеках.

Ты — ошибка. Ты — слабая. Ты — пустота.

Обняла себя крепче, пытаясь удержать распадающееся сознание. Руки дрожали. Мир сломался, превратившись в белый шум помех.

Нигс спал первый раз за трое суток. Глубоко, без кошмаров. На спине, рука закинута за голову, майка задралась, открывая полосу кожи на животе. А потом пришла боль. Резкая, острая, удар под дых. Сердце пропустило два удара.

Он проснулся мгновенно: мышцы свело судорогой, зрачки расширились в темноту пустой каюты. Он почувствовал Её. Боль. Страх. Стыд. И дикое, первобытное желание. Коктейль такой концентрации, что он перестал понимать, где кончается она и начинается он. Знал одно: ей плохо. Она горит. Она плачет.

Он вскочил босиком, в одной майке и штанах. Хвост хлестнул по стене, выбивая искру. Узоры на скулах вспыхнули. Клыки удлинились, царапнув губу. Зверь пошел к добыче.

Коридор — пустой, гулкий. Его шаги звучали пушечными выстрелами. Он бежал по холодному металлу, не чувствуя ничего, кроме огня в ее крови. Добрался до двери. Сенсорная панель мигнула зеленым. Створки разъезжались миллиметр за миллиметром, издеваясь над временем. Быстрее. Открывайся.

Створки разошлись на ширину плеч. Он шагнул внутрь, протиснулся боком, плечом задел косяк — металл лязгнул. Он не заметил. Увидел её. На полу. У кровати. Сжавшуюся в комок. Лицо мокрое, волосы спутаны. Она смотрела на него снизу вверх, и в серых глазах плескалось безумие.

— Белла? — голос сорвался. — Что случилось? Кто?

— Никто, — прошептала она. — Я упала. Ноги не держат.

Он смотрел на неё секунду. Военный, командующий флотом, убийца арахнидов стоял посреди комнаты и не знал, что делать с плачущей женщиной. Шагнул к ней. Она отшатнулась. Не от страха перед ним. От себя. Если он подойдет, если коснется — она сорвется. Сделает то, чего не сможет простить себе утром.

— Не надо, — сказала она. — Не подходи.

Он остановился. В янтарных глазах мелькнуло понимание.

— Я не хочу быть обузой, — выдохнула она. — Не хочу твоей жалости...

— Замолчи. Голос стал сталью.

Он подошел. Присел. Взял её на руки одним рывком. Она не сопротивлялась — прижалась всем телом, ища опору. Чувствовала запах дома: озон, металл, теплое дерево. Его ладони жгли спину даже сквозь ткань. Осторожно отнес на кровать. Поставил стакан с водой.

— Пей. Она пила маленькими глотками. Вода обжигала горло, но отпускала спазм.

Нигс сидел рядом. Не касался. Ждал.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Мне жарко.

— Я знаю. — Он провел рукой по её волосам. — Я чувствую через связь. Каждую клетку. Как будто это моё тело. Как будто я сам горю.

— Тогда почему ты здесь? Почему не уходишь?

— Потому что ты моя. — Сказал просто, без пафоса. — Даже если это не запечатление. Даже если мы оба ошиблись. Ты — моя. И я не оставлю тебя. Никогда.

Она закрыла глаза. Слезы снова потекли, но другие. Теплые. Отпускающие. Она заснула почти мгновенно, провалившись в спасительную темноту. Он лёг рядом. Осторожно, чтобы не разбудить. Закрыл глаза. Уснул.

Ему снилась Леа. Не лицо — вспышки. Изображения — галаграммы, разбросанные по полу темной комнаты. Вот её рука — тонкая, с голубоватой веной на запястье. Вот светлые волосы, пахнущие дождем. Смех — далекий, как эхо в пустом соборе. Он пытался вспомнить черты лица, но они стирались ластиком памяти, оставляя только боль потери. А потом поцелуй. Он целовал Леа. Где-то, когда-то. Губы мягкие, знакомые. Но не было огня. Только привычное тепло кожи другого дракорианца. Словно смотришь на старую открытку из прошлой жизни. А потом появилась Белла. Она стояла в дверях его сна. Серые глаза полны такой боли, что у него перехватило дыхание даже там, в подсознании. Она развернулась. Бросилась прочь.

— Белла! Постой!

Расстояние росло. Пространство растягивалось резиновой лентой, разрывая легкие. Он бежал, но догнать не мог.

Нигс выдернулся из сна резко, со всхрипом. Распахнул глаза в темноту каюты. Первое, что он увидел — она. Сверху.

Белла сидела на нем верхом. Колени упирались в матрас по бокам от его бедер, сжимая их так сильно, что побелели костяшки пальцев ног. Её майка задрана до самой груди, открывая бледный живот и кружево белья. Её пальцы впивались в его кожу под ребрами, скользили выше, царапая твердые мышцы живота короткими ногтями. Губы накрыли его рот жадно, отчаянно, лишая кислорода. Мир взорвался запахом озона, разогретого металла и её кожи — цветочной, сладкой, невозможной.

Он замер на долю секунды, пытаясь осознать реальность сквозь пелену сна.

— Белла?

Она не ответила. Поцеловала глубже, жестче, кусая его нижнюю губу до привкуса железа. Требовала ответа всем телом. Её бедра двигались сами — инстинктивно, ритмично, терлись о жесткий шов его штанов. Он чувствовал её влагу через ткань, жар её центра бил током прямо в его нервные окончания. Её тело прижималось к нему, горело, плавилось, требуя заполнить пустоту внутри. Его собственное тело ответило мгновенно, болезненно натянув ткань брюк до треска швов. Узоры на скулах вспыхнули темно-бордовым, хвост хлестнул по кровати, выбивая искру из пластика.

— Белла, остановись.

— Не хочу.

Голос был низким, сорванным, чужим. Она смотрела на него сверху вниз. Глаза — серый лед, охваченный пожаром зрачков. В них не было разума. Только голод.

— Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Я больше не могу думать. Я просто хочу.

Он смотрел на её искусанные губы, на то, как часто вздымается её грудь, на тонкие руки, которые уже тянули край его майки вверх, цепляясь за ткань, чтобы содрать её. Мог оттолкнуть. Сил хватило бы. Руки альфы могли согнуть сталь. Но если он сейчас разорвет контакт... Если оттолкнет её мокрую, дрожащую, плачущую от желания... Она уйдет навсегда. Сожжет мосты своим стыдом. И он сдался.

Поцелуй взорвался. Дикий, голодный, сметающий остатки контроля. Рычание зародилось глубоко в его груди и перешло в её горло. Он перекатился одним мощным движением, подмяв её под себя, раздвигая ноги коленом. Его руки скользнули по её талии, ниже, смяли тонкую ткань белья, оголяя бедро. Она застонала — низко, протяжно, выгибаясь дугой навстречу ему, подставляя шею. Этот тихий, влажный звук отрезвил лучше ведра жидкого азота.

Он замер над ней, тяжело дыша, опираясь на локти по обе стороны от её головы, чтобы не раздавить весом своего тела. Посмотрел в её затуманенные, черные от расширенных зрачков глаза. Понял, что едва не взял её силой. Пока она бредила в лихорадке. Пока её контролировали гены, а не сознание.

Чёрт. Он скатился с кровати одним резким движением альфы. Кулак врезался в стену со всей доступной мощью. Металл прогнулся внутрь с жалобным визгом рвущегося титана. Костяшки лопнули сразу — острая вспышка боли обожгла руку, приводя мозг в чувство. Кровь брызнула на серую панель.

— Черт... — прошипел он, тряся разбитой кистью. Боль пульсировала в такт сердцу. Схватил её за запястье. Поднял рывком. Потащил в душ, не давая опомниться. Включил воду на максимум — ледяную. Затолкнул обоих под струи. Белла вскрикнула от холода, ударившего по разгоряченной коже тысячей игл, но не отстранилась. Вода обожгла легкие, смыла пот и дурман первобытного желания. Взгляд прояснился, фокусируясь на его лице.

— Прости, — прошептала она, стуча зубами. — Я не имела права... Я сорвалась...

— Нет, — перебил он, подставляя лицо под ледяной поток, смывая кровь и разум.

— Это я. Я должен был держать дистанцию. Знал, что происходит и допустил это.

Они стояли под ледяным душем. Мокрые, дрожащие, покрытые мурашками. Пар оседал на зеркалах тяжелыми каплями. От неё всё ещё пахло желанием, пробиваясь сквозь запах мыла и озон.

Оба понимали: все не так, как они пытаются убедить себя. Связь формируется. Не криво. Правильно. Просто слишком быстро, прожигая плоть насквозь. Потому что Белла — другая.

Он вышел первым. Выключил воду. Протянул полотенце, стараясь не касаться пальцами её пальцев.

— Я должен уйти, — сказал он, глядя в стену мимо неё.

— Останься.

— Не могу. — Пожалуйста. О

н посмотрел на неё долго. Так долго, что казалось время остановилось . Потом отвернулся.

— Прости.

Лязг закрывшейся двери прозвучал как гильотина.

ГЛАВА 17. ЦЕПИ

Нигс не помнил, как добрался до лаборатории. Шёл. Бежал. Не разбирая дороги. Коридоры крейсера — пустые, гулкие, холодные — мелькали перед глазами в тумане из озона и адреналина. Он не чувствовал ледяного металла под босыми ступнями. Не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме неё. Её вкуса на языке. Запаха её кожи, въевшегося в ноздри. Того самого стона, который отрезвил его у кровати Беллы, спас, но разорвал изнутри на части, которые больше не складывались обратно.

Дверь лаборатории отъехала сама. Лэрас сидел за столом, перед ним — два планшета. Не спал. Не мог. Смотрел на графики так, словно пытался найти ошибку в законах физики. Поднял глаза, когда Нигс вошёл. И всё понял без слов — по лицу, по глазам, по тому, как дрожат мышцы капитана.

— Рассказывай.

Нигс заговорил. Сбиваясь, давясь словами, словно выдирая их из глотки вместе с кровью. Как она забралась сверху. Как он почти сорвался, теряя контроль над зверем внутри. Как её тихий, влажный стон остановил его ровно на полсекунды — на волосок от той грани, за которой возврата нет. Как он ударил кулаком в стену титана — и не почувствовал удара. Как тащил их обоих под ледяную воду, чтобы сбить жар. Как ушел. Лэрас слушал молча.

Когда Нигс закончил, откинулся в кресле. Закрыл глаза. Выдохнул долго, протяжно. Так вздыхает человек, который пятый год ждет цунами и наконец видит волну на горизонте.

— Именно это я и предполагал.

Нигс замер.

— Что? — голос сорвался хрипом.

— Она твоя истинная пара. — Лэрас открыл глаза. — Не «кривая связь». Истинная. Связь односторонняя потому, что гены наших предков в ней и её сородичах спали тысячи лет. А сейчас, столкнувшись с катализатором — то есть с тобой, — проснулись. И пытаются перестроить её организм в максимально сжатые сроки.

Нигс смотрел на него, пытаясь осознать масштаб катастрофы.

— Для меня?

— Чтобы она могла выдержать тебя, идиот, — сказал Лэрас просто. Без эмоций. Как врач, зашивающий одну и ту же рану пятому солдату подряд. — Полноценный секс с тобой в её текущем состоянии — смертный приговор. Тело не справится с такой скоростью мутации. Это сожжет её нервную систему дотла.

Он помолчал. Добавил тише:

— Поверь мне, капитан. Когда процесс закончится — все девки, с которыми ты кувыркался, будут нервно курить в сторонке. В ней чистая часть гена Изначальных. Плюс что-то ещё. Я пока не разобрал базу данных. Больше похоже на искусственное внедрение.