Дракорианец, запечатленный в сердце

ГЛАВА 15. УТРО И МУК

Утро на крейсере пахло озоном и холодным металлом. Но сегодня в стерильной тишине вентиляции поселилось нечто новое — густое, вибрирующее напряжение, от которого покалывало кожу.

Я стояла у кухонного синтезатора. На мне болтался безразмерный серый лонгслив Лэраса, доходивший до середины бедра, и черные брюки корабельного портного. Волосы собраны в небрежный узел на затылке, открывая шею — уязвимую, тонкую, покрытую мурашками от работающего кондиционера.

Я чувствовала его взгляд лопатками. Нигс стоял в дверях, привалившись плечом к косяку. Скрестил руки на груди, закрываясь бронёй. Вертикальный зрачок пульсировал, реагируя на тусклый свет: то сужался в нитку, то затоплял янтарь радужки черной бездной.

Он сканировал каждое мое движение — как я вожу пальцем по голографической панели, пытаясь найти режим взбивания, как прикусываю губу, когда значки расплываются перед глазами.

— Ты собираешься стоять столбом или поможешь?

— Наблюдать эстетичнее.

Я обернулась. Сердце пропустило удар, а потом провалилось куда-то в желудок. Мой личный терминатор умел шутить. Уголок его рта дернулся вверх, обнажая кончик клыка.

— Комплименты с утра? Капитан, вы меня балуете.

— А ты заслуживаешь.

Он вошел бесшумно. Пространство сузилось до размеров гроба. Запах дыма, озона и чистого мужского пота ударил в нос, перебивая синтетический аромат кухни. Жар его тела докатился до меня волной через метр пустоты. Колени мгновенно стали ватными, предательски ослабли. Я вцепилась пальцами в край стальной столешницы так, что побелели костяшки, просто чтобы не сползти на пол.

— Сегодня учу тебя готовить блины. Знаешь, что это?

— Еда?

— Мука, яйца и молоко. Жарится на сковороде. Символ солнца. У нас их пекут, когда провожают зиму — Масленица.

— Масленица? Это что?

— Проводы зимы. Люди сжигают чучело, ходят в гости, мажут друг друга сажей. Игорь водил меня туда каждый год. Покупал самый большой блин с икрой, хотя терпеть её не мог. Просто потому что знал, что её люблю я.

Имя мужа кольнуло тупой иглой под ребра. Я отвернулась к плите, защелкала сенсорами, делая вид, что занята калибровкой температуры. Пальцы дрожали.

Нигс встал рядом. Огромный, неуклюжий. Среди ножей, венчиков и мерных ложек он выглядел как матерый хищник, запертый в посудной лавке — слишком много углов, всё чужое, холодное.

— Давай муку, — скомандовала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Какую?

— Белую. Слева. Нет, зеленый пакет — это соль, она взрывается при нагреве, если насыпать лишнего.

Он перебирал контейнеры. Бумага шуршала сухо и громко в повисшей тишине. А я смотрела на его руки. Не могла перестать смотреть. На то, как двигаются жгуты сухожилий под смуглой кожей предплечий. На мозоли от тренировок у основания пальцев. На легкую царапину на тыльной стороне ладони — след вчерашней тренировки.

Его кожа была горячей даже сквозь ткань моей футболки, когда наши пальцы случайно столкнулись над белым пакетом. Искра. Сухая мозоль десантника соприкоснулась с моей гладкой кожей. Воздух между нами зазвенел, стал плотным, осязаемым. Я отдернула руку, словно обожглась.

— Прости.

— Не извиняйся.

В его голосе появилась бархатная глубина, от которой мышцы внизу живота болезненно сжались. Я уставилась в миску, усиленно размешивая тесто венчиком. Щеки горели так, будто их прижгли клеймом. Между ног разливалась горячая, тягучая пульсация, совершенно неподконтрольная разуму.

Скажи ему. Ну же, открой рот. Скажи, что хочешь почувствовать эти руки на своей талии. Что его запах сводит тебя с ума. Скажи!

Я молчала. Боялась услышать ответ. Боялась дежурного: «Ты моя подопечная, я обязан». Или хуже — увидеть жалость в этих янтарных глазах.

— Всё, — я поставила миску на стол. Тесто стекало с венчика густой белой лентой.

— Теперь твоя очередь. Жарь.

— Я не умею работать с плитой. Нигс, гроза арахнидов, человек-цунами, боялся раскаленного тефлона. Это было настолько абсурдно, что из горла вырвался нервный смешок.

— Научу.

Он занял место у плиты. Сковорода казалась игрушечной в его лапище. Он взял её за ручку, отставив мизинец, словно гранату с выдернутой чекой. Я потянулась к шкафчику над ним, достала пакет муки и положила на столешницу. Затем взяла нож, чтобы вскрыть плотную бумагу упаковки. Металл обжег пальцы холодом, и рука замерла. На секунду. Перед глазами вспыхнула картинка: Игорь стоит здесь же, смеется, отбирая у меня нож со словами «Дай сюда, горе-повар», и нарезает хлеб так уверенно, будто это штурвал корабля. Я моргнула, прогоняя видение. Отложила нож. Руки всё ещё слегка дрожали.

— Лей немного теста. В центр. Да, вот так...Теперь круговыми движениями… Стоп! Куда столько льешь? Решил накормить взвод?

Я встала вплотную за его спиной, чтобы перехватить руку. От него пахло сухим жаром, сталью и чем-то диким, звериным.

Шершавая ткань его кофты царапнула мою голую ключицу, когда я потянулась поправить угол наклона. По коже побежали огненные искры. Мои пальцы легли поверх его кисти. Кожа к коже. Моя — прохладная, мягкая. Его — обжигающая, покрытая твердыми линиями судьбы.

— Медленнее. Видишь, как оно растекается? Вот так, молодец.

Под моими ладонями дёрнулись его мышцы. Резко, конвульсивно, как от удара током. Хвост, который до этого свободно висел вдоль ноги, метнулся вбок и со звонким щелчком обвился вокруг его собственного бедра — жест загнанного в угол зверя, пытающегося удержать себя от прыжка.

Я почувствовала эту вибрацию всем телом.

Отпусти. Немедленно убери руку. Ты жжёшь его.

Я не убрала. Наоборот, чуть сильнее сжала пальцы, направляя движение круга. Мне нравилось чувствовать контроль. Нравилось знать, что этот смертоносный мужчина подчиняется ритму моих рук.

— Теперь жди пузырьков. Видишь мелкие дырочки на поверхности? Переворачивай. Лопаткой. Рукой нельзя!

— Горячо…

— Конечно горячо! Мужики на Земле делают это голыми руками. На спор. После литра водки. Называется «испытание смелости».

— О как… Он пошутил. Нигс.

Тот, кто час назад отдавал приказ на орбитальную бомбардировку сектора, хрипло усмехнулся над пьяными мужиками с Земли. Звук был низким, грудным, прошелестел по моему позвоночнику сверху вниз, оседая тяжестью в пояснице.

— И часто ты смотрела на этих идиотов? — в его голосе прорезалась рычащая нотка. Низкая, вибрирующая. Ревность. Чистая, неразбавленная ревность самца альфа-ранга. От этого слова внутри меня что-то оборвалось и рухнуло в пропасть. Ледяной панцирь, которым я укрывала сердце после смерти Игоря, дал трещину.

— По праздникам. Городской фестиваль. Там ставили огромные печи прямо на площади. Запах стоял такой, что голова кружилась — жареное масло, мед, топленое молоко…

Он перевернул блин одним резким движением кисти. Идеальный золотой круг лег на тарелку с мягким хлопком.

— Смотри. Первый блин — и не комом.

Что значит «не комом»?

— Старая поговорка. Первая попытка обычно идет в мусорное ведро. Кривая, рваный край… А у тебя талант. Почти сексуальный.

Я сказала это, не подумав. Шутка разрядила воздух. Но когда слово сорвалось с языка, я поняла, насколько оно правдиво. То, как он стоит — широко расставив ноги для устойчивости, как напряжена его спина под тканью кофты, как вздуваются вены на шее — это было невыносимо эротично.

Он повернулся. Мы оказались слишком близко. Расстояние вытянутого пальца. Я видела каждую ресницу на его нижнем веке. Чувствовала тепло его выдоха на своей коже. Зрачки Нигса расширились, поглотив почти весь янтарь, оставив лишь тонкий ободок расплавленного золота. Хвост медленно, миллиметр за миллиметром, начал разжиматься на его бедре. Кончик дрогнул и качнулся в мою сторону, замер в сантиметре от моего колена. Время остановилось. Замер гул двигателей, шипение синтезатора, стук крови в ушах. Остался только запах — дым, металл, разогретое тесто и его кожа. Горьковато-сладкий, первобытный аромат.

— Нигс… — выдохнула я. Голос сел до сиплого шепота.

— Белла… — ответил он так же тихо. Имя прозвучало как заклинание, как просьба о пощаде. На секунду — на одно бесконечное, сладкое мгновение — показалось, что он наклонится. Мир покачнулся, готовясь взорваться миллиардами звезд.

Он отстранился. Резко, как от удара. Поставил сковороду на плиту с громким лязгом. Повернулся ко мне спиной, уперся ладонями в металлическую кромку стола. Плечи ходили ходуном.

— Блин подгорает.

Ложь была такой грубой, что стало больно. Ничего там не подгорало.

Я выдохнула воздух, который задерживала в легких. Колени дрожали крупной дрожью. Я оперлась рукой о холодный бок холодильника, чтобы не сползти по нему на пол. Он почувствовал. Через нашу одностороннюю связь. Почувствовал мой голод, мою жажду, мою борьбу с собственным телом. И все равно отошел. Сделал шаг в пропасть, разрывая контакт, потому что обещал дать мне время. Потому что хотел, чтобы я выбирала головой, а не химией крови. И от этого стало больнее, чем если бы он воспользовался моментом. Больнее, потому что никто и никогда не уважал мои границы так отчаянно.

— Ты помнишь, что я сказала вчера? — тихо спросила я, глядя в его напряженную спспину. Нигс не обернулся. Только плечи под черной тканью поднялись выше.

— Помню.

— И что это меняет?

Он долго молчал. Положил лопатку. Медленно, методично вытер руки бумажным полотенцем, хотя они были чистыми. Каждое движение было рассчитано — он тянул время, пытался погасить пожар внутри.

— Это меняет всё. И ничего.

— Объясни. Нормальным языком, капитан. Без протокола.

Он развернулся. Оперся задом о столешницу, сложил руки на груди, снова прячась. Но глаза… глаза выдавали. Темные, больные, голодные.

— Я хочу быть рядом. Но я не умею быть рядом и не хотеть большего. Не умею держать тебя за руку и не представлять, как мои пальцы скользят ниже. Под рубашку. Как зубы касаются твоей шеи здесь, где бьется жилка. Для меня «рядом» — это уже предел. А брать этот предел я не имею права. Пока ты не скажешь это ясно. Не кровью. Не жаром. Тобой.

Я смотрела на его лицо. Резкое, скульптурное. На сжатые челюсти, на то, как ходит желвак под ухом. На побелевшие костяшки пальцев, сжимающих собственный бицепс. Он не отстранялся. Он боролся. Каждую секунду, каждый вдох. Держал себя в руках из последних сил, потому что дал слово чудовищу внутри себя.

— Хорошо, — сказала я. — Я тебя поняла..

В его глазах мелькнуло такое явное, физическое облегчение, что у меня свело скулы. Будто он удерживал на плечах вес крейсера и вдруг получил разрешение поставить его на землю.

— Спасибо.

— Но и ты кое-что сделаешь для меня. Перестань убегать. Я не прошу тебя сорваться. Я прошу тебя не уходить физически. Оставайся в комнате, когда мы можем просто дышать. Вместе.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я начала считать удары сердца, отдающиеся в горле. Один. Два. Три. Пять. Десять.

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос был хриплым, сорванным.

— Я не уйду.

Он не поцеловал. Не обнял. Просто стоял. Смотрел. И этого хватило, чтобы согреть кухню лучше любых батарей.

— А что это за звук? — спросила я вдруг, отрываясь от завороженного созерцания его рук. Он только что снял со сковороды очередной идеальный блин и перекладывал его на тарелку, просто чтобы хоть чем-то занять дрожащие пальцы.

Нигс замер. Прислушался к ритмичному гулу, просачивающемуся сквозь переборки корабля. Где-то далеко, на нижних палубах, раздавался глухой, тяжелый стук. Как будто кто-то огромным молотом методично вбивал сваи в титановый борт. Ритмично, мерно, раз за разом.

— Тренировочный зал, — пояснил он, ставя сковороду на индукционную панель. — Спарринги. У десантников дневная смена, выпускают пар после патруля.

— Хочешь пойти? — я кивнула в сторону двери. — Размяться?

Он усмехнулся — коротко, одним уголком губ, но невесело. Однако в янтарных глазах уже разгорался тот самый опасный, первобытный огонь, который я начинала узнавать. Огонь воина перед броском.

— Хочу. До одури хочу вбить Хорна в мат так, чтобы у него звезды из глаз посыпались. Но я обещал быть здесь.

— Иди, — я мягко коснулась его рукава. Ткань была обжигающе горячей, живой. — Я закончу тут сама. Лэрас звонил, просил зайти в лабораторию. Кровь сдать, анализы. Я приду к нему, как только соберу блины в контейнер.

— Ты уверена? — он нахмурился, вертикальный зрачок вытянулся в тонкую иглу тревоги.

— Нигс, я пережила Амазонию, встречу с инопланетянином, этот разговор с тобой на трезвую голову. Найти столовую и шприц я точно смогу.

Он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Звук отразился от металлических стен маленькой кухни, снося последние остатки невидимой брони. Это обезоруживало окончательно.

— Ладно. Но если что — зови. Я буду слышать через две палубы.

— Обязательно.

Он вышел. Дверь закрылась бесшумно, но вакуум, который он оставил после себя, казалось, можно было резать ножом. Запах озона и горячего металла стал невыносимо пустым без примеси его кожи. Я осталась одна. Прижала всё еще горящие ладони к щекам. Прислонилась лбом к дверце холодильника, пытаясь остудить пожар внутри. Сердце колотилось где-то в горле, мешая сделать нормальный вдох.

ГЛАВА 15.1. ПОТ И СТАЛЬ

Дверь тренировочного зала с шипением ушла в стену. В лицо ударило сухим жаром, запахом озона, жженой резины и концентрированного мужского пота. Воздух здесь дрожал от вибрации силовых полей. Нигс переступил порог, и напряжение, скручивавшее внутренности последние сутки, начало медленно отпускать плечи. Здесь не нужно было быть капитаном. Не нужно было держать спину прямо ради экипажа. Здесь нужно было только бить.

Зал был огромным цилиндром из матового черного металла. Стены покрыты амортизирующими панелями, способными выдержать прямое попадание десантного бота. Посреди помещения зависла антигравитационная клетка для спаррингов. В дальнем углу сержант Хорн — альфа пятой линии, бычья шея, руки толщиной с ногу Беллы — методично избивал тяжелую грушу. Каждый удар отдавался глухим гулом в костях. Тук. Тук. Тук. Ритм метронома перед взрывом.

Хорн заметил капитана. Остановился. Вытер лоб предплечьем, оставляя влажный след на коже.

— Капитан на мостике.

Тренировавшиеся дракорианцы замерли. Кто-то отключил силовые захваты, кто-то опустил виброножи.

— Вольно, — бросил Нигс, проходя к шкафчикам.

Он стянул через голову черную кофту. Тяжелая ткань упала на скамью. Под ней оказалась простая белая майка, обтягивающая каждый мускул торса, покрытого старыми белесыми шрамами и свежей испариной. Он взял перчатки со стойки. Натянул их на руки — щелчок магнитных фиксаторов прозвучал как взводимый курок. Подошел к ближайшей груше. Огромный мешок из баллистического геля, в два человеческих роста. Такой выдерживал удары грузового транспорта.

Нигс встал в стойку. Левое плечо вперед, вес на задней ноге. Хвост метнулся вбок, пробив дыру в пластиковом настиле — инстинктивная реакция хищника на цель. Он ударил. Один раз. Прямой в центр. Без замаха, вкладывая в кулак всю злость на себя самого. На свою слабость перед серыми глазами. На то, что позволил ей увидеть трещину в броне. Мешок качнулся тяжело, вязко. Цепь над ним жалобно скрипнула. Второй удар. Третий. Четвертый. Кулаки замелькали так быстро, что глаз не успевал фиксировать фазы движения. Только смазанные тени и свист рассекаемого воздуха. Пот мгновенно залил глаза, стекая по вискам солеными ручейками. Легкие горели огнем. Боль в костяшках отрезвляла лучше любой химии. Зарк. Мысль о нем была подобна кислоте, вылитой на открытую рану. Его мерзкая улыбка. Его голос, когда он говорил о побочках у Беллы. О том, что она «свободна».

— Агрр! — вырвалось из горла низкое, утробное рычание. Звук первобытной ярости. Ногти впились в ладони даже сквозь плотную кожу перчаток. Нигс вложил весь вес тела в последний апперкот снизу вверх. Раздался тошнотворный хруст — не костей, а синтетических волокон внутри снаряда. Гранулы амортизирующего геля посыпались на пол белым дождем. Груша лопнула по шву, повиснув бесформенной тряпкой.

В зале повисла звенящая тишина. Десантники — видавшие виды головорезы, потрошащие арахнидам брюхо еще до совершеннолетия — переглянулись. Никто не рискнул комментировать вспышку альфы.

— Капитан, — осторожно позвал Тарк, выступая из тени. Он держал в руках боккены — деревянные тренировочные мечи. Да против этих тварей шли не только пулеметы, но и мечи. Поэтому каждый должен был уметь обращаться с холодным оружием. Но Нигс не любил. Ему был ближе пулемет и бойня голыми руками в боевом режиме.

— Может, найдем вам живого спарринг-партнера? Мешок всё равно уже труп.

— Найди, — прохрипел Нигс, разминая шею позвонок за позвонком. Он уже знал кто выйдет. Шейные мышцы бугрились под кожей. — И чтобы не трус.

Тарк усмехнулся одними губами. Отложил оружие. Подошел к группе бойцов у стены, что-то коротко шепнул. Толпа расступилась, выпихивая вперед одного — молодого, коренастого, с шеей борца и плечами, закрывающими дверной проем.

— Сержант Хорн, — сказал Нигс, — ничего не меняется, как всегда ты.

Тот кивнул. Ноги широко расставлены, колени пружинят. Альфа-пятая линия смотрел без страха, только с профессиональным интересом хищника к равному.

— К вашим услугам.

— Убью, — предупредил Нигс, не меняя расслабленной позы. Руки свободно висели вдоль тела.

— Попробуйте, капитан, — оскалился Хорн, обнажая кончики клыков.

Нигс выдохнул. Медленно. Через нос. Позволил зверю внутри сделать шаг ближе к поверхности кожи, но не выпустил его полностью. Краем глаза он видел свое отражение в черной панели — искаженное гневом лицо, янтарные глаза с вертикальными зрачками, пульсирующие темным светом узоры на скулах.

Он сорвался с места. Не шагом — текучим скольжением, перетеканием массы. Хорн ожидал прямого выпада, ушел вниз плавным уклоном, пропуская воздух там, где секунду назад была челюсть капитана, и ответил жесткой серией в корпус. Два удара в печень, один хлесткий крюк в ребра.

Бум. Бум. Бум.

Нигс принял блок на локоть. Звон столкнувшихся костей эхом прошелся по залу. Сержант действительно хорош. Быстр, техничен, чувствует дистанцию. Но он дрался как солдат. По уставу. Нигс дрался как зверь, запертый в тесном вольере.

Он предугадывал движение Хорна за долю секунды до того, как тот начинал сокращать дистанцию. Уклонялся так, что противник бил пустоту, теряя баланс, и тут же получал сокрушительную контратаку — локтем в основание черепа, коленом в бедро, рубящим ударом ребром ладони по ключице.

Схватка превратилась в жестокий танец. Десять минут чистого времени, показавшиеся вечностью. Зал затих, наблюдая. Бойцы забыли про свои тренажеры.

В какой-то момент Хорн открылся слишком сильно, увлекшись атакой. Сделал лишний шаг вперед, занося руку для мощного правого кросса. Нигс поймал его на этом.

Шаг навстречу, захват рукава, использование инерции врага. Классическая подсечка изнутри. Хорн рухнул на маты с грохотом, от которого дрогнули переборки. Воздух вышибло из его легких. Нигс навис сверху мгновенно. Колено придавило солнечное сплетение сержанта к полу. Рука в перчатке зафиксировала горло, не сжимая — просто обозначая контроль. Лицо капитана оказалось в сантиметрах от лица противника. Узоры на скулах пылал.

— Сдаешься?

Хорн хватал ртом воздух. В глазах не было обиды — только чистое, незамутненное уважение профессионала.

— Сдаюсь... Чистая победа, капитан.

Нигс поднялся. Протянул руку, вздергивая тяжелого сержанта на ноги одним рывком.

— Хорошо держался. Но ты открываешь правый бок, когда идешь в атаку. Один на один с арахнидом — это стоило бы тебе жизни.

— Есть, — кивнул Хорн, растирая ушибленное плечо. На его лице расплылась широкая ухмылка. Ему нравилось получать по зубам от начальства.

Нигс оглядел зал. Двадцать пар глаз смотрели на него. С восхищением. С гордостью. С легким животным страхом. Он был их скалой. Их несокрушимым лидером. Но в груди, там, где жила односторонняя связь с Беллой, продолжала пульсировать холодная тревога. Она была далеко. В безопасности, с Лэрасом. Но знание того, что он чувствовал её желание, пока стоял рядом, сводило с ума.

Он все еще ощущал фантомное тепло её пальцев на своем запястье. Запах её волос. «Скорее бы закончить», — подумал он, натягивая сброшенную ранее кофту. Мокрая от пота спина обожгла холодной тканью. — «И вернуться к ней».

Он не знал, что в этот самый момент в стерильно-белой лаборатории Лэраса решалась его судьба.