Истинная Луна

Денис Пожидаев

ИСТИННАЯ ЛУНА

Цикл «Ложные небеса» · Книга вторая

Научно-фантастический роман

Глава 1. Эхо Левиафана

Сигнал приходил каждые одну и три десятых секунды, и Александр Вейн уже перестал отличать его от собственного сердца.

Он сидел в командирском кресле, не пристёгнутый, удерживаясь на месте только слабой тягой остаточной гравитации и привычкой держать спину прямо. «Пилигрим» дрейфовал носом вперёд, туда, откуда приходил ритм. Двигатели молчали. Реактор был заглушён. Свет миллионов чужих солнц заливал рубку сквозь панорамное стекло — холодный, спрессованный, без единой калории тепла в нём. В этом свете руки Вейна казались вырезанными из мела.

Минус семь по бортовому термометру. Цифра не менялась уже сорок минут. Это было плохо не потому, что становилось холоднее, а потому, что холоднее уже не становилось — тепло тела и остаточное тепло обшивки нашли равновесие с вакуумом, и это равновесие медленно сползало к нулю.

— Пик, — сказала Лира.

Она стояла у соседнего терминала, вцепившись обеими руками в остывший пластик. Голос был сухим, ободранным по краям. На экране перед ней ровную линию фонового шума прорезала вертикальная черта — четкая, как игла, — продержалась долю секунды и погасла.

— Вижу, — ответил Вейн.

Он видел. Он видел этот пик уже, наверное, две тысячи раз с тех пор, как они развернули корабль. Три недели назад та же сигнатура пришла к ним от мёртвого корпуса, вросшего в тело Сущности, — короткий зацикленный пакет данных на остаточной энергии. Тот корабль был мёртв сотни лет. А сигнал жил.

Теперь сигнал стал громче.

— Амплитуда растёт, — Лира постучала обломанным ногтем по краю графика. — За час — на двенадцать процентов. Мы приближаемся. Или он.

— Мы, — сказал Вейн. — У нас нет тяги. Двигаться может только тот, у кого есть чем.

Он не был уверен, что это правда. Но капитан обязан говорить то, что можно проверить.

Эстель Роан лежала у навигационного стола, зацепившись ногой за скобу, свернувшись так, чтобы терять как можно меньше тепла. Полчаса назад она перестала дрожать. Вейн знал, что это значит, и знал, что она знает. Дрожь — это работа. Когда тело отказывается от работы, оно начинает экономить на будущем, которого нет.

Но сейчас Эстель приподняла голову.

— Дай мне спектр несущей, — сказала она. — Полный. Не сводку. Сырьё.

— Ты еле дышишь, — сказал Вейн.

— Я замерзаю, а не тупею. Спектр.

Лира перебросила данные на её экран. Эстель подтянулась к столу — движения были скованными, как у марионетки на промёрзших нитях, — и вгляделась в столбцы цифр. Пар от её дыхания замерзал в воздухе крошечными кристаллами, и они сверкали в свете скопления, как алмазная пыль, оседая на клавиатуру, на её ресницы, на всё.

Вейн ждал. Он научился ждать её паузы. В первой части их жизни — той, что была до Сущности, — эта её медлительность бесила Лиру. Теперь она успокаивала. Пока Роан думает, значит, есть о чём думать.

— Это не пульсар, — сказала она наконец.

— Мы знаем.

— Нет, вы не поняли. — Она облизнула потрескавшиеся губы; язык двигался с трудом. — Я говорила «не пульсар», имея в виду «искусственный». Цифровая несущая, жёсткий ритм, никаких гармоник. Это я видела ещё вчера. Но я не смотрела внутрь ритма. А внутри…

Она замолчала. Свела брови. Вейн видел, как под кожей на её виске бьётся жилка — медленно, редко.

— Внутри есть вложенность, — сказала Эстель. — Пакет не плоский. Он упакован в структуру. Импульс, пауза, три импульса, пауза, ещё импульс… И это повторяется на трёх уровнях сразу. Одно вложено в другое, а то — в третье.

— Шифрование, — сказала Лира.

— Нет. — Эстель подняла на них глаза, и в этих глазах не было паники — было то самое детское, голое недоумение, которое Вейн видел у неё в самый первый день, когда она сказала слово «ДНК» и всё покатилось под откос. — Не шифрование. Грамматика. Это построено, как строится живое. Триплеты. Три и три и три. Кто бы это ни послал, он думает не двоичным кодом. Он думает основаниями.

В рубке стало очень тихо. Только вентиляция ещё работала — на последнем издыхании, три секунды выдоха, секунда тишины, — и стук крови в висках. Тук. Тук. Тук.

— То есть, — медленно сказал Вейн, — нас зовёт не машина.

— Я хочу сказать, — ответила Эстель, — что тот, кто нас зовёт, кодирует зов так же, как Сущность кодировала нас. Через биологию. — Она опустила голову обратно на скрещенные руки. — Я хочу сказать, капитан, что мы летим на голос чего-то очень большого и очень живого. И оно умеет разговаривать.

Вейн ничего не сказал. Говорить было нечего. У них не было топлива, чтобы затормозить, не было энергии, чтобы ответить, не было выбора, кроме как продолжать смотреть вперёд. Он положил ладонь на подлокотник — не для управления, а чтобы чувствовать под пальцами что-то твёрдое.

Именно тогда Лира сказала:

— В трюме что-то есть.

Она произнесла это не своим обычным резким тоном, а тихо, почти неохотно, как человек, который надеется, что ему возразят.

— Что значит «есть»? — спросил Вейн.

— Датчик переборки семь. Тот, что на грузовой палубе. — Лира не отрывала глаз от экрана. — Он мёртв, как всё остальное. Питания нет. Но пьезоэлемент в нём даёт микротоки от вибрации. Улавливает удары по корпусу. И вот он даёт мне сигнал.

— Микрометеорит?

— Ритмичный сигнал, Вейн.

Вейн повернул голову. Медленно — шея заклинила от холода, позвонки отозвались сухим хрустом.

— Насколько ритмичный?

— Одна и три десятых секунды, — сказала Лира. — Между ударами.

Слова легли в промёрзший воздух и повисли.

Одна и три десятых. Тот же интервал, что у пика на экране. Что-то в трюме «Пилигрима» билось в такт сигналу, приходящему извне. Не отвечало — Вейн ухватился за это различие, как за поручень, — не отвечало, потому что ответ требует источника энергии, а там его нет. Скорее — резонировало. Как пустой бокал начинает петь, когда рядом взять нужную ноту.

В трюме «Пилигрима» лежало то, что они привезли с собой. Обугленные, промёрзшие остатки биомассы — куски внешней мембраны Сущности, вырванные при бегстве, вросшие в шпангоуты, спёкшиеся с металлом. Мёртвое мясо чудовища. Вейн лично проверял: температура там ниже, чем в рубке, никакой активности, никакого метаболизма, ничего. Сущность осталась позади, в той золотой утробе, из которой они выгрызли себя обратно в холод.

Осталась. Он был в этом уверен.

— Оно не может двигаться, — сказал Вейн. Не Лире. Себе. — Оно мёртвое и промёрзшее. Там минус двести.

— Я не говорю, что оно двигается, — сказала Лира. — Я говорю, что оно стучит.

Эстель, не поднимая головы, произнесла в столешницу:

— Пьезоэффект работает и на резонансе. Внешний сигнал заставляет вибрировать структуру той же частоты. Кристалл в стене поёт, потому что снаружи кто-то тянет ноту. Это не жизнь. Это физика.

— Спасибо, — сказал Вейн.

— Я не пыталась тебя успокоить. — Она всё-таки подняла лицо, и оно было очень белым. — Я пыталась сказать, что структура в нашем трюме имеет ту же собственную частоту, что и сигнал снаружи. Настроена на него. Их построили под один камертон. Ты понимаешь, что это значит, капитан?

Вейн понимал. Он не хотел произносить это вслух, но капитан обязан называть вещи.

— Это значит, что сигнал зовёт не нас, — сказал он. — Он зовёт то, что мы везём.

Никто не ответил. Вентиляция сделала выдох. Секунда тишины.

Свет за стеклом дрогнул.

Сначала Вейн решил, что это глаза — сетчатка, перегруженная сиянием, начинает выдавать помехи. Он моргнул. Помеха осталась. Часть звёздного поля впереди по курсу — не в центре, а чуть левее и ниже — начала смещаться. Не гаснуть, не заслоняться. Именно смещаться, поплыла, как плывёт картинка на дне ручья, когда над ней проходит рябь.

— Лира, — сказал он.

— Вижу. — Её пальцы уже летали по мёртвой клавиатуре, выбивая привычную дробь, хотя половина команд ни на что не отвечала. — Оптика даёт искажение по левому нижнему квадранту. Гравиметры…

Она осеклась.

— Что гравиметры?

— Гравиметры проснулись, — сказала Лира, и в её голосе впервые за много часов появилось что-то, кроме усталости. — Вейн, у нас пассивные гравиметры дают показания. Впервые с тех пор, как мы заглушили реактор. Там градиент. Там сильный градиент прямо по курсу.

— Величина?

— Растёт. — Она вскинула голову. — Растёт быстро. Мы входим в приливную зону. Нас во что-то затягивает.

Вейн ощутил это раньше, чем поверил цифрам. Едва заметное натяжение — не толчок ускорения, а мягкая, всеобъемлющая тяга, как будто весь корабль медленно кто-то потянул за киль. Промёрзший кристаллик пара, висевший перед его лицом, дрогнул и поплыл вбок. К стеклу. К тому месту, где звёзды плыли.

Он вспомнил другое такое натяжение. Три недели назад, когда манипулятор коснулся мембраны Сущности, и корабль перестал слушаться, и гравитация в рубке качнулась, и кружка с кофе полетела не вниз, а в сторону. Тело помнило это ощущение раньше головы. Тело сжалось.

— Это не Сущность, — сказал он вслух, чтобы услышать возражение.

— Нет, — согласилась Эстель. Она уже подтянулась к своему экрану, забыв про холод, забыв про экономию тепла; учёный в ней съел замерзающую женщину заживо. — У Сущности не было массы. Это гравитация, Вейн. Настоящая. Ньютоновская. Впереди что-то очень тяжёлое, и мы падаем на него.

— Одно тело?

Она смотрела на цифры. Долгая пауза. Кристаллики оседали ей на ресницы.

— Два, — сказала она.

— Что?

— Два центра масс. — Эстель провела пальцем по экрану, соединяя две точки. — Градиент двойной. Два источника, и они… — Она нахмурилась. — Они вращаются друг вокруг друга. Близко. Слишком близко для звёзд. Это не звёзды. Массы малы для звёзд. Это…

— Планеты, — сказал Вейн.

— Планеты, — эхом повторила она. — Двойная система. Или почти двойная. И мы падаем в зазор между ними.

Вейн отстегнул мысленный тормоз, который держал последние часы, — тот, что говорил «просто дрейф, просто холод, просто конец, и это можно вытерпеть». Конец, к которому готовишься, — это одно. А это было другое. Это была задача. Где-то в промёрзшем, обезвоженном мозгу щёлкнул старый переключатель: режим «умирание» сменился режимом «работа».

— Что у нас есть, — сказал он. Не вопрос. Приказ вспомнить.

— Ничего, — сказала Лира. — Реактор заглушён, на холодный старт нет ни энергии, ни времени. Топлива ноль. Азот в пневматике…

— Азот?

— Пятьдесят фунтов на дюйм. — Она невесело усмехнулась. — Хватило, чтобы развернуть нас мордой к сигналу. Больше на нём мы никуда не повернём.

— Значит, у нас нет способа не падать.

— У нас нет способа даже чихнуть в сторону, Вейн. Мы баллистический объект. Мы — камень.

Вейн кивнул. Он ждал этого ответа и всё равно ощутил, как что-то внутри опустилось на дюжину этажей вниз. Камень. Всё, что осталось от капитана транспортника с расширенным научным модулем, от четырёхсот восьмидесяти стандартных суток пути, от команды в пять человек, — это камень, падающий в щель между двумя чужими мирами.

Пятеро. Он снова поймал себя на этом. Их было пятеро. Марк за постом связи, дремлющий с открытыми глазами. Торен у входа в рубку, вытирающий руки ветошью, говорящий «красиво». Вейн заставил себя не додумывать. Он сжёг эту мысль ещё три недели назад — вместе с ними. Осталось трое. Осталось довести до конца троих.

— Тогда работаем с тем, что падение можно наблюдать, — сказал он. — Роан, я хочу знать, куда именно мы падаем. На которую из двух. И когда.

— Считаю, — сказала Эстель.

Тяга усиливалась. Теперь Вейн чувствовал её постоянно — лёгкий, но неуклонный крен, от которого хотелось упереться ногой. Корабль начал очень медленно разворачиваться вокруг собственной оси; звёздное поле поползло, и вместе с ним поползла зыбкая линза искажения впереди, оставаясь, впрочем, всё время в центре, — потому что именно туда они и падали.

И тогда линза раскрылась.

Иначе Вейн не смог бы это назвать. Плывущее пятно перед носом «Пилигрима» перестало плыть и вдруг обрело глубину, как обретает её оптическая иллюзия, когда мозг наконец находит верный ракурс. То, что казалось искажением звёздного поля, оказалось краем. Краем чего-то, что висело между кораблём и дальними солнцами и было настолько тёмным, что читалось не как объект, а как отсутствие. Дыра в звёздах. А по краю дыры — тонкая, едва различимая кайма света: с одной стороны тёплого, золотистого, будто рассвет пробивался из-за невидимого горизонта; с другой — холодного, режущего, синевато-белого, с редкими злыми искрами, как отблеск сварки в темноте.

Два света. Тёплый и холодный. По краям одной тьмы.

— Роан, — тихо сказал Вейн. — Ты это видишь?

— Я смотрю на цифры, — не оборачиваясь, ответила она. — Мне хватит цифр.

— Посмотри в окно.

Что-то в его голосе заставило её посмотреть. Она подняла голову, и Вейн увидел, как в её белом лице отражаются два этих света — золотой на одной щеке, синий на другой, — и как её губы приоткрылись.

— Две планеты, — прошептала она. — И они… населены.

— С чего ты взяла?

— С того, что это свечение. — Голос её сел. — Планеты не светятся сами, Вейн. Это отражённый свет и излучённый. Тёплая сторона — это тепло. Много тепла, организованного тепла, распределённого узором. А холодная… — Она сглотнула. — Холодная — это электромагнетизм. Города. Это огни городов, капитан. Их там миллиарды.

Вейн смотрел на тьму с двумя каймами и думал о том, что три недели назад точно так же смотрел в радужное облако и не верил, что оно живое, — а оно было живым и почти сожрало их. Он думал о том, что человек, который дважды в жизни увидел чудо и оба раза это чудо оказалось пастью, имеет право не любить чудеса.

— Держитесь за что-нибудь, — сказал он. — Тяга будет расти.

Она росла. Медленно, неотвратимо, с той спокойной уверенностью, с какой планета всегда побеждает всё, что имеет несчастье оказаться слишком близко. Корпус «Пилигрима» начал издавать звуки, которых Вейн не слышал уже недели, — низкий, натужный скрип напряжённого металла, стон шпангоутов, дальний лязг где-то в корме, где приливная сила уже пробовала корабль на разрыв.

И тогда — из трюма — пришёл ответ.

Вейн не услышал его ушами. Он почувствовал его подошвами, коленями, основанием черепа. Глубокая, органическая пульсация — медленная, тяжёлая, совсем не похожая на скрип металла. Как будто в мёртвом сердце корабля кто-то сделал первый вдох за очень долгое время.

— Датчик семь, — сказала Лира, и голос её был странным. — Вейн. Он не просто стучит. Он даёт нарастающий ток. Пьезоэлемент выдаёт всё больше энергии. Вибрация в трюме усиливается.

— Резонанс, — сказал Вейн, цепляясь за слово Эстель, как за поручень. — Ближе к источнику — сильнее резонанс. Это физика.

— Это физика, — согласилась Эстель. Но она смотрела не на цифры. Она смотрела в пол, туда, где под настилом рубки, палубой ниже, лежало то, что они везли. — Это физика ровно до тех пор, пока промёрзшее мясо не начнёт нагреваться. А оно нагревается. Датчик даёт мне рост температуры в трюме. Минус двести. Минус сто восемьдесят. Минус ста семидесяти.

— От трения приливных сил, — сказал Вейн.

— Может быть, — сказала она. — А может быть, оно узнало голос и обрадовалось.

— Роан.

— Я не пугаю тебя, капитан. — Она наконец повернулась к нему, и в её глазах было очень много холодного, ясного ужаса, того самого, который приходит не от незнания, а от слишком хорошего понимания. — Я просто отказываюсь врать себе в последние часы. Сущность мертва. Но то, чем была Сущность, — то, из чего её вырастили, — может быть, не мёртво. И мы везём его кусок. И этот кусок сейчас разогревается, потому что кто-то впереди позвал его домой.

Тяга дёрнула сильнее. Эстель схватилась за скобу. Промёрзший кристаллик пара сорвался с её ресницы и полетел к стеклу — прямо, целеустремлённо, — и Вейн смотрел, как он летит, и понимал, что «вниз» теперь означает «вперёд», в тёмную щель, в зазор между золотым и синим.

Скрип металла перешёл в вой. Где-то в корме что-то лопнуло — глухой, тяжёлый удар, от которого весь корпус отозвался колоколом. По рубке поплыли, отрываясь от поверхностей, мелкие предметы: стилус, крышка от контейнера, кристаллики льда. Все они плыли в одну сторону.

— Аварийные переборки! — крикнула Лира. — Кормовой отсек разгерметизируется! Я вижу падение давления в грузовом!

— Изолируй, — сказал Вейн.

— Нечем! Система обесточена! Я могу только смотреть!

Смотреть. Опять только смотреть. Вейн стиснул подлокотник так, что заныли пальцы, и заставил себя дышать — медленно, глубоко, промёрзшим воздухом, который резал горло, как стекло.

— Тогда смотрим, — сказал он. — Роан. На которую мы падаем.

Она вцепилась в клавиатуру обеими руками, чтобы её не оторвало от стола, и не сводила глаз с экрана, где две светящиеся точки медленно расходились, а между ними росла и ширилась траектория «Пилигрима» — тонкая жёлтая нить, входящая точно в зазор.

— Ни на которую, — сказала Эстель.

— Что?

— Мы падаем не на планету. Мы падаем между ними. В точку либрации, в зазор, где их притяжения борются. — Она подняла голову, и на её лице было выражение, которого Вейн у неё ещё не видел: не страх, а почти благоговение. — И они тянут нас в разные стороны, Вейн. Обе. Одновременно. Одна тянет за нос, другая — за корму. Ты понимаешь, что это значит для корпуса?

Он понимал. Масса, скорость, сопротивление материалов. Всю свою жизнь он верил в эти три вещи, потому что они не лгали, потому что их можно потрогать, потому что они одни оставались настоящими, когда всё остальное оказывалось иллюзией. И сейчас все три говорили ему одно.

Корабль не выдержит.

— Пристегнитесь, — сказал он. — Обе. Немедленно.

Лира не спорила. Она метнулась в ложемент, рванула ремни. Эстель возилась дольше — промёрзшие пальцы не слушались пряжек, — и Вейн смотрел, как она сражается с замком, и знал, что не имеет права встать и помочь ей, потому что если он встанет сейчас, его размажет по переборке.

Тяга стала болью. Не резкой — тупой, всепроникающей, разрывающей, как будто гигантские руки взяли «Пилигрим» за оба конца и начали медленно, с удовольствием, тянуть. Вой металла достиг предела, за которым звук уже не воспринимается ухом, а входит прямо в зубы. Свет в рубке — золотой слева, синий справа — стал таким плотным, что заливал всё.

И вот в этот момент, когда мир сжался до вибрации и света, Вейн почувствовал, как что-то тёплое коснулось его сознания.

Позже он не смог бы объяснить это. Не было ни голоса, ни образа, ни видения. Была тёплая тяжесть — как будто кто-то очень большой и очень старый на секунду положил ладонь ему на затылок. Жест не угрозы. Жест узнавания. Как гладят по голове того, кого давно ждали.

И в этой тёплой тяжести было одно слово. Не по-русски и не на одном из земных языков — на языке, которого Вейн не знал и не мог знать, но который в тот миг понял всем телом, всей промёрзшей кровью, каждым ударом редкого сердца.

Слово означало: «Наконец».

Потом свет поглотил всё, вой стал тишиной, и Александр Вейн провалился в темноту, из которой не помнил ни снов, ни времени.

Он очнулся на долю секунды — или на час, он не знал, — от рывка, разорвавшего корабль пополам. Он успел увидеть, как рубку заливает золото. Успел услышать, как Лира кричит его имя откуда-то, где уже не было пола. Успел ощутить на языке вкус чужого слова, которое так и не смог выговорить.

А потом «Пилигрим» перестал быть кораблём, и началось всё остальное.

Глава 2. Разрыв

Корабль ломался не сразу.

Вейн всегда думал, что в космосе всё происходит мгновенно — вспышка, тишина, пустота. Но «Пилигрим» умирал медленно, с достоинством старой машины, которая до последнего пытается остаться целой. Сначала лопнули сварные швы вдоль главного силового набора — Вейн услышал это как очередь, глухую и частую, будто кто-то простреливал корпус изнутри. Потом застонал и начал выгибаться настил под ногами. Потом свет разделился.

Он очнулся именно на этом — на том, как золото и синева, до сих пор смешивавшиеся в рубке, вдруг разошлись по разным углам. Тёплый свет собрался слева, у поста Эстель, у входа в трюмный колодец. Холодный, синий, режущий стянулся вправо, к пилотскому ложементу Лиры, к отсеку, где было больше металла, — двигатели, реактор, силовые шины. Как будто два хозяина делили дом и каждый тянул к себе свою половину.

— Крен! — крикнула Лира. — Нас скручивает по продольной оси!

Её голос доносился словно издалека, хотя она была в трёх метрах. Приливная сила, растянувшая корабль, теперь ещё и вращала его — две планеты тянули «Пилигрим» в разные стороны, и то, что не могло растянуться бесконечно, начало проворачиваться.

Вейн отстегнул ремень.

Это было безумием, и он знал это. Встать сейчас означало отдать себя на волю сил, которые размажут человека по переборке, как каплю. Но он видел то, чего не видели остальные из своих кресел: шов. Длинную, ползущую трещину в потолке рубки, ровно по границе между тёплым светом и холодным. Трещина шла точно там, где кончался жилой отсек и начинался технический. По той самой линии, где корабль был слабее всего, — по стыку секций, собранных на верфи из двух модулей.

Корабль разорвётся здесь. И разорвёт их — на тех, кто останется в тёплой половине, и тех, кого унесёт с холодной.

— Лира! — Он перекрыл вой металла. — К капсуле! Немедленно!

— Что?!

— Спасательная капсула по правому борту! Твоя сторона! Иди туда, пока можешь!

Она обернулась к нему через плечо, и он увидел её лицо — белое, в синем свете, с прилипшими ко лбу волосами, — и увидел, как до неё доходит. Не «капитан отдаёт приказ». А «капитан выбирает».

— А ты? — сказала она.

— За тобой.

— Ты врёшь.

Он не ответил. Времени на этот разговор не было, и она это знала, и всё равно медлила, вцепившись в подлокотник, потому что уйти — значило признать.

Настил дёрнулся. Трещина в потолке рванула на два метра вперёд с треском рвущейся ткани, и в неё, в тонкую чёрную полоску, потёк воздух — Вейн увидел, как струйки замёрзшего пара понеслись к щели, закручиваясь, исчезая в вакууме. Давление падало. У них были минуты. Может, меньше.

— Роан! — Вейн развернулся к биологу. Эстель уже отстегнулась и висела, держась за скобу навигационного стола, на золотой, тёплой стороне разлома. — Ты со мной. Не двигайся к трещине. Держись левого борта.

— Я вижу линию разрыва, — сказала Эстель. Её голос был неестественно ровным — тот ледяной покой, в который она уходила, когда становилось по-настоящему страшно. — Ты и я — на этой стороне. Лира — на той. Нас разнесёт.

— Знаю.

— Ты нарочно отправляешь её на металлическую половину.

— Знаю, — повторил Вейн.

Он знал, потому что посчитал. Быстро, в уме, тем холодным углом сознания, который не отключался никогда, даже сейчас. Тёплая половина — жилой отсек, лаборатория, трюм с биомассой — тянулась к золотой планете. К той, что светилась теплом, органикой, жизнью. К тому, что было роднёй Сущности. Он не отдал бы Лиру туда. Ни за что. Металлическая половина — двигатели, реактор, капсула — тянулась к синей, к городам, к электромагнетизму, к машинам. Незнакомый ад. Но ад из железа и электричества — это ад, который он понимал. Ад, в котором есть за что схватиться руками.

Он отправлял её в то место, где выживают за счёт злости. А злости у Лиры было больше, чем у кого-либо, кого он знал.

— Иди, — сказал он ей. — Это приказ. Последний, наверное. Иди.

Лира отстегнулась.

Она не полетела к капсуле сразу. Она оттолкнулась — не туда, к правому борту, а к нему, к командирскому креслу, преодолевая крен, цепляясь за поручни, и Вейн понял, что она хочет сделать, за секунду до того, как она это сделала, и не успел ничего сказать.

Она врезалась в него, обхватила, коротко и сильно, ткнулась лбом в его плечо — ледяная, дрожащая, живая.

— Не смей, — сказала она ему в комбинезон. — Слышишь? Не смей делать вид, что это правильно.

— Это не правильно, — сказал Вейн. — Это единственное.

Он на секунду прижал её к себе — так же коротко, так же сильно, — и в этой секунде уместилось четыреста восемьдесят суток пути, и рубка, пахнущая рециркулированной водой, и её «Вейн, у меня тут ерунда какая-то», с которой началось всё, и горечь кофе на языке, и всё, что они пережили и о чём ни разу не сказали вслух. А потом он взял её за плечи и оттолкнул. К правому борту. К синему свету.

— Держи, — сказал он.

Он сорвал с пояса плоский блок — последний рабочий модуль жизнеобеспечения, тот, что грел и фильтровал воздух в его собственном скафандре, тот, что он берёг для себя, потому что капитан обязан довести до конца троих, а чтобы доводить, надо самому дышать. Он вложил блок ей в руки и сомкнул её замёрзшие пальцы поверх.