Истинная Луна

Глава 10. Искусство боли

Вейн начал замечать пропажи на седьмой день.

Сначала это были мелочи. Он не мог вспомнить, какого цвета была форма на «Пилигриме», — а потом вспомнил, оранжевая, но с усилием, будто вытаскивал слово из-под воды. Он не мог с ходу назвать имя связиста, которого сжёг, — Марк, конечно, Марк Илар, но секунду там, где всегда было это имя, зияла тёплая, спокойная пустота. Он ловил себя на том, что не думает о Земле. Целыми часами. А раньше не думать о Земле было невозможно, Земля болела в нём постоянно, как больной зуб, и вот зуб перестал болеть, и от этого стало страшнее, чем от любой боли.

Хорал не пытал его. Хорал не ломал его. Хорал его лечил — методично, ласково, каждую ночь, пока он спал в тёплом коконе, вдыхая медовый воздух, насыщенный тем, что входило в кровь и делало своё тихое дело. Он стирал не память как факты. Он стирал память как рану. Он находил каждое больное воспоминание — жену, команду, холод, вину — и мягко, аккуратно затягивал его, как затягивал шрамы на коже. Не удалял. Обезболивал. Превращал раскалённое в тёплое, острое в округлое, невыносимое в приятно-грустное.

И это работало. В том и был ужас. Вейну становилось легче. День за днём — легче.

На восьмой день он понял, что если так пойдёт дальше, то очень скоро на месте Александра Вейна останется спокойный, исцелённый, счастливый человек, который будет благодарен Хоралу за избавление от боли и не вспомнит, что была цена.

И тогда он сделал то, что должен был.

Осколок он нашёл ещё раньше — приберёг заранее, тем углом сознания, который всегда сначала готовит выход. В техническом секторе, недалеко от слепой зоны, из живой стены торчал обломок какого-то кристаллического нароста — острый, твёрдый, с гранью как бритва. Вейн отломил кусочек размером с ноготь и спрятал в лоскуте старого комбинезона, который так и не отдал, который таскал с собой как единственную шершавую вещь в гладком мире.

Ночью, когда кокон снова начал наполнять его тёплым покоем, когда лицо Лиры снова стало расплываться в приятную, необязательную дымку, Вейн загнал осколок под ноготь большого пальца.

Боль была белой и мгновенной. Она прошила руку до локтя, вышибла из глаз слёзы, разорвала тёплую пелену, как нож разрезает туман. И в этой боли, на её острие, всё вернулось. Резко. Целиком. Оранжевая форма. Марк Илар, кричащий в огне. Торен Вальд, говорящий «красиво». Жена — настоящая, не золотой призрак Сущности, а настоящая, с кривоватой улыбкой и усталыми глазами. Земля, болящая, как больной зуб. Холод. Вина. Всё.

Всё, что делало его им.

Вейн лежал в тёплом коконе, стиснув зубы, с осколком под ногтем, и плакал — от боли и от возвращения, — и улыбался сквозь слёзы, потому что слёзы были настоящие, потому что боль была его, потому что он всё ещё был здесь.

— Не заберёте, — прошептал он в дышащую тьму. — Слышите? Не заберёте.

Стены не ответили. Но Вейн знал, что они слушают. Они всегда слушали.

С этого началась его тайная война.

Днём он был примерным пациентом. Он разговаривал с Аурой — осторожно, дозированно, каждый раз проверяя, где граница между тем, что можно сказать, и тем, что выдаст его. Он позволял ей вести его по золотому городу, слушал про мир без страха и голода, кивал в нужных местах. Он учился главному искусству пленника в раю: изображать выздоровление. Изображать, что боль уходит, что Хорал побеждает, что скоро он станет счастливым и благодарным. А ночью, когда кокон брался за работу, — загонял осколок под ноготь и возвращал себя обратно.

Тело, впрочем, оказалось умнее, чем он думал, и это его встревожило.

К четвёртой ночи боль под ногтем стала тише. Не потому, что осколок затупился, — потому что Хорал, замечая повреждение, каждый раз залечивал палец, и место привыкало, и нервы, обколотые раз за разом, отзывались всё глуше. Мир снова начал предлагать ему выход из боли — на этот раз выход из его собственной, самодельной боли. Приходилось загонять осколок глубже. Сильнее. Вейн понимал, к чему это ведёт, и понимал, что это гонка, в которой он в конце концов проиграет, — но проиграть завтра было лучше, чем сдаться сегодня.

Была и вторая причина держать голову ясной. Аура.

Он не доверял ей — не мог позволить себе доверять, — но он не мог и перестать её замечать. Она была рядом каждый день, и каждый день Вейн ловил в ней то, чего не должно было быть в инструменте. Заминки. Вопросы не по протоколу. То, как она однажды замолчала на середине фразы про «преимущества Слияния» и сказала вместо заготовленного: «Хотя я не знаю, каково это на самом деле. Я никогда не растворялась. Меня сделали отдельной. Может быть, поэтому мне… интересно с тобой». И то, как после этого она сама испугалась сказанного.

Вейн решил использовать это. Не потому, что ему было её жаль, — он запретил себе жалость, жалость в его положении была роскошью, — а потому, что капитан использует всё, что попадает под руку.

Хорал говорил с ним через стены и через Ауру. А значит, у Ауры был доступ. Каналы связи, коды, ключи к системе — всё, чем она пользовалась, чтобы быть его куратором. И раз в несколько дней Хорал проводил то, что Аура называла «синхронизацией», — сеанс, во время которого она подключалась к нему напрямую, тонкими нитями от её ладоней к его вискам, чтобы «сверить его состояние с общим», чтобы измерить, как идёт исцеление. В эти минуты их нервные системы соприкасались. И в эти минуты, теоретически, поток шёл в обе стороны.

Вейн подготовился. Ночью загнал осколок глубже обычного, до звона в ушах, чтобы в момент синхронизации быть предельно, болезненно ясным. А когда Аура пришла и опустилась перед ним, и её прохладные пальцы легли ему на виски, и тонкие нити протянулись от её кожи к его, — он не стал сопротивляться потоку. Наоборот. Он открылся ему, как открываются течению, чтобы плыть по нему в нужную сторону.

Он почувствовал её — тёплую, огромную, полную данных. И под болью в собственной руке, холодным ясным углом, потянулся сквозь соприкосновение туда, где у неё хранились ключи доступа к нижним уровням, к каналам связи, к слепой зоне. Он не понимал их как код. Он схватывал их как форму, как узор, как запоминают дорогу, а не карту.

Аура вздрогнула.

Её пальцы на его висках дрогнули, и Вейн понял: она почувствовала. Почувствовала, что он не просто принимает поток, а идёт по нему обратно, в неё, к тому, что ему не положено. Он замер, ожидая тревоги, ожидая, что сейчас она отпрянет, позовёт Антитела, выдаст его.

Аура не отпрянула.

Секунду — долгую, бесконечную секунду — она держала пальцы на его висках, и Вейн чувствовал через соприкосновение её смятение, её понимание того, что он делает, её ясное знание, что она обязана это пресечь. И чувствовал, как она этого не делает. Как она, вопреки всему, чему её создали, оставляет дверь приоткрытой на один удар сердца дольше, чем нужно.

Ровно настолько, чтобы он успел схватить узор.

Потом она отняла руки — плавно, буднично, будто ничего не произошло, — и поднялась.

— Синхронизация завершена, — сказала она ровным голосом куратора. — Твои показатели улучшаются, Вейн. Боль отступает. Я рада.

Она смотрела на него сверху, и в её идеальных глазах не было ни намёка на то, что только что случилось. Но Вейн, который читал людей по заминкам всю жизнь, увидел то, что она прятала. Она знала, что он украл. Она знала, и молчала, и сама не понимала, почему молчит.

— Спасибо, — сказал Вейн. И, помолчав, добавил тише, глядя не на неё, а на свой большой палец с чёрной точкой запёкшейся крови под ногтем: — За то, что рада.

Что-то мелькнуло в её лице. Она ничего не сказала и вышла.

Вейн остался один в тёплом коконе, сжимая под ногтем осколок, держа в голове украденный узор — ключ к слепой зоне, ключ к тому месту, где система слепа, где можно спрятаться и думать. У него теперь было две вещи, которых не должно было быть у пленника: боль, которая возвращала ему его самого, и дверь, которую ему приоткрыл тот, кому положено было его стеречь.

Он посмотрел на палец. Крохотная чёрная точка под ногтем. Уродливая, болезненная, его.

— Пока больно — я здесь, — сказал он тихо, повторяя это как молитву, как когда-то повторял «масса, скорость, сопротивление материалов». — Пока больно — я здесь.

И где-то далеко, за золотой стеной, на планете из ржавчины и неона, женщина, которую он почти забыл и вспомнил под ногтем осколком, в эту самую ночь сжимала у сердца его разряженный блок и говорила почти те же слова.

Они не знали этого друг о друге. Но оба держались за одно и то же: за боль, которая доказывала, что они ещё живы, ещё свои, ещё не растворились в двух разных, одинаково ласковых и одинаково смертельных обещаниях.

Глава 11. Цена свободы

Победу праздновали в «Разломе» — баре на минус двенадцатом ярусе, вбитом в бывший грузовой шлюз, где потолок был так низок, что Каэлю приходилось пригибаться, а воздух стоял такой густой от дыма, пара и разрядов, что его, казалось, можно было резать.

Лира сидела в углу, спиной к стене, — привычка, которую она уже не замечала, — и смотрела, как команда Каэля пропивает энергоядро. Их было семеро. Разношёрстные, битые, кибернетизированные кто как: у одного вместо руки был грузовой манипулятор, у другой пол-лица закрывал тактический визор, у третьего в горле стоял вокодер, превращавший смех в металлический лязг. Они пили что-то, светящееся в стаканах, орали, хлопали друг друга по механическим плечам и были почти счастливы — той резкой, злой, недолгой радостью, какая бывает только у людей, привыкших, что завтра может не быть.

Каэль опустился рядом с ней, поставил перед ней стакан.

— Пей, небесная. Ты заработала. — Он усмехнулся живой половиной лица. — Ядро уже продано. Хорошая цена. Тебе — доля.

— Мне не нужна доля, — сказала Лира. — Мне нужно было расплатиться за лёгкие. Я расплатилась. Дело закрыто.

— Дело закрыто, — согласился Каэль легко. Слишком легко. — Хотя, знаешь, у тебя талант. Такой пилот на Кайросе стоит больше, чем целый вагон ядер. Могла бы остаться. Могла бы стать кем-то. Здесь любой может стать кем угодно, если готов платить. В этом вся прелесть.

— И в чём цена?

— В том, что платить приходится всегда. — Он поднял стакан, будто это был тост. — Но зато никто не притворяется, что даёт даром.

Лира собиралась ответить, когда дверь «Разлома» разлетелась вдребезги.

Она среагировала раньше, чем поняла. Тело швырнуло её вбок, за опрокинутый стол, а там, где она сидела секунду назад, воздух прочертили синие росчерки разрядов. Крики. Грохот. Кто-то из команды Каэля опрокинулся навзничь с дымящейся дырой в груди. В проломе двери стояли фигуры — тяжёлые, бронированные, с эмблемой синдиката на нагрудниках, того самого, у которого они увели ядро.

— Конкуренты, — рявкнул Каэль, уже с оружием в руке, уже стреляя. — Быстро оправились. Уважаю.

Бар превратился в мясорубку.

Лира дралась. У неё не было выбора — её видели рядом с Каэлем, значит, для синдиката она была его человеком, мишенью. Она перекатилась, подхватила выпавшее у мертвеца оружие — тяжёлый разрядник, незнакомый, но принцип везде один, — и открыла огонь из-за укрытия, коротко, прицельно, экономя заряд, как учил Вейн, как она умела. Тело снова работало само, холодно и точно, и снова где-то на дне поднималось то знакомое, пугающее спокойствие, с которым она отнимала чужие жизни.

Но не это она запомнила из той ночи.

Она запомнила момент, когда всё едва не кончилось.

Их зажали. Синдикатских было больше, они были лучше вооружены, и команда Каэля таяла — двое, трое, четверо легли за несколько минут. Каэль, Лира и ещё один, тот, с грузовым манипулятором вместо руки — здоровый молчаливый парень по имени Дрек, который весь вечер таскал Каэлю выпивку и смеялся его шуткам, — оказались прижаты в углу, за баррикадой из опрокинутых столов, и синдикатские методично, уверенно двигались на добивание.

— Один выход, — бросил Каэль, перезаряжаясь. — Задний шлюз. Но кто-то должен держать проход, пока двое уходят.

Он сказал это ровно. Деловито. Как считают вслух.

И Лира увидела, как он посмотрел на Дрека.

Дрек тоже это увидел. И понял. Его тяжёлое, простое лицо на секунду застыло — не от страха, а от какого-то тупого, детского недоумения, — а потом он молча кивнул, поднялся во весь рост над баррикадой и пошёл на синдикатских, паля из своего манипулятора, ревя что-то без слов, принимая на себя все разряды, которые предназначались отходящим.

Он купил им секунды. Достаточно секунд.

Каэль схватил Лиру за плечо, рванул к заднему шлюзу, и они выкатились в тёмный технический коридор, и за спиной у них Дрек ещё стрелял, ещё ревел, а потом перестал.

Они бежали. Каэль впереди, уверенно, зная дорогу. Лира — за ним, и в груди у неё, под новыми чужими лёгкими, что-то сжималось всё туже.

Они остановились через три яруса, в тупике, отдышаться. Каэль привалился к стене, проверил заряд, выругался, усмехнулся. Он был в крови — чужой, — и совершенно спокоен.

— Ушли, — сказал он. — Красиво ушли.

— Дрек, — сказала Лира.

— Что — Дрек? — Каэль поднял бровь.

— Ты его отправил. Ты посмотрел на него — и он пошёл умирать. Он даже не спорил.

— А что тут спорить? — Каэль пожал плечами, и в этом жесте не было ни капли притворства, ни капли раскаяния, и именно это было страшнее всего. — Кто-то должен был держать проход. Дрек был хорош в ближнем бою и плох в бегстве. Я — наоборот. Ты — пилот, тебя терять глупо, ты стоишь дороже нас всех. Простая математика, небесная. Он это знал не хуже меня. Поэтому и пошёл.

— Он смеялся твоим шуткам весь вечер, — сказала Лира тихо.

— И что? — Каэль посмотрел на неё, и в его синем окуляре не было ничего, кроме искреннего непонимания. — Мы не были друзьями, Лира. На Кайросе нет друзей. Есть команда, пока команда выгодна. Есть попутчики, пока по пути. Дрек был хорошим попутчиком. Мне жаль, что он кончился. Но жалеть — это роскошь, а роскошь я себе позволяю только когда безопасно.

Лира смотрела на него и понимала.

Понимала наконец, до самого дна, что такое свобода Кайроса. Не грязь, не боль, не рынок плоти — это всё было на поверхности. А на дне была вот эта простая, чистая, незамутнённая истина: здесь каждый один. Абсолютно, окончательно один. Свобода Кайроса была свободой ни за кого не отвечать и ни на кого не рассчитывать. Здесь можно было стать кем угодно — потому что здесь никто никого не держал. Здесь не предавали друзей только потому, что друзей не заводили. Ты был свободен ровно настолько, насколько был готов остаться в полном, безнадёжном одиночестве.

И она едва не поддалась этому. Она хохотала, падая на байке. Она целовала Каэля, чтобы забыть. Она почти поверила, что здесь, в честном железном аду, лучше, чем в золотой лжи Хорала.

А теперь она смотрела на человека, который отправил смеявшегося его шуткам парня умирать «по простой математике», и понимала, что это — не лучше. Это просто другой способ перестать быть человеком. Хорал растворял тебя в любви, которой ты не выбирал. Кайрос вымораживал в тебе всё, что связывает с другими. И то, и другое вело в одну точку: к существу, которое больше не болеет за кого-то, кроме себя.

Вейн отдал ей последний блок. Вейн выбрал спасать её, зная, что это значит для него. Вейн был всем, чем не был Каэль, — и Лира вдруг с обжигающей ясностью поняла, что за десять дней на Кайросе почти позволила себе это забыть.

— Мне нужно найти своих, — сказала она.

Каэль ответил не сразу.

— Тех, кто на Хорале, — сказал он. Не вопрос. — Тех, кто держит тебя крепче импланта.

— Да.

— Их не вернуть, небесная. — Он сказал это почти мягко. — Никто не возвращается с Хорала. Оттуда не бегут. Оттуда не хотят бежать — вот в чём фокус. Твои уже, наверное, поют в общем хоре и счастливы.

— Тогда мне нужно знать это точно, — сказала Лира. Она поднялась, проверила заряд, — жест, который переняла у него, и от этого стало неприятно. — Не гадать. Знать. Мне нужен способ пробить связь между планетами.

— Между планетами глушилки, — сказал Каэль. — Хорал и Кайрос ненавидят друг друга слишком сильно, чтобы позволить кому-то болтать через границу. Пробить их можно только с орбитальной вышки. А орбитальные вышки — это не для таких, как ты. Это дорого. Очень дорого.

— Насколько дорого?

Каэль медленно улыбнулся — и в этой улыбке Лира впервые ясно увидела то, что он был, под всей своей ленивой харизмой: хищник, который только что почуял, что добыча сама идёт в капкан.

— Дороже лёгких, — сказал он. — Но, кажется, ты готова платить. — Он оттолкнулся от стены. — Идём, небесная. Поговорим о цене. Мне как раз нужен кое для чего очень хороший пилот. А тебе как раз нужно кое-что, что есть только у меня.

Лира пошла за ним.

Она знала, что снова платит собой. Знала, что каждый шаг вглубь Кайроса берёт с неё кусок. Но теперь у неё была цель — не выжить, а найти, — и цель горела в ней ровным, злым огнём, и этот огонь был последним, что отличало её от Каэля.

Она болела за кого-то. Всё ещё болела.

И держалась за это, спускаясь в дым, как за последнее доказательство того, что она ещё не стала свободной по-кайросски — то есть окончательно, абсолютно одна.

Глава 12. Слепое пятно

Украденный узор привёл Вейна в слепую зону на одиннадцатую ночь.

Он выждал момент, когда кокон уходил в самый глубокий цикл «исцеления», когда стены дышали медленнее всего, — и вышел. Ключ, который он схватил через синхронизацию с Аурой, работал: там, где живая ткань Хорала должна была ощутить чужака и мягко, вежливо преградить путь, она расступалась, принимая его за своего. Он шёл по спящим сосудам города, по коридорам, светящимся вполнакала, и впервые за одиннадцать дней был один по-настоящему — без взгляда, без голоса в голове, без тёплого внимания, оплетавшего каждый его шаг.

Слепая зона встретила его тьмой и тишиной.

Это был участок, где живая ткань планеты была не мёртвой, а именно слепой — беспамятной, безголосой. Старый технический сектор, отсечённый от общей сети когда-то и зачем-то, забытый, как забывают шрам. Здесь не дышали стены. Здесь не текло золото. Здесь было темно, прохладно и — впервые — тихо, той настоящей тишиной, которой на Хорале не было нигде, потому что Хорал всегда тихо пел.

Вейн выдохнул. В темноте, в тишине, наедине с собой, он позволил себе на секунду не держать лицо.

А потом услышал шаги.

Он метнулся к стене, вжался, сжал в кулаке осколок — единственное, что у него было. Шаги приближались — ровные, неторопливые, — и в слабом отсвете из дальнего прохода возникла фигура. Тонкая. Знакомая до боли и незнакомая одновременно.

— Роан, — сказал он.

Эстель остановилась. В полутьме он не сразу разглядел её лицо, а разглядев — не сразу узнал.

Она изменилась. Не внешне — внешне Хорал и её сделал безупречной, гладкой, отдохнувшей. Изменилось что-то в том, как она стояла, как смотрела. В прежней Эстель всегда была медлительность живого, думающего человека — та пауза перед ответом, которая бесила Лиру и успокаивала Вейна. Теперь в её неподвижности было что-то другое. Более ровное. Более холодное. Как будто внутри у неё что-то подмёрзло и стало прозрачным.

— Вейн, — сказала она. Без удивления. — Ты нашёл дорогу сюда. Хорошо. Значит, ты ещё ты.

— А ты? — спросил он.

Пауза. Короткая — но не та живая пауза, что была раньше. Расчётливая.

— Я работаю над этим, — сказала Эстель.

Они стояли в темноте слепой зоны, двое из троих, впервые за одиннадцать дней, и между ними было расстояние больше, чем те несколько метров пола.

— Я хотел бежать, — сказал Вейн. — Я нашёл эту зону, чтобы понять, как отсюда выбраться. Собрать тебя, Лиру, найти способ уйти. Ты знаешь, где Лира?

— Нет, — сказала Эстель. — Кайрос. Живая или нет — не знаю. Связи между планетами нет, её глушат. — Она говорила ровно. — И бежать некуда, Вейн. Я потому и пришла в эту зону. Я думала так же, как ты, — искала выход. Выхода нет. Я изучила достаточно, чтобы это утверждать.

— Ничего не бывает без выхода.

— Эта система — бывает. — Эстель шагнула ближе, и в слабом свете он увидел её глаза: ясные, сухие, страшные своей уверенностью. — Слушай меня, капитан. Я провела одиннадцать дней в архивах Хорала. Я знаю больше, чем ты можешь вынести за один разговор, поэтому я скажу главное, а ты пока просто слушай.

Вейн молчал. Он умел слушать, когда говорил тот, кто знает.

— Первое, — сказала Эстель. — Это не две планеты. Это одна система. Хорал и Кайрос — не соседи, не враги в обычном смысле. Они связаны глубже, чем показывают. Их вражда слишком… ровная. Слишком сбалансированная. Ни одна сторона не может победить — и я начинаю думать, что это не случайно, а устроено так нарочно. Кем — не знаю. Пока.

— Второе.

— Второе. — Она чуть сбавила тон. — Они готовятся к тому, что здесь называют Сближением. Орбиты планет сходятся. Когда они подойдут вплотную, начнётся не холодная война, а горячая — на уничтожение. Это будет скоро. Небо уже меняется, ты не мог не заметить.

Вейн заметил. Последние ночи в вышине за золотым маревом города наливалось что-то красное — далёкое, тревожное, как далёкий пожар.

— И третье, — сказала Эстель, и вот тут её голос впервые дрогнул — едва, на волос, но Вейн уловил. — Третье касается тебя. И того, что мы привезли.

— Левиафан, — сказал Вейн.

— Левиафан. — Эстель смотрела на него, и в её холодных глазах мелькнуло что-то, чего она, кажется, сама боялась. — Он не чужой этой системе, Вейн. Я сравнивала ткани. Тварь, которая нас чуть не убила, — она отсюда. Она родня Хоралу. Отколовшаяся, одичавшая, но родня. Хорал её и породил. И выбросил.

Вейн стоял очень тихо.

— Это их эксперимент, — сказал он медленно. — Та тварь, что настигла нас на «Пилигриме», — их брак. Их отход.

— Да, — сказала Эстель. — И они позвали его назад. Сигнал, что тянул нас, — это они звали его. Не нас. Его. Мы просто везли его кусок.

Вейн молчал. Что-то в этом было — какая-то тень, какое-то смутное узнавание, — и он не мог поймать, что именно, но оно шевелилось на самом краю сознания, там же, где одиннадцать ночей назад в момент захвата легло чужое слово. «Наконец».

— Есть и четвёртое, — сказала Эстель. — Но его я тебе пока не скажу.

— Роан.

— Не скажу, — повторила она ровно. — Потому что ты — капитан. Ты услышишь и начнёшь действовать. А действовать сейчас — значит выдать себя, сорвать мой доступ к архивам и погубить нас обоих. Мне нужно больше данных. Когда я буду знать всё, я скажу. Не раньше.

Вейн смотрел на неё, и холод, который жил в нём одиннадцать ночей, впервые обратился не на Хорал, а на неё.

— Ты решаешь за меня, что мне знать, — сказал он тихо.

— Я оптимизирую наши шансы, — сказала Эстель, и это слово — «оптимизирую» — прозвучало в темноте слепой зоны так чуждо, так по-хоральски, что у Вейна похолодело внутри. — Не смотри на меня так. Я делаю то, что нужно. Кто-то должен думать холодно, пока ты держишься за свою боль и своё имя. Я держусь за другое. За расчёт. И пока он у меня есть, у нас есть шанс.

— Тебя изменили, — сказал Вейн.

— Меня изменило то, что я узнала, — ответила Эстель. — Это не одно и то же. Хотя, — она чуть склонила голову, и в этом движении, идеально выверенном, Вейн с ужасом узнал жест куратора, жест Хорала, — я допускаю, что уже не могу отличить одно от другого. И это, капитан, единственное, чего я по-настоящему боюсь.