Око судьбы

© Алекс Вест, 2026

ISBN 978-5-0070-6558-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая

Кабинет начальника сыскной полиции Москвы помещался во втором этаже казённого дома буквально в шаге от Тверской улицы и представлял собой образец казённого же неуютства: зелёное сукно на столе, которое было давно истерто локтями до блеска, карта Москвы на стене с быстрыми пометками красным карандашом, портрет государя императора в тяжёлой раме да кожаный диван, излучающий добротность и даже монументальность, зато всякий посетитель норовил присесть на него с краешку.

Подполковник Иван Филиппович Назаров сидел в таком же массивном кресле с высокой спинкой, попыхивал трубкой и читал газету. Был он не молод — пятый десяток разменял, — но крепости ещё той: широк в кости, седые усы подстрижены по-военному, взгляд серых глаз тяжёлый, прилипчивый. Двадцать пять лет сыска — от городового до подполковника — сделали своё дело: он умел смотреть так, что у пойманного мошенника подгибались колени раньше, чем Назаров раскрывал рот. Сейчас глаза его были опущены в газетный лист, и от этого взгляд казался почти добродушным.

Трубка давно погасла, но он машинально посасывал чубук, задумчиво шевеля усами.

Газета называлась «Голос». Краевский издавал её в Питере, и листок этот держался линии западнической, умной, ядовитой — всё более про конституцию, про гласный суд, про то, что Россия должна идти не в Константинополь, а в Европу за просвещением. Назаров «Голос» не любил, но выписывал: надзирать за противником полагалось из первых рук.

Сегодняшний номер был особенно хорош.

«Славянофильское возбуждение, — читал подполковник, — достигло ныне степени, опасной для государственного спокойствия. Господин Раменский в своей „Русской речи“ вновь призывает к единению славян под скипетром русского царя, забывая, что царь наш не желает быть игрушкою в руках людей, мечтающих о новой войне. Генерал Верещагин, герой туркестанских походов, открыто именует политику Германии враждебной и грозит ей штыком, забывая, что штык — орудие обороны, а не публицистики. С другой стороны, граф Лорис-Мелихов и князь Долгоруков (западники, прим. авт.) призывают к умеренности и диалогу с Европой, но голос их тонет в ура-патриотическом угаре, который, кажется, охватил не только площадь, но и гостиные…»

Назаров отложил газету и раскурил трубку заново. Синим дымом потянуло к форточке.

— Раменский, Верещагин, — пробормотал он, жуя чубук. — Орлы.

Обоих он знал. Раменского видел однажды на заседании Славянского комитета — сухой, бородатый, с горящими глазами пророка, говорил так, что мурашки по коже. Верещагина встречал в трактире Тестова, где тот, будучи уже генералом, запросто пил чай с какими-то офицеришками и хохотал так, что люстры дрожали. Белый мундир, черные глаза, огонь, а не человек.

Хороши оба. Опасны оба. Только по-разному.

Мысли Назарова текли лениво, по-вечернему, но профессиональная привычка гнала их в нужную сторону: что скажут на это в Петербурге? Что скажут в Третьем отделении? Хотя третье отделение и было уже упразднено, но старый сыщик неуклонно его именовал старым названием. Для Назарова, который, в некоторой степени, страдал профессиональным консерватизмом, смены вывесок не вызывали ничего, кроме раздражения. Третье отделение подчинялось лично императору и стояло «над» всей системой. Теперь же тайную полицию слили с МВД, превратив её в бюрократический Департамент. Для Назарова, который «служит делу, а не чинам», это превращение мощного карательного органа в министерскую канцелярию — признак деградации и бумажной волокиты, которую он презирает. Да и, несмотря на всю былую карательную мощь охранки, Назаров не желал быть с ними в одной лодке, считая свое дело более приземленным и от того более полезным обществу, он думал примерно так: «Мы — работяги-сыщики, землю носом роем, а они там, в своём „Третьем отделении“, всё заговоры ищут».

«Что скажут, что скажут? — прошептал про себя сыщик, — а скажут одно: Раменский и Верещагин — фигуры слишком крупные, чтобы их трогать, и слишком яркие, чтобы их терпеть. Государь Александр Александрович человек твёрдый, конституцию не даст, но и новой войны с немцами не хочет. А славянофилы лезут именно в войну. Значит…

Назаров вновь поправил фитилёк в лампе.

— Ух, — выдохнул он в усы. — Ух, как это всё не нравится там, на самом верху.

Он имел в виду не царя даже — царь далеко. Он имел в виду тех, кто при дворе нитками дёргает: Победоносцева, Толстого, Каткова. Им бы тишину, им бы заморозить Россию, чтоб не дышала. А тут Верещагин с мечом, Раменский с пером — живые, громкие, любимые народом.

Назаров потянулся за спичками и вдруг замер.

Рука с коробком остановилась на полпути к трубке. Глаза его, только что сонные, сделались вдруг острыми, как у старого филина, который услышал мышь под снегом.

Женщина.

Та самая, которую он давеча видел на Николаевском вокзале.

Он провожал там знакомого чиновника из Петербурга и уже собирался идти к пролётке, когда заметил её. Высокая, в тёмно-синем лёгком пальто с бархатным воротником, шляпка с вуалью — таких дам в Москве тысячи. Но что-то кольнуло. Не походка — походка лёгкая, породистая. Не взгляд — взгляда он не видел под вуалью. А кольнуло то, как она стояла у извозчика: ровно столько, сколько нужно, чтобы никто не запомнил, и ровно столько, чтобы успеть оглядеть всех вокруг.

Она оглядывала перрон. И оглядывала его — Назарова — тоже. Сквозь вуаль, сквозь толпу, сквозь его привычку быть незаметным.

Он тогда не придал значения. Мало ли кто едет в Москву. Актёрки, купчихи, авантюристки…

Теперь, в тишине кабинета, под шелест газеты и мерный стук часов, он вдруг понял: не так.

Не то в ней было что-то.

Не то.

Назаров сунул погасшую трубку в рот и уставился в одну точку на стене, где висела карта. Он не видел карты. Он видел ту женщину — её спину, когда она садилась в пролётку, и лёгкое, едва заметное движение головы: она обернулась и посмотрела прямо на него. А может, это только показалось.

Или нет, смотрела — будто запоминала.

Тишина в кабинете стала гуще. Где-то внизу хлопнула дверь, залаяла собака дворника, но Назаров не слышал.

— Что же в тебе не так, голубушка? — спросил он пустоту.

Ответа не было. Был только газетный лист на столе, где господин Раменский призывал к единению славян, генерал Верещагин грозил войной, а западники призывали к диалогу. И была женщина в синем пальто, которая приехала в Москву неизвестно зачем и теперь стояла перед его внутренним взором, как заноза.

Назаров чиркнул спичкой, раскурил трубку, выпустил дым к потолку и усмехнулся сам себе:

— Ладно. Поживём — увидим.

Он не знал тогда, как скоро увидит. И что цена этому зрению будет — жизнь национального героя, крах нескольких карьер и тихая, страшная правда, которую лучше бы не знать вовсе.

Глава вторая

Кабинет Назарова к вечеру приобретал особенный запах — смесь табачного пепла, остывшего кофе и сургуча, которым запечатывали пакеты с донесениями. Подполковник стоял у вешалки, уже натянув лёгкий сюртук на одно плечо, и машинально шарил в кармане в поисках ключей. День выдался бестолковый: утром вокзал, днём заседание у градоначальника, вечером — бесконечная писанина, от которой к концу дня гудело в пояснице.

Ключи нашлись в кармане. Назаров сунул руку во второй карман — трубка на месте, кисет на месте. Можно и честь знать.

Он уже взялся за дверную ручку, когда на лестнице послышались торопливые шаги и в кабинет, не постучавшись, влетел дежурный офицер — молодой поручик с круглым, ещё не обветренным лицом и испуганно вытаращенными глазами.

— Ваше высокоблагородие! Осмелюсь доложить! Вечерняя сводка! Я успел, вы ещё здесь…

Назаров вздохнул. Сюртук пришлось снять обратно. Он отлично понимал, что в городе всё в порядке, в противном случае ему бы сразу доложили, но действительно надо послушать. — Садись, поручик. Читай. Только без истерики, ядом капай ровно и слюной не брызгай.

Поручик сел на краешек стула, развернул исписанный лист и зачастил, проглатывая окончания:

— По городу Москве за истекший день происшествий чрезвычайных не случилось. В первую полицейскую часть сообщили: обнаружен труп неизвестного мужчины в Китай-городе — при прибытии на место оказалось, что пьян до положения риз, очухается утром в участке.

Назаров крякнул.

— Во второй части: мещанин Семиглазов задержан за дебош в трактире «Ад» на Никольской. Разбил зеркало и кричал, что он Наполеон. При обыске найдена поддельная ассигнация двадцатипятирублёвого достоинства, однако эксперт сомневается, что Семиглазов сам её рисовал — он неграмотный.

— Это Каин, — махнул рукой Назаров. — Тот самый, что третьего года лошадей крал. Выпустите утром, пусть проспится. Ассигнацию — к эксперту и работать над поиском фальшивщика.

— Слушаюсь. Далее-с: в Третьей части извозчик Иван Фролов, сорока пяти лет, обнаружен близ ограды Страстного монастыря бездыханным. Поначалу почли за покойника — собралась толпа, вызвали батюшку для соборования, ан нет: открыл глаза и попросил воды. В участке же показал, будто выпивал неподалёку с двумя незнакомыми ему людьми, а что было после — хоть убей, не помнит.

Зачастили нынче выпивохи по улицам валяться да народ пугать своим непотребным видом. Случай-то больно схож с тем, о котором вы мне только что сказывали, что приключился в Китай-городе.

— Так точно, ваше высокоблагородие, схож. Однако народу тут собралось куда больше, и если тамошнего бузыгу сразу за мертвяка приняли, то этого, сердешного, уж за умирающего почли. А городовой Егозин, что туда выезжал, давеча к нам заходил и сказывал, будто извозчик-то божился: не бражничал, дескать, вовсе, одну лишь воду и пил. Врёт, конечно, сквернавец, — про то, что пил лишь воду.

Назаров, уже успевший набить трубку, замер с горящей спичкой в руке.

— Постой. Фролов? Тот самый, что у вокзала постоянно стоит?

— Никак нет, ваше высокоблагородие. Этот — с Тверской-Ямской. А что?

— Ничего. Дальше.

Поручик зашелестел бумагой:

— В Пятницкой части — побоище в весёлом заведении купчихи Зверевой, — доложил дежурный. — Городовые свистели, повязали двоих приказчиков, купеческого сынка и заезжего актёра императорских театров. Трагик клянётся, что не дрался, а ставил с господами сцену из «Гамлета». Пристав, однако, в протоколе записал прозаичнее: «вульгарная пьяная ссора из-за неподдельного интереса к здешней девке».

Дежурный офицер докладывал чётко, по-военному, а Назаров слушал внимательно, но как человек, утомлённый глупостью обывателей, пустив колечко дыма, приказал:

— С актёра взять подписку о невыезде и гнать взашей. Приставу передай: пусть пригрозит шекспировскому кавалеру — ежели ещё раз вздумает ставить «Гамлета» в публичном доме, я его вместе с оппонентами упрячу в такие палестины, где их общая «Гертруда» до седых волос никого из них не дождётся. Что там по кражам?

— Кражи. В Зарядье обокрали лавку купца Сушкина. Взяли два мешка овса и самовар. Подозреваются беспаспортные, ночующие в подвалах.

— Овёс и самовар, — усмехнулся Назаров. — С голодухи, видать. Дальше.

Поручик прокашлялся:

— Кража из аптеки Карла Фёдоровича Винтера на Никольской. Проникли через чёрный ход. Взяли… — поручик заглянул в бумагу и нахмурился, — …реактивы разные. Морфий. Ещё что-то латынью писано. Аптекарь составил список. Да только кто ж разберёт, что в этом списке без знающих лиц-то.

Назаров взглянул на офицера.

— Аптека Винтера? Немца?

— Так точно. Сам Винтер в растерянности, говорит — профессионально сработано.

— Хм.

Пауза затянулась. Поручик переминался, переводя дыхание.

— Всё-с?

— Так точно. Более ничего значимого.

— Погоди-ка, — голос подполковника упал до опасного шёпота. — Вернись назад. Ты битых пять минут докладывал про извозчика, коего Егозин на мостовой подобрал. Что городовой-то сказывал?

— Да пустяковое дело, Иван Филиппович, — замялся дежурный, теряясь в догадках. — Обывательский случай. Нашли пьяным без чувств. Городовой Егозин божился, будто извозчик этот, едва глаза продрал в дежурной, шептал, что отродясь хмельного в рот не брал. А в бумагах-то… В бумагах значится совсем иное.

— Ну-ка, ну-ка, — Назаров требовательно вытянул крепкую ладонь. — Где протокол? Давай его сюда.

Дежурный торопливо зашуршал папками, выудил сероватый лист, исписанный размашистым канцелярским почерком, и почтительно вложил в руку начальника. Назаров прищурился, вчитываясь в казённые строки. Протокол был составлен по всей форме. Значилось в нём, что извозчик обнаружен «в состоянии мертвецкого беспамятства от неумеренного пития сивухи», а внизу красовалась щегольская подпись: «Заведующий приёмом арестованных, коллежский регистратор Николай Евграфович Зудов». Молодой, не нюхавший пороха чиновник четырнадцатого класса, из породы канцелярских фертиков, только-только прикомандированный к Третьей части для бумажной практики.

Подполковник нахмурился, постукивая пальцем по столу.

— Вот, значит, как: господин регистратор Зудов соизволил записать человека в горькие пьяницы, а с собственных слов извозчика выходит обратное. Странно сие. Но как же ты, голубчик, — Назаров вперил в дежурного строгий, проницательный взгляд, — зная о том, что извозчик твердит, будто не пил, не приметил, что в протоколе-то писано иное? Ведь налицо несообразность, кричащая, как базарная торговка, а ты, не разобравшись, докладываешь мне, точно всё ладно.

Дежурный офицер смешался, переступил с ноги на ногу, поправил портупею.

— Виноват, Иван Филиппович… Осмелюсь ещё доложить: хозяин извозчичьего двора, купец второй гильдии, нынче спозаранку в канцелярию прибегал! Тревогу забил, как прослышал о случае, кинулся лошадь с пролёткой искать. А услыхав, что его извозчик будто бы пьянствовал, диву дался! Говорит, Фролов — парень степенный, старообрядец, у него в доме хмельного отродясь не водилось.

Назаров сидел неподвижно. Перед глазами у него стояла женщина в синем пальто, её руки без перчаток — сильные, с развитой кистью. И извозчик, подкативший ровно в ту секунду, когда она вышла. Да и извозчик странный — осанка, выправка.

Хорошо ступай — отпустил дежурного подполковник.

— Огарёва ко мне! — рявкнул он так, что в коридоре даже ухнуло.

Поручик Глеб Иванович Огарёв явился через пять минут. Он не вбежал — втёк, как вода в щель: бесшумно, гибко и с таким выражением лица, будто только что выиграл в карты у начальника охранки, но виду не подаёт.

Огарёву было под тридцать. Тонкий, жилистый, с подвижным, чуть простоватым лицом и быстрыми глазами, которые умели в нужный момент становиться честными и глупыми, а в нужный — острыми, как бритва. Одет он был с иголочки, но с каким-то щегольским вывертом: галстук завязан чуть небрежно, запонки с искрой, сапоги лакированные — не полицейские, а гусарские. В сыскном деле Огарёв считался человеком рисковым: мог и подследственного по морде съездить, если тот «не понимал», и улику подбросить, и свидетеля припугнуть так, что тот не то, что правду — имя своё забудет. Назаров знал за ним эти грехи. Знал и терпел. Потому что Огарёв, при всей своей жуликоватости, умел находить то, что другие не видели. Мыслил он хитро, с подковыркой, и в тёмных делах разбирался лучше любого законника.

— Садись, Глеб, — кивнул Назаров на стул. — Дело есть. Не казённое. Моё.

Огарёв сел, нога на ногу, вытянул руку с перстнем, полюбовался:

— Слушаю, Иван Филиппович. Кого «резать» будем?

— Без шуток. Сегодня утром, на Николаевском вокзале, я видел женщину. Высокая, спортивная, в синем лёгком пальто. Лица не разглядел — вуаль. Саквояж один, горничной нет, вещей особо тоже нет. К ней подкатил извозчик — ровно в ту секунду, как она вышла. Будто ждал.

Огарёв перестал улыбаться.

— Извозчик и что?

— Спина прямая, руки на козлах не по-извозчичьи. Военный, лет тридцать. Верчу я всю эту мозаику уже который час, и не то кажется мне, не то и взаправду на перроне за ней следили двое.

— Наши? — коротко спросил Огарёв.

— Не знаю. Может, и ихние. Откуда ж я знать-то могу, коль не знаю, следили те двое за ней или нет, да и были ли они на том перроне — толпа была, а потому было не было, точно не знаю.

— Аптеку Винтера ограбили, знаешь? — Огарёв сидел прямо, выражение лица сделалось внимательным.

— Я слышал уже. Морфий, яды.

— И извозчик на Тверской-Ямской, который напился до беспамятства с незнакомыми людьми. Фролов, кажется. Ты понял, Глеб?

Огарёв кивнул. Понял он всё. Даже больше, чем Назаров сказал.

— Значит, так. — Назаров встал, заложил руки за спину. — Первое. Езжай на вокзал. Найди того извозчика, Фролова. Он уже должен очухаться. Узнай: с кем пил? Кто подмешать мог? Он утверждает, что не пил вовсе, проверь. Да и фельдшер его осматривал — так ты с него официальную справку стребуй, а то у нас, окромя протокола, господином Зудовым состряпанного, иных свидетельств нет. Бережёного Бог бережёт.

— Сделаю.

— Второе. Пройди по извозчикам, кто дежурил сегодня утром у вокзала. Найди того, что вёз женщину в синем лёгком пальто. Или не пальто, а эдакий плащ вроде лёгкого пальто? Погода-то — лето на носу, а дни, не говоря уж о ночах, холодные. Высокая, сильная, в вуали. Узнай, куда повёз. Если извозчик тот самый, что я видел, он, скорее всего, исчез. Но спросить надо.

— Понял.

— Третье. Гостиницы. Все приличные гостиницы в центре: «Лоскутная», «Дрезден», «Славянский базар», «Бристоль». И не только приличные. Иди сам. Тонко, незаметно, через швейцаров, через горничных. Не спрашивай прямо — спроси, не останавливалась ли дама в синем пальто, одна, без вещей, красивая. За вознаграждение, если надо. Ты это умеешь.

Огарёв усмехнулся уголком рта:

— Умею. — К утру будь здесь. С докладом. Если что-то срочное — присылай вестового, я буду дома.

Назаров надел шляпу, поправил сюртук и уже в дверях обернулся:

— И ещё, Глеб. Женщина эта… мне она чем-то не понравилась. Она мне кажется на меня смотрела. Сквозь вуаль, сквозь толпу — прямо на меня. Будь осторожен.

— Иван Филиппович, — Огарёв поднялся, поклонился с насмешливой почтительностью, — да что вы, с далека-то да сквозь вуаль, рассмотреть могли? А впрочем, я всегда осторожен, особливо с красивыми женщинами.

Дверь за Огарёвым закрылась. Назаров постоял минуту, глядя на карту Москвы на стене, потом поправил галстук и бесшумно выскользнул в коридор.

Внизу, на Тверской, уже горели фонари. Город готовился ко сну, но Назаров знал: настоящая жизнь только начинается. В трактирах, в номерах гостиниц, на Хитровке, в тёмных подворотнях. И где-то там, в этой ночи, замышляется что-то очень нехорошее и очень запутанное, которое ему предстоит распутать.

Огарёв же в это время, подняв воротник, шагнул в темноту.

Ночь обещала быть длинной.

Глава третья

От Тверской до Никольской ехать недалеко, но ночная Москва располагала к неспешности. Извозчик попался пожилой, лошадь сонная, фонари горели через один — город отдыхал после трудового дня. Назаров сидел в пролётке и думал — вроде уже дни потеплели, а ночи всё еще такие зябкие.

Аптека Карла Фёдоровича Винтера помещалась в двухэтажном каменном доме на углу Никольской и Богоявленского переулка. Место бойкое, днём здесь толкотня, а теперь — ни души. Только городовой маячил у входа да в окнах второго этажа горел тусклый свет.

Городовой, завидев подполковника, вытянулся:

— Ваше высокоблагородие, там аптекарь у себя. Ждёт. Я докладывал, что из сыскной прибудут.

— Жди здесь, — бросил Назаров и толкнул тяжёлую дубовую дверь.

Аптека внутри оказалась именно такой, какой и должна быть аптека в центре Москвы: высокие шкафы красного дерева до потолка, сотни стеклянных банок с латинскими надписями, запах камфары, валерианы и ещё чего-то горького, чем всегда пахнет в аптеках. За прилавком, в проходе к служебным помещениям, стоял сам Винтер — невысокий, плотный, в сюртуке, надетом поверх ночной рубахи, с тревогой во взгляде за стёклами пенсне.

— Герр подполковник? — заговорил он с сильным акцентом. — Очень хорошо, что приехали. Я уже думал, начальство не приедет до утра. Это ужасно, это разорение, это…

— Показывайте, — перебил Назаров. — Где влезли?

Винтер повёл его через прилавок, мимо шкафов, в глубь аптеки, к чёрному ходу. Здесь, в небольшом коридорчике, ведущем во двор, зияла свежая щепа на косяке.

— Вот здесь, — Винтер указал дрожащей рукой. — Дверь взломана. Замок был английский, я заказывал в Петербурге, пятьдесят рублей отдал. Смотрите.

Назаров присел на корточки, осмотрел замок. Тот был не сломан — его аккуратно отжали, почти не повредив механизма. Работа чистая, профессиональная. Он поднялся, оглядел дверь снаружи. Металлическая решётка, прикрывающая окно чёрного хода, была перепилена в двух местах. Пила тонкая, ювелирная — следы ровные, без заусенцев.

— Решётка тоже ваша?

— Моя, — вздохнул Винтер. — Я всё делал, как лучше. Железо кованое, прутья толщиной в палец. Думал, никто не пролезет. А они… — он развёл руками.

Назаров постучал по прутьям. Ковка добротная, да. Такую ломиком не возьмёшь. Значит, работали долго, аккуратно, с инструментом.

— А это что? — он указал на массивную железную дверь в углу коридора.

— Это в подвал, — Винтер махнул рукой. — Туда не лазили. Там запасы, мука, сахар, банки пустые. Не тронуто.

— Сейф у вас есть?

— Есть. — Винтер повёл его обратно через аптеку в маленькую комнатку за прилавком, явно служебную. Здесь стоял конторский стол, два стула и в углу — солидный металлический шкаф с массивной дверцей и хитрым колесом для набора кода.

— Швейцарский? — Назаров постучал по стенке.

— Немецкий, — с гордостью поправил Винтер. — Franz Wertheim (Франц Вертгейм), деньги немалые стоил.

— Может, австрийский он, сейф-то? — спросил сыщик.

— Может, — потупив взор, ответил аптекарь, — но всё равно денег немалых стоил.

— Открыт, — заметил Назаров, дёрнув ручку. Дверца подалась.

— Да, — Винтер снова вздохнул. — Они и его открыли.

Назаров заглянул внутрь. Там валялись пузырьки с порошками, видимо, то, что осталось от былого изобилия.

— Деньги где держите?

— Деньги? — Винтер пожал плечами. — В столе. Вон там, под замком. Но в ту комнату они не заходили. Я проверял.

Назаров прошёл к столу. Обычный конторский стол, три ящика, два заперты, один открыт. Он выдвинул открытый — там счета, накладные, карандаши. Запертые трогать не стал.

— А кассу? В аптеке, на виду, где торгуете?

— Касса пустая была, — Винтер даже обиделся. — Я каждый вечер вынимаю выручку, в стол кладу. В кассе только мелочь для сдачи, рублишка три-четыре. Они и не смотрели даже, я думаю.

Назаров выпрямился, заложил руки за спину. Мысли бежали быстро, цепляясь одна за другую.

Работал профессионал. Высшего класса. Взлом решётки и замка — чистая механика, без шума. Сейф вообще дело непростое. Деньги в столе, его открыть булавкой легко, а они и не пытались — значит, деньги им были не нужны.

Им нужно было что-то другое.

— Говорите, что взяли, — обернулся он к Винтеру. — По списку.

Винтер подошёл к конторке, взял лист бумаги, исписанный мелким аккуратным почерком, и начал читать, перебирая хитроумные латинские названия.

— Стойте, стойте, — Назаров поморщился. — Я всё равно в этом ничего не смыслю. Вы мне скажите, из всей этой латинской тарабарщины яд изготовить можно, а более меня ничего не интересует.

Винтер поднял на него глаза поверх пенсне: