Око судьбы

Глава четвертая

Спал Назаров мало, но добротно, без снов, цепко, глубоко. Два часа, выкроенные между рассветом и полным утром, конечно, не принесли полноценного отдыха, но и разбитым он себя не ощущал, обычный недосып, привычное дело. Проснулся он, сел на диване и долго смотрел в окно, думая о том, как и с чего ему начать день.

Мысли роились в хаотичной мешанине, а потом сразу захотелось курить.

Самовар ещё не остыл — прислуга знала привычки хозяина и ставила его с рассветом. Назаров налил себе кофе покрепче и вышел на маленький балкончик с трубкой.

Первая затяжка ударила в голову мягко, но верно. Дым поплыл над Пречистенкой, смешиваясь с утренним ветерком. Лето все же вступало в свои права — солнце уже светило, хотя было всего семь утра. Назаров стоял в одной рубахе, расстегнутой у ворота, и чувствовал, как вместе с табаком в голову приходит та самая ясность, которая и отличает старого сыщика от молодого.

Он начал раскладывать версии.

Первое. Если это иностранная группа — немцы, скорее всего, — и если они хотят кого-то убить ядом, то кого?

Кандидатов немного. Верещагин — раз. Раменский — два. Больше таких фигур, способных влиять на политику, в Москве не сыщешь. Может, кто из великих князей? Но тех стерегут, к ним так просто не подойдёшь. А Верещагин — человек военный, привыкший к опасности, но не к такой. К женщинам падок, к вину неравнодушен. Идеальная мишень.

Второе. Почему они не привезли яд с собой из-за границы?

Тут Назаров затянулся поглубже. Дым щипал глаза, но мысли бежали ровно.

Вариант первый: опасно. На границе досмотр. Особенно если едешь из Германии — там сейчас всё подозрительно, отношения натянутые. Могут и обыскать, и перетрясти. Яд провезти можно, конечно, но риск большой. А если поймают с поличным — международный скандал.

Вариант второй: они уже здесь, в России, давно. Живут под чужими именами, может, даже не один год. Задание получили недавно, а яд доставать нужно здесь, на месте. Тогда кража из аптеки — единственный выход. Но кто им дал задание? Курьер? Или этот заказ пришёл по почте? Глупо, почту читают.

Вариант третий, который пришёл в голову не сразу: они хотели, чтобы кража была замечена. Чтобы полиция искала воров, а не убийц. Отвлекающий манёвр.

Назаров выпустил клуб дыма и сам себе усмехнулся: мудрёно. Для отвлекающего манёвра проще подкинуть фальшивую улику, а не светить целую операцию.

Он потушил трубку, допил кофе и принял решение.

Оделся он быстро — лёгкий сюртук, шляпа, жара не предвидится, хоть уже почти и лето.

Он уже готов был выйти, когда взгляд его упал на письменный стол. Назаров помедлил мгновение, затем выдвинул верхний ящик и извлёк из поясной кобуры свой штатный «смит-вессон». Тяжёлый, воронёный револьвер, с которым подполковник не расставался добрых десять лет, лёг на зелёное сукно стола — аккуратно протёртый, с барабаном, заряженным по всем правилам. Хорошая была машинка, надёжная, пристрелянная. Но сегодня Назаров решил взять другой. Пальцы нащупали в темноте ящика иную рукоять — массивную, из потемневшего орехового дерева. Английский «веблей» калибра.442, знаменитая модель RIC. Пуля у него была тяжёлая, тупоносая, останавливающая — из тех, что бьют наотмашь и валят человека наповал. Таскать эту чугунную гирю на поясе целый день — спина отвалится, да и в казённую кобуру из-за широкого барабана она не влезала. Но сегодня Назаров почему-то остро подумал, что лёгкая пуля может не остановить того, с кем ему доведётся встретиться.

Он сменил кобуру и сунул в неё «веблей», прикрыв его полой сюртука. Тяжёлый, чёрт, оттягивает ремень, но ничего не поделаешь. Вышел на крыльцо, щурясь от солнца, и крикнул извозчика.

Сев в пролётку, он назвал адрес не службы, а совсем другой: набережная Москвы-реки, казённые квартиры таможенного ведомства.

Таможенный чиновник, которого навестил Назаров, был человеком немолодым, с лицом помятым и хитрым, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на тепло, — лето всё же брало свои права, во всяком случае, днём. Звали его Пётр Кузьмич Зацепин, служил он в пограничном надзоре в чине, позволявшем ему знать всё, что пересекает границу империи с запада.

Принял он Назарова любезно, но с недоумением.

— Иван Филиппович, какими судьбами? Вы ж ко мне никогда по своей воле не заходили, только когда моего балбеса-племянника из истории вытаскивали. — Зацепин говорил быстро, слегка окая, и всё время поправлял очки. — Случилось что?

— Случилось, Пётр Кузьмич, — Назаров сел в предложенное кресло, отказался от чаю. — Мне бы совет ваш, как специалиста.

Он рассказал далеко не всё, но ровно столько, сколько было надобно для понимания: того, что некие злоумышленники могли привезти яд из-за границы. Важно понять, возможно ли это, и если да, то не проще было бы это добыть здесь?

Зацепин задумался, почесал переносицу:

— Вопрос, Иван Филиппович, сложный. С одной стороны, готовый яд везти — риск первейший. У нас на границе с Германией сейчас такие порядки! Особо рьяные чины каждую склянку нюхают. Если найдут — всё, концы в воду, даже если докажешь, что это лекарство, а вы все же толкуете о настоящем яде. Подозрение само по себе — уже приговор.

— А с другой стороны?

— С другой стороны, — Зацепин понизил голос, — составные части везти легче. Порошки, жидкости в разных флаконах. Если знать, что смешивать, можно и на месте приготовить. Но тут нужен специалист. Аптекарь или химик. Не каждый сумеет.

Назаров кивнул. «Профессиональный взлом — и профессиональный химик. Это уже не случайные люди», — подумал он, но вслух спросил совсем другое.

— А что, если они уже здесь? — спросил он. — Если агенты засланы давно, живут под легендой, а задание получили только сейчас?

— Тогда легче, — согласился Зацепин. — Свои люди, свои связи. Им и красть не надо, они бы через подставных лиц купили всё легально. А раз кража, значит, либо торопятся, либо не имеют легального хода. Либо третье…

— Что третье?

— Либо они хотят, чтобы мы искали воров, а не политических убийц. — Зацепин посмотрел на Назарова поверх очков. — Отвлекают, понимаете?

Назаров вздохнул:

— Понимаю. Сам думал.

Они помолчали. В окно лился тёплый воздух, которого все так долго ждали, на реке гудел пароход. Зацепин вдруг спросил тихо:

— Кого травить-то собрались, Иван Филиппович? Если не секрет?

— Секрет, Пётр Кузьмич, — жёстко ответил Назаров. — И вам лучше не знать. Спасибо за совет. Я ваш должник.

Он встал. Зацепин тоже поднялся, замялся на мгновение и сказал вдруг совсем другим, почти виноватым тоном:

— Иван Филиппович, а племянник… Он ведь теперь совсем другим человеком стал. Трудится, не пьёт. Спасибо вам. Я тогда так и не отблагодарил как следует…

— Не надо, — отрезал Назаров. — Квиты. Вы мне сейчас помогли — и довольно.

На выходе, уже в дверях, он обернулся:

— Кстати, Пётр Кузьмич. Если вдруг дойдут до вас слухи о подозрительных немцах, что въезжали в последние месяцы, — дайте знать. Даже если слухи самые мелкие.

Зацепин кивнул, и Назаров вышел.

Пролётка домчала его до управления быстро. В кабинете его уже ждал Огарёв — свежий, выбритый, с блокнотом в руках, но под глазами всё те же тени после бессонной ночи.

— С докладом, Иван Филиппович.

— Садись. — Назаров скинул котелок, сел в кресло, набил трубку. — Ну, что у тебя?

— С извозчиком Фроловым, Иван Филиппович, история вышла… поучительная, — начал Огарёв, поглядывая на начальника с хитрецой. — Ни с кем он вовсе не пил. И вообще к вину не привержен, хоть и извозчик. Я навёл справки: хозяин конюшни Родионов подтвердил, соседи по ночлежке — все в один голос. Человек он трезвый, семейный, водки отродясь в рот не брал.

Назаров нахмурился, поправил усы:

— Дежурный офицер-то мне на словах доложил, что извозчик утверждает, что спиртного не пил, но в рапорте написано обратное, я сам читал. И ты тому извозчику, я вижу, веришь, да и проверка показывает, что непьющий. Стало быть, тот рапорт, что мне вчера читали, — липа?

— Именно так, ваше высокоблагородие. — Огарёв развёл руками, — дело вот какое: когда его нашли у ограды Страстного, он без памяти лежал, едва дышал. Городовой подобрал, в участок доставил. А там дежурный сидел, молодой ещё, фамилией, кажется, Зудов. Поглядел на Фролова — лицо бледное, дыхания почти нет. Испугался, значит.

— Чего испугался-то?

— А того, Иван Филиппович, что коли человек без памяти лежит и не пьян — стало быть, отрава. А отрава — это дело уголовное, надобно доктора звать, освидетельствование проводить, бумаги писать, расследование открывать. Хлопоты, да и начальство потом спросит: как же так, отравление, а вы проморгали? Вот Зудов и решил дельце по-простому обстряпать.

Назаров крякнул, пристально глядя на подчиненного:

— И что ж он удумал?

— Написал в рапорте околесицу: дескать, извозчик Фролов пил водку, после чего был обнаружен в бесчувственном состоянии. Мол, сам виноват, нализался с кем-то, — туда ему и дорога. А если б он правду написал — пришлось бы дело заводить.

Назаров слушал, и лицо его становилось всё мрачнее. Он пыхтел трубкой, выпуская дым к потолку, и только потом спросил:

— А Фролов что же? Он-то сам понимает, что с ним приключилось?

— Понемногу соображает. Очухался уже, сидит в участке, ждёт. Говорит: помню только, что утром выехал, а дальше — тьма. И что в рапорте про него написали — не знает. Я ему пока ничего не говорил, велел сидеть смирно.

— А запах? От него спиртным разило, когда нашли?

— Никак нет. — Огарёв даже головой покачал. — Никакого запаха. Я специально спрашивал и городового, что его подобрал, и дежурного Зудова (уж он-то, грешным делом, под давлением сознался). Все в один голос: не пахло от Фролова ни водкой, ни чем иным. А во фляге его, что при пролётке была, — чистая вода. Он, видите ли, каждое утро наливает и с собой берёт, летом-то без воды никак.

— Коллежский регистратор Зудов, конечно, господин прыткий, да только усердие свое явил исключительно по бумажной части, — Огарёв иронично прищурился. — Доктора-то он к Фролову звать не пожелал, по уже понятным причинам, но, хвала Создателю, казённый лекарь осмотрел бедолагу ещё до того, как его в наши подвалы сволокли. Прямо там, у стен Страстного монастыря. Вот, извольте взглянуть, Иван Филиппович.

Огарёв с едва заметным поклоном протянул Назарову сложенный вдвое лист плотной бумаги с казённой синей печатью. Назаров расправил лист, поднёс ближе к глазам и принялся вчитываться в аккуратный, с ровным наклоном почерк окружного медика. Документ гласил:

«Акт освидетельствования. Тысяча восемьсот восемьдесят второго года, месяца мая 25-го дня. Мною, Тверским окружным врачебным помощником, фельдшером И. К. Решетниковым, учинён медицинский осмотр крестьянина Ярославской губернии Ивана Фролова, занимающегося в Москве извозным промыслом, коий найден был у Страстного монастыря в состоянии глубокого нечувствия. Признаков употребления хмельных напитков, как-то: характерного запаха сивушного масла, багровости лица или расслабления жил от пьянства — при означенном обывателе не обнаружено вовсе. Пульс его едва приметен, дыхание хладное, зрачки же очей сужены до предельного малого размера, что указывает не на винное пресыщение, а на отравление посторонним веществом. По всем признакам, Фролову злонамеренно подмешана была в питие сильная доза настойки опия (Laudanum), каковую в чистом виде обывателям отпускать не велено и коя употребляется провизорами для составления специальных лекарств».

Назаров выпустил длинную струю дыма и покачал головой:

— Ну, Зудов… Рожа бесстыжая! Мало того что дело уголовное укрыл, так ещё и понавыдумывал. А они, отравители, может, и впрямь существуют. Взялся бы он сразу за дело без промедления, может, чего и нашёл бы, а так сколько времени прошло, пока я сводку ту услыхал.

— А что с Зудовым делать прикажете? — спросил Огарёв.

— А ничего. — Назаров махнул рукой. — Он, может, и не злодей, а просто ленив и трусоват. Таких не переделаешь. Но на заметку возьми. Пригодится когда-нибудь.

Огарёв кивнул и продолжил:

— Теперь-то, Иван Филиппович, картина яснее. Коли Фролов не пил, а свалился замертво — стало быть, его нарочно с козел убрали. А коли убрали — стало быть, его пролёткой воспользовались.

Назаров резко вынул трубку изо рта:

— То есть ты хочешь сказать… что даму в синем вёз не кто иной, как…

— Вот именно, ваше высокоблагородие. — Огарёв даже привстал от возбуждения. — Пролётка та самая, с красным верхом, что даму увозила, — это и есть фроловская пролётка. Только за козлами сидел не Фролов, а тот самый злоумышленник, который его отравил. Фролов лежал без памяти у Страстного монастыря, а его пролётка в это время по Москве разъезжала.

Назаров стукнул кулаком по столу, но не сильно, скорее в задумчивости:

— Ах, шельмы! Ах, прохвосты! Как чисто сработано! Фролова убрали — и свидетеля нет, и пролётка под рукой. А настоящий-то извозчик, значит, исчез. Ищи теперь ветра в поле. Ночью аптеку ограбили, а утром уже извозчика подтравили, ох не похоже это на совпадение.

— Пролётку-то мы найдём, — уверенно сказал Огарёв. — Бросить должны. Не вечно же на ней кататься. Я уж распорядился: всем городовым описание дать. Номер помним, приметы все записаны. Как объявится — изловят.

— Добро. — Назаров откинулся в кресле. — А что с Фроловым теперь? Сильно пострадал?

— Очухается. Доктор сказал: лёгкое отравление, не смертельное. Видать, не убивать его хотели, а только вырубить на время. Дозу рассчитали.

— Умно, — процедил Назаров. — Профессионально. Ну, Глеб, чует моё сердце: мы с тобой в такое дело влезли, что мало не покажется.

— Это яснее ясного, — сказал подполковник.

— И ещё, Иван Филиппович, — продолжал Огарёв, видя, что начальник не отпускает его, — я про флягу разузнал. У Фролова, при пролётке, фляга приторочена. Солдатская, старая, алюминиевая, ещё с турецкой кампании, видать. Он в неё каждое утро воду наливает, в жару-то без этого никак. Многие извозчики так делают — привяжут флягу к козлам и пьют, когда хочется.

Назаров слушал внимательно, трубка в зубах попыхивала ровно.

— И что же фляга та? — спросил он.

— А то, ваше высокоблагородие, что оставляет он её без призора. Слезает с козел, по нужде отойдёт либо с другими извозчиками в сторонке станет, покалякать, — фляга при пролётке остаётся. Всякий подойти может. А народу вокруг — тьма. Кто заметит, что какой-то человек к пролётке чужой наклонился? Подумают, свой, знакомый.

— Стало быть, подлить во флягу зелья — плёвое дело?

— Именно так, Иван Филиппович. Труда не составляет. И главное — выбрали они Фролова, видать, не за особые приметы, а случайно. Просто попался под руку. Фляга есть, вода есть, отлучается он — и пожалуйста. Удобная мишень.

Назаров крякнул, почесал в затылке:

— Стало быть, не Фролова травили, а его пролётку хотели заполучить. Сам-то он им без надобности, лишь бы с козел убрался на время.

— Вот именно, — кивнул Огарёв. — И ещё, заметьте: дозу рассчитали так, чтобы не убить, а только вырубить на несколько часов. Значит, человек, который зелье готовил, в этом деле понимает. Не просто яд, а снотворное, да с точным расчётом. Это вам не аптеку грабить — тут наука нужна.

— Химия, — процедил Назаров. — Опять химия. В аптеке украли, здесь применили. Одна рука, Глеб, одна рука во всём этом водит.

Огарёв помолчал, давая начальнику все обдумать.

— Добро, — кивнул Назаров, затягиваясь трубкой. — Как пролётку ту найдёте, первым делом — флягу. Ту, что приторочена. Снимите её и в лабораторию, к аптекарю, пусть исследует, что за зелье там было. Может, состав тот же, что из аптеки Винтера украли. Ежели совпадёт — считай, ниточку поймали.

— Сделаем, Иван Филиппович, — Огарёв кивнул и тут же добавил с хитринкой: — А ежели фляги той при пролётке не окажется?

— Не окажется — значит, с собой прихватили. Тоже улика. Но вряд ли. Им фляга без надобности, своё зелье они, поди, в иной посуде носят. А фроловскую либо бросят, либо выплеснут. Но ты всё одно проверь.

Огарёв слушал, согласно кивая, а Назаров, глядя куда-то в угол кабинета, продолжал размышлять вслух:

— Теперь суди сам, Глеб. Ежели они приезжие, откуда у них пролётка? Свою с собой не привезёшь, на месте нанять — опять же след: извозчик запомнит, куда повёз, описать сможет. А тут — чужая пролётка, угнанная, и везут сами. Никто не запомнит, никто не опишет. Идеально.

— А ежели у них своя пролётка имеется? — подхватил Огарёв. — Или даже карета? Может, они светить её не захотели, потому и на чужой поехали.

Назаров даже привстал в кресле, глаза его блеснули:

— Вот! Вот это мысль! Коли у них свой экипаж есть — значит, они не приезжие. Свои, здешние, московские. А раз свой экипаж жалко светить, стало быть, лицо их в городе известное. Могут опознать. И дама та, стало быть, тоже здешняя. Потому и вуаль. Тоже как вариант можем принять и это предположение.

Огарёв подался вперёд, понизив голос:

— А ведь она на вас, Иван Филиппович, смотрела. Вы сами говорили. Сквозь вуаль, сквозь толпу — прямо на вас. Не потому ли, что узнала?

Назаров замер с трубкой в руке:

— Узнала… И верно! Я-то, старый пень, думал — показалось. А она меня узнала. Потому и смотрела. А я её — нет. Вуаль, мать её… хотя ты сам говорил, что маловероятно — вуаль, расстояние, толпа, — что показалось мне это, а потому пустое, нечего гадать, узнала, смотрела или нет, работать надо.

— Вот я и думаю, ваше высокоблагородие, — осторожно продолжил Огарёв, — вы у нас человек в Москве известный. Кого из криминальных людей ни возьми — всех знаете. Карманников, что на Кузнецком промышляют, поимённо перечислите. Медвежатников, что сейфы потрошат, — всех наперечёт. Форточников, ширмачей, мазуриков с Хитровки и Сухаревки — для вас они как на ладони. Даже тех, кто по благородной части крадёт, — и тех знаете.

Назаров усмехнулся в усы:

— Знаю. Ещё как знаю. Кто в Москве ширмой работает, кто по гостиницам тырит, кто на барахолке сбывает — все мои знакомцы. А кто из почётных иванов, кто с полицией в доле, кто на дело выходит — про всех мне ведомо.

— А вот дам, Иван Филиппович, — Огарёв сделал паузу, подбирая слова, — дам вы, простите за откровенность, знаете лишь тех, которые с этим народом водятся. Которые по притонам, по воровским малинам, по Хитровке. А ежели дама из другого круга? Кокотка, но не простая, а из тех, что в ресторанах бывают, у купцов первой гильдии на содержании, у офицеров гвардейских? Или вовсе из общества, только с тёмным прошлым? Таких вы, поди, и не знаете.

Назаров слушал, и лицо его становилось всё серьёзнее.

— Верно говоришь, Глеб. Тех я не знаю. А она, может, именно из таких. Потому и узнала меня, что я её не знаю. Она из другого круга. И вуаль ей не от солнца, а от знакомых глаз.

— Вот-вот, — подхватил Огарёв. — Может, она и не девица лёгкого поведения вовсе, а дама из хорошего дома, только с пороком. Или актриса, или певичка. Такие тоже вхожи куда повыше, чем наши притоны.

Назаров задумался, покусывая мундштук трубки:

— Актриса, говоришь… А что, бывает. Иные из них с генералами путаются, с князьями. Вхожи в дома, где про политику говорят. Могут и яд поднести, если хорошо попросить.