Око судьбы
— Или если пригрозить, — добавил Огарёв.
— Или если пригрозить, — эхом отозвался Назаров. — Ладно, Глеб. Ты эту нить тоже в голове держи. А пока — ищи пролётку. И флягу ту в лабораторию. Да только не сам, ты мне для другого надобен. И, громко крикнув дежурному, потребовал к себе Платона Сергеевича.
Буквально сразу же в дверь постучали — негромко, но настойчиво, с той особенной уверенностью, какая бывает у людей, знающих себе цену.
— Войдите, — бросил подполковник, и в кабинет шагнул человек, лицо которого излучало сияние и показывало всем своим видом то, что человек просто сияет от радости видеть начальство и ещё больше светится от того, что может быть ему полезным.
Человек этот был не молод и не стар — лет сорока пяти, пожалуй. Одет в приличный, но неброский сюртук тёмно-серого сукна, сапоги без скрипа, руки держал спокойно, с достоинством. Лицо его, однако, привлекало особое внимание: черты были подвижны, изменчивы, и, глядя на него, трудно было сказать, какой он на самом деле — то ли купец средней руки, то ли приказчик из хорошего магазина, то ли отставной чиновник. Глаза живые, быстрые, светлые, с хитринкой, но без наглости. Такие глаза умеют становиться и тусклыми, когда надо слиться с толпой, и острыми, когда надо высмотреть деталь.
— Платон Сергеевич, — кивнул Назаров, не вставая. — Проходи, садись. Ты нам как раз нужен.
Человек поклонился, присел на краешек стула, бросил беглый взгляд на Огарёва, который тут же подобрался, зная своего коллегу как человека понимающего толк в сыске, а слово «конкуренция» претило Огарёву в принципе.
Платон Сергеевич Львов. Служит при сыске без малого двадцать лет. Ты, может, и редко встречал его, потому что он редко в управлении бывает. Он больше… как бы это сказать… в народе.
Львов усмехнулся уголком рта:
— В народе, Иван Филиппович, оно точнее будет. В прямом смысле — в народе. То я мужик с базара, то купец с низовьев Волги, то румынский боярин, что лошадей приехал покупать. А намедни вот в Старом Гостином дворе приказчиком стоял, сахар отпускал. Славно вышло.
Огарёв ответил: «Да как же не знаю, знакомы мы, но видимся и вправду редко», — и сразу с любопытством осведомился:
— И что же, никто не признаёт?
— А кто ж признает? — Львов повёл плечом. — Я сегодня такой, завтра иной. Меня и свои-то в упор не видят, коли я в образе. А выйду из образа — и сам себя не сразу найду.
Назаров усмехнулся, но тут же посерьёзнел:
— Ладно, Платон, дело есть. Ты про кражу в аптеке Винтера слышал?
— Слышал, — Львов кивнул. — В городе говорят: обнесли немца, взяли какие-то снадобья. Мелочь, вроде, а шуму много.
— Верно. Только ты, Платон, должен знать: ищем мы не просто вора, а вора особого. Того, кто решётки пилил и замки отжимал. Работа чистая, профессиональная. Не форточник, не ширмач — медвежатник высшей пробы. Но из тех, кто при деле, а не по уголовной части.
Львов слушал внимательно, не перебивая.
— Может статься, — продолжал Назаров, — что человек этот не из криминальных, а из мастеровых. Слесарь, механик, инженер. Тот, кто замки делать умеет, а не ломать. Но кто-то ему заказал работу. Заплатил, пригрозил — неважно.
— Понимаю, — Львов потёр подбородок. — Искать среди тех, кто при деньгах оказался, или кто вдруг долги отдал, или кто запил с перепугу.
— Вот именно. — Назаров довольно кивнул. — Ты у нас по заводам и фабрикам ходить мастак. И среди рабочих своим станешь, и мастеровых, и приказчиков. Объезди все крупные мастерские, где с металлом работают. Особо внимание обрати на тех, кто в последнее время в нужду попал, а потом вдруг поправился. Или кто сильно напуган, прячется, пьёт.
Львов поднялся:
— Сделаю, Иван Филиппович. Срок какой?
— Чем скорее, тем лучше. Дело спешное. Если что найдёшь — сразу ко мне. Сам не бери, только высмотри. Понял?
— Понял. — Львов поклонился, перевёл взгляд на Огарёва: — Удачи, молодой человек. Встретимся ещё.
И вышел так же бесшумно, как вошёл, будто и не было его.
Огарёв проводил его взглядом, полным уважения:
— Вот это человек, Иван Филиппович. Жаль, что мало знакомы.
— То-то же, — усмехнулся Назаров. — Его многие видели, да не узнали. Ладно, Глеб, теперь твоя очередь. Ступай к аптекарю Винтеру. Поговори с помощником его, Иваном. Я вчера его не застал, а сегодня он должен быть. Расспроси всё: не замечал ли чего подозрительного в последние дни, не крутился ли кто у аптеки, не спрашивал ли про замки, про охрану. И про самого Винтера тоже поспрашивай — тихо, осторожно. Может, немец чего не договаривает.
— Сделаю, Иван Филиппович. — Огарёв поднялся, одёрнул сюртук. — А вы куда теперь?
Назаров помолчал, глядя в окно, потом ответил не сразу:
— А я, Глеб, пойду туда, куда порядочные люди с опаской ходят. В криминальную бездну. На Хитровку, к Сухаревой башне, по трактирам да притонам. Там свои люди, там свой язык. Авось кто шепнёт, кто такие решётки пилить умеет. И про женщину в синем, может, что услышу. Вуаль вуалью, а бабьи языки острые. А то мы решили, что тот, кто решётки-то перепилил, не из криминала, и я полагаю, то верно, но и криминальных наших пациентов проверить надобно на причастность к делам нашим.
Огарёв понимающе кивнул, надел кепку и, почти выйдя, у дверей обернулся:
— А Зудова этого… может, припугнуть для порядку? Чтоб неповадно было правду прятать?
Назаров усмехнулся в усы:
— Ступай, Глеб. Зудов сам себя наказал. Век ему теперь бояться, что его подлог наружу выйдет, и знать, что я о нём знаю, — в моих он руках теперь. А нам с тобой не до него — дело поважнее есть.
Назаров остался один. Докурил трубку, потом подошёл к висевшему в углу затрапезному армяку, как у мастерового, накинул поверх кителя, примял фуражку по-простецки.
В зеркале отразился не подполковник сыскной полиции, а немолодой, бывалый мужик, каких полно на Хитровке.
— Ну, с Богом, — сказал он своему отражению и вышел в ясный полдень.
Глава пятая
Хитровка в полдень — место особенное. Солнце печёт немилосердно, но в узких проулках меж ночлежек и трактиров стоит сырой, затхлый холодок, пахнет кислыми щами, махоркой, прелым тряпьём и ещё чем-то неуловимо опасным, что не имеет запаха, но чуется нутром. Здесь своя жизнь, свои законы, свой язык. И свой царь.
Назаров шёл не спеша, вразвалочку, руки в карманах затрапезного армяка, фуражка набекрень. Со стороны — свой в доску, бывалый, из тех, кто видал виды. Глаза, однако, зорко шарили по сторонам, отмечая каждую рожу, каждую фигуру у ворот, каждый взгляд из окон.
У трактира «Каторга» — так меж собой звали это заведение — сидели на завалинке трое. Рожи битые, взгляды тяжёлые. При виде незнакомца насторожились, но Назаров, не замедляя шага, бросил в их сторону короткое:
— Здорово, орлы. Хозяин на месте?
Один из сидевших, с разбитой губой и припухшим глазом, лениво сплюнул сквозь зубы:
— Какой хозяин тебе надобен, мил-человек? Тут хозяев много, да не все приёмные часы держут.
— Мне такой хозяин, — Назаров приостановился, глянул в упор, — что за весь этот угол ответ держит. Сыч, скажем. Или Хромой. Или кто там у вас нынче главная шишка.
Припухший глаз заметно оживился. Такие разговоры просто так не ведут.
— А ты сам-то кто будешь? — спросил он, поднимаясь.
— Я — человек, который ищет. А найду — спрошу. Веди, коли ума хватает.
Через минуту Назаров уже сидел в прокуренной, грязной каморочке при трактире, куда его ввели через чёрный ход. Напротив него за столом, заваленным огрызками и пустыми бутылками, сидел человек, которого здесь звали Хромым. Настоящего имени его не знал никто, да и не нужно было. Хромой заправлял всей Хитровкой, держал в кулаке карманников, скупщиков краденого и содержателей притонов. Нога у него была деревянная, левая, но в остальном — кремень.
— Слышал про тебя, — сказал Хромой, не предлагая ни выпить, ни закурить. — Назаров. Из сыскных. Что, старый, своих не узнаёшь? Аль постарел настолько, что на Хитровку в армяке припёрся, думаешь, не признают?
Назаров усмехнулся, скинул фуражку, положил на стол:
— А я и не прячусь от тебя, Хромой. Я пришёл по делу, и пришёл, заметь, с открытым забралом, по-хорошему. Могу, конечно, и по-иному обернуть, но ты ведь человек бывалый, сам понимаешь: чинить друг другу поруху нам резона нет. Ты на Хитровке не первый год артель держишь, я в управлении седею — пообтерлись, почерк друг друга знаем. Так что давай без виляния и без лишних уверток. Говори со мной по беспристрастию, как с равным.
Хромой скривился, но возражать не стал. Против правды не попрёшь.
— Говори.
— Вчерась аптеку взяли, на Никольской. Немца Винтера. Взяли чисто, по-божески. Решётки пилили, замки отжимали. Кто из твоих так может?
Хромой даже не удивился вопросу. Видно, ждал чего-то в этом роде.
— Аптека… — протянул он, почесывая щетинистый подбородок. — Слышал. Толкуют люди. Только ты, Назаров, не по адресу. Не наша работа.
— А чья?
— Не знаю. Но не наша. Ты сам посуди: на что нам те склянки? Мы люди простые, нам бы денежку, али товар, который сбыть можно. А тут — морфий, стрихнин… Кому это надо? Воровать, чтоб потом травить кого-то? Наше дело тихое, нам шум не нужен.
Назаров прищурился:
— А ты почём знаешь, что там именно морфий да стрихнин? Я ж не говорил.
Хромой осёкся, но быстро нашёлся:
— Так слухи ходят. У меня уши везде. Про немца болтают, что у него добра всякого полно. А что конкретно взяли — мне без надобности. Я тебе об одном толкую: не наши это люди. И дело не наше.
— А чьи же тогда? — насел Назаров. — Может, залётные? Из Питера, из Варшавы?
— Может, и залётные. — Хромой пожал плечом. — Только залётные тоже на Хитровку приходят. А к нам никто не приходил. Ни спрашивал, ни предлагал. Я б знал.
Назаров помолчал, потом вдруг резко сменил тон:
— Слушай, Хромой. Ты мне голову не дури. Если это кто-то из твоих сделал, я всё равно докопаюсь. И тогда я тебе устрою такую жизнь, что ты свою деревяшку в задницу засунешь и на четвереньках отсюда побежишь. Облавы каждый день, каждая малина под колпаком, каждый карманник на учёте. Ты ж понимаешь: я могу.
Хромой побледнел, но сдержался:
— Ты мне не грози, Назаров. Я тебе правду говорю. Не наши это. Честное слово даю, воровское. Ежели б кто из наших такое обстряпал, я б знал. У меня глаз острый, уши длинные. Нет такого. И не было.
Назаров смотрел на него долго, тяжело. Потом отвёл взгляд, вздохнул:
— Верю. Не потому, что ты мне друг, а потому что дураком ты никогда не был. А врать в таком деле — себя не уважать.
Хромой перевёл дух:
— Ищи, Назаров, среди тех, кто не с нами. Может, из мастеровых кто, может, из пришлых. Только не у нас. Дай нам спокойно жить — и мы тебе мешать не будем.
Назаров поднялся, надел кепку, уже в дверях обернулся:
— Ладно. Живите пока. Но если что узнаешь про эту историю — передай. Сам понимаешь, за мной не заржавеет.
Хромой кивнул, и Назаров вышел на улицу, под солнце и вонь Хитровки.
Дальше были «Малинник» — трактир, где собирались карманники помельче, и «Обжорка» на Сухаревке, и подвал на Сретенке, где держали сходку скупщики краденого. Везде одно и то же: сначала злоба, потом страх, потом нехотя — признание: нет, не наши. Не уголовное это дело. И если б кто из медвежатников на такое решился, весь бы уголовный мир гудел. А тут — тишина.
К вечеру Назаров сидел в пролётке, усталый, пропахший махоркой и потом, и думал. Воры не врут. Не в этом деле. Слишком серьёзно, слишком необычно. Значит, аптеку брал не криминал. Значит, кто-то другой. Или те, кого в уголовном мире не числят.
— Вези на Тверскую, — бросил он извозчику, откидываясь на сиденье.
В голове крутилось: если не воры, то кто? Может кого заставили? И почему Хромой так легко поверил, что облавы не будет? Не потому ли… Да видимо точно не они.
Пролётка тарахтела по булыжной мостовой, подпрыгивая на стыках. Назаров сидел, откинувшись на потертое сиденье, и смотрел на проплывающие мимо вывески, тумбы с афишами, снующий люд. В голове ещё гудели голоса Хитровки, в носу стоял запах дешёвой махорки и кислых щей, но мысли уже переключались на другое.
На углу Мясницкой и Лубянки взгляд его упал на газетчика — мальчишку в картузе, который, надрываясь, выкрикивал:
— «Московские ведомости»! Убийство в купеческом клубе! Пожар на Тверской! Скандал в благородном собрании!
Назаров тронул извозчика за плечо:
— Стой-ка.
Спустился, купил газету, сунул мальчишке пятак, сдачи не взял и снова забрался в пролётку.
— Трогай.
Развернул лист, пахнущий свежей типографской краской, пробежал глазами первые полосы. Политика, телеграммы из-за границы, очередная перепалка славянофилов и западников. Всё то же, что и всегда.
Но Назарова интересовало другое. Он перевернул страницу, нашёл раздел «Светская хроника», и принялся читать внимательно, медленно, как читают люди, привыкшие не пропускать деталей.
«В ближайшие дни Москва ожидает многих знатных особ, съезжающихся в первопрестольную по случаю начала летнего сезона. Особого внимания заслуживает званый вечер, который граф П. И. Шувалов даёт в будущий четверг в Английском клубе. Среди приглашённых, как нам стало известно, генерал А. П. Верещагин, недавно возвратившийся из Туркестана, а также известный публицист Д. И. Раменский. Ожидается, что вечер пройдёт в узком кругу и будет посвящён обсуждению насущных вопросов внешней политики. Кроме того, на вечере обещают быть…»
Назаров дочитал до конца, сложил газету и уставился в одну точку перед собой.
Верещагин и Раменский. Вместе. В Английском клубе. Через несколько дней после того, как неизвестные взломали аптеку и украли яды.
— Гони побыстрее, живее, живее крикнул он!
Пролётка, начала набирать скорость, и Назаров, сжимая газету в руке, лихорадочно перебирал в голове даты, имена, обстоятельства.
Званый ужин в Английском клубе. Узкий круг. Обсуждение политики. Два главных славянофила в одном месте. Идеальная мишень
Пролётка подлетела к управлению. Назаров расплатился, почти бегом поднялся в кабинет, на ходу срывая затрапезный армяк.
Назаров только успел набить трубку, как дверь распахнулась без стука и в кабинет влетел Огарёв. Не вошёл — именно влетел, сияя, как начищенный самовар, и ещё с порога выпалил:
— Нашёл, Иван Филиппович! Разузнал все я!
Назаров даже не успел трубку раскурить, замер с горящей спичкой:
— Ты про что? Про помощника аптекарского? Садись да рассказывай толком.
Огарёв плюхнулся на стул, перевёл дух и начал, жестикулируя с тем азартом, какой бывает у охотника, затравившего зверя:
— Я ж к нему, Иван Филиппович, с самого утра подъехал. Думал, просто так, по-хорошему. Он парень молодой, лет двадцати пяти, глаза честные, но с хитринкой. Винтер его нахваливает: Иван, говорит, у меня десять лет, душа человек, всё знает, всё умеет. Ну, я и приступил. Спрашиваю: не было ли чего подозрительного в последние дни? Не крутился ли кто у аптеки? Не заходил ли кто с вопросами странными?
— И что он?
— А ничего. Сидит, как сыч, глазами хлопает: нет, говорит, ничего не было, всё как всегда. Я к нему с другого бока: может, говорю, покупатель какой приметный захаживал? Может, спрашивал про что-то особенное? Опять нет. Я уж и так и эдак — глухо.
Назаров слушал, попыхивая трубкой, и не перебивал.
— Ну, думаю, — продолжал Огарёв, — не иначе как по пьяному делу он кому-то сболтнул. Сам знаешь, Иван Филиппович, у людей языки во хмелю развязываются. Может, мол, Иван в трактире сидел, водку пил, а там его разговорили. Спрашиваю: а пьёшь ли, Иван? А он мне: ни-ни, говорит, ни капли в рот не беру. И Винтер то же подтвердил: не пьёт Иван, хоть ты тресни. Строгих правил человек, при аптеке с малых лет, к вину не приучен.
— Стало быть, не пьянка, — кивнул Назаров.
— Не пьянка. Я тогда другую версию взял. — Огарёв даже подался вперёд от возбуждения. — Думаю, может, у Ивана любовница завелась? Женщина — она похитрее любого медвежатника будет. Приласкает, приголубит, а потом между делом и выспросит, что надобно. Мужчины они на это дело падкие, язык распускают, сами не замечая.
Назаров усмехнулся в усы:
— Мысль здравая. И что Иван?
— А Иван на меня такими глазами посмотрел… — Огарёв даже руками развёл. — Какая, говорит, любовница? Я, говорит, с утра до вечера в аптеке, жалование у меня — малое знаете, и на квартире я снимаю угол у старухи. Нет у меня никого и не было. Я, говорит, и в трактир-то хожу только чай пить, когда припрет.
— Проверил?
— А как же. К старухе той ходил, к соседям. Всё верно: Иван при аптеке, Иван дома, Иван ни с кем не знается, женщин не водит, сидит тихо, как мышь под веником. Не тот случай.
Назаров нахмурился:
— Так в чём же тогда дело? Коли он не пил и с женщинами не знался, откуда же утечка? Ты ж не просто так прибежал, поди, нашёл чего?
— Так вот, Иван Филиппович, — продолжал Огарёв, — я уж отчаялся было. Сижу, думаю: ну всё, тупик. Ни собутыльников, ни любовницы, ни подозрительных знакомств. И вдруг Иван как хлопнет себя по лбу: «Батюшки, — говорит, — а был ведь ещё один! Из городской управы, по пожарной части. С бляхой приходил, всё осматривал, записывал. И решётки глядел, и замки, и подвал, где спирт да эфир хранятся. А мы-то с хозяином и забыли совсем!»
Назаров насторожился, трубку изо рта вынул:
— Из управы? По пожарной части? Это когда ж такое было?
— Недели две назад, аккурат перед кражей. Иван говорит: «Пришёл человек приличный, при бляхе, бумагу какую-то показал — мы и не сомневались. Винтер сам велел всё показать, потому как с начальством ссориться не след». Ну, я, как услышал, сразу на дыбы. Думаю, вот оно, гнездо! Сейчас я этого проверяющего вычислю, он у меня всё выложит!
Назаров даже усмехнулся в усы:
— И что ж, вычислил?
— А то ж! — Огарёв аж подпрыгнул. — Прямо из аптеки в управу поскакал. Думаю, сейчас я этого молодца за жабры…
— И?
— И ничего, Иван Филиппович. — Огарёв развёл руками, лицо у него сделалось до того комично-огорчённое, что Назаров едва сдержал улыбку. — Был такой проверяющий. И работает он там. И бляха у него настоящая. И начальник его подтвердил: да, посылали, осматривал аптеки на предмет огнеопасных составов. И в аптеку Винтера заходил аккурат тогда. Всё чин по чину, с бумагами, с подписями.
Назаров крякнул, выпустил клуб дыма и поглядел на Огарёва с этакой смесью досады и насмешки:
— Стало быть, опять пустышка? Человек при деле, службу правит, а мы на него грешим?
— Выходит, что так, — вздохнул Огарёв. — Я и в архиве навёл справки: он там пять лет служит, без единого пятнышка. Семья, дети, в церковь ходит. Не тот случай.
— А Винтер? Сам хозяин?
— С ним тоже говорил. Он только руками разводит: всё, говорит, как на духу, никого подозрительного не было.
Назаров покачал головой:
— Плохо, Глеб, плохо спрашивал. Видно, не тем манером подходил. Люди они тихие, аптечные, может, чего и не сказали, потому что не поняли, что это важно. А ну-ка, давай-ка ещё разок, да с пристрастием. Не с угрозами, а с толком. Напомни им, что за кражу-то, может, и не вор ответит, а тот, кто недоглядел. Они ж люди служивые, за своё место боятся.
Огарёв вздохнул, поднялся:
— Ладно, попробую ещё раз. Только, чую, зря всё это.
— Иди, иди. Я здесь тебя жду.
Огарёв исчез, а Назаров снова набил трубку, вышел на балкончик, глядел на вечернюю Москву и думал о том, что время уходит, а преступники где-то рядом, и женщина в синем всё ещё не найдена.
Вернулся Огарёв через час. Влетел запыхавшийся, но с победным блеском в глазах.
— Есть, Иван Филиппович! Ещё как есть!
— Ну, говори, не томи.
Огарёв рухнул на стул, перевёл дух и начал:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Всего 10 форматов