Сен-Жермен: Тайна бессмертия

Глава 1. Тайна колыбели

Если человеческая жизнь подобна зданию, то фундаментом его служат метрическая запись, крестильное свидетельство, нотариально заверенный акт о появлении на свет. У графа Сен-Жермена этого фундамента не было вовсе — или, точнее, он был старательно, продуманно, почти демонстративно уничтожен им самим. Вся его биография, подобно готическому собору, вырастает прямо из тумана, и первый же шаг исследователя в этот туман — вопрос о происхождении — оказывается шагом в бездну. Это обстоятельство не случайно и не второстепенно: оно является ключом ко всей дальнейшей конструкции его личности. Человек, которого Европа знала под именем графа Сен-Жермена, начал свою публичную жизнь с акта радикального самоопределения — он решил не иметь прошлого, которое можно было бы проверить. И в этом решении, как в капле воды, уже отразилась вся его будущая судьба: дипломата, алхимика, мистификатора и, возможно, одного из самых утончённых разведчиков столетия.

Начнём с того немногого, что можно утверждать с документальной определённостью, — и здесь нас встречает парадокс: главным задокументированным фактом оказывается именно отсутствие фактов. Ни в одном государственном, церковном или частном архиве Европы до сих пор не обнаружено записи о рождении человека с именем «граф Сен-Жермен». Это имя — псевдоним, и то, что оно является сознательно избранным титулованием, а не родовым именем, подтверждается как прямыми заявлениями самого графа, так и всей совокупностью свидетельств о нём. В полицейском протоколе, составленном при аресте Сен-Жермена в Лондоне в 1745 году, особо отмечено, что задержанный «категорически отказался сообщить своё подлинное имя и происхождение, заявив лишь, что он иностранец и владеет значительным состоянием». Это официальный документ, фиксирующий не просто скрытность, но осознанную, последовательную позицию: даже под угрозой тюремного заключения по подозрению в шпионаже — обвинению, которое в военное время могло стоить головы, — он не раскрывает инкогнито. Датский посол во Франции граф фон Ведeль-Фрис в депеше от 24 декабря 1759 года докладывал своему правительству: «Я не могу в точности сказать Вам, Милостивый государь, кто он в сущности такой. Его не знает никто или почти никто. Он провёл здесь многие годы, оставаясь при этом неразгаданным». Перед нами не праздное замечание, а сухая дипломатическая оценка: профессиональный разведчик расписывается в неспособности установить личность человека, вращающегося в высших кругах французской столицы. Наконец, в письме датскому королю Фредерику V Сен-Жермен сообщает о себе сам: «По мужской линии я веду свой род от младшего сына короля, царствовавшего в восьмом веке… Мои беды и беды тех, кто был свидетелем моего рождения, принуждают меня умолчать об Отчизне моей и подлинном Имени…» Здесь мы имеем уникальное сочетание: собственноручное признание графа в том, что его настоящее имя и родина скрываются намеренно, — и одновременно великолепный образец его излюбленного приёма: подбросить заманчивый намёк (королевское происхождение в VIII веке!) ровно для того, чтобы увести внимание от реального ответа.

На этом фундаменте пустоты расцвели три основные версии его происхождения, каждая из которых заслуживает пристального рассмотрения.

Версия о принадлежности к княжескому роду Ракоци — наиболее аристократическая и наиболее подробно разработанная. Главным её глашатаем выступил ландграф Карл Гессен-Кассельский, при дворе которого Сен-Жермен провёл свои последние годы и который оставил о нём самые тёплые воспоминания. В своих мемуарах «Mémoires de Mon Temps», опубликованных в 1861 году, Карл Гессенский утверждает, что Сен-Жермен лично поведал ему: он является сыном трансильванского князя Ференца II Ракоци и его первой жены, княгини Текели. Согласно этому рассказу, ребёнком он был отдан на попечение последнего герцога Тосканского из дома Медичи — Джованни Гасто, который воспитал его с исключительной нежностью, а повзрослев и узнав, что его единокровные братья носят титулы Санкт-Карла и Санкт-Элизабет, юноша избрал себе имя Sanctus Germano — Святой Брат. Ландграф добавляет: «Я, конечно же, не обладаю достаточными сведениями, чтобы доказать его высокое происхождение, однако о могущественном покровительстве герцога де Медичи, оказанном Сен-Жермену, я премного осведомлён из другого источника». Это честное признание в недостатке доказательств делает честь мемуаристу, но оставляет историка перед зияющей лакуной: никаких записей о третьем сыне Ракоци, отданном Медичи, в архивах Тосканы не обнаружено, а сама история выглядит слишком удобно сконструированной, чтобы объяснить и невероятную образованность графа, и его связи с высшей европейской аристократией. Чезаре Канту, библиотекарь главного Миланского книгохранилища и автор «Истории Италии», имевший доступ к миланским архивам, также сообщает, что Сен-Жермен был сыном князя Ракоци и получил образование в Сиенском университете под патронажем Медичи. Это свидетельство придаёт версии вес, хотя и оно остаётся на уровне историографической традиции, а не архивно подтверждённого факта.

Вторая версия уводит нас в совершенно иной социальный и этнический контекст. Согласно ей, Сен-Жермен был сыном португальского еврея или, в более развёрнутом варианте, плодом тайного союза испанской вдовы из благородной семьи и мадридского банкира-еврея. Эта версия циркулировала при жизни графа и находила себе подкрепление как в его внешности, так и в его необычайных химических и алхимических познаниях — областях, где еврейские учёные эпохи действительно удерживали лидирующие позиции. Вольтер, чей язвительный ум не мог пройти мимо столь загадочной фигуры, в одном из писем обронил фразу о Сен-Жермене как о «сыне португальского еврея, который умеет делать золото» — характеристика, в которой скепсис просветителя смешан с типичной для эпохи небрежной ксенофобией. Косвенное подтверждение этой версии можно усмотреть в некоторых деталях: акцент и черты лица, отмеченные лондонским полицейским клерком в 1745 году, не вполне соответствовали типичному мадьярскому или немецкому облику. В «Mémoires» герцога Шуазёля, заклятого врага Сен-Жермена, содержится намёк на то, что граф якобы признавался в происхождении из семьи португальских евреев. Впрочем, зная ненависть Шуазёля к графу, трудно считать это беспристрастным свидетельством. Интересно, что современный культуролог А. Ф. Строев в своём фундаментальном исследовании «Те, кто поправляет фортуну» характеризует Сен-Жермена как типичного авантюриста — «человека без отчизны, без роду и племени, без возраста, подобно „бессмертному“ графу Сен-Жермену, про которого так и неизвестно, испанец он, португальский еврей, француз или венгр, если не русский».

Третья версия, менее известная, но также имеющая хождение в мемуарной литературе, связывает его с самыми вершинами европейской монархии. Сен-Жермена называли внебрачным сыном португальского короля, а также отпрыском принцессы Пфальц-Нейбургской, вдовы последнего испанского Габсбурга Карла II. Эта версия объясняла бы его свободный доступ к закрытым каналам информации и покровительство, которое ему оказывали столь разные дворы, но она так же бездоказательна, как и остальные.

Возникает естественный вопрос: почему сам Сен-Жермен столь упорно и последовательно уничтожал собственное прошлое? Ответ, как представляется, не сводится к одной причине, а складывается из нескольких взаимосвязанных мотивов.

Во-первых, безопасность. Если он действительно был незаконнорожденным отпрыском высокопоставленных родителей — неважно, Ракоци ли, португальского ли короля, или кого-то ещё — его публичное признание автоматически втянуло бы его в сложные и потенциально смертельно опасные династические игры. Претенденты на престолы, даже самые отдалённые, были разменными фигурами в европейской политике, и их жизнь редко бывала спокойной. В случае же еврейского происхождения его положение в католических и протестантских дворах стало бы попросту невозможным: антисемитизм XVIII века был не просто предрассудком, а законодательно закреплённой нормой, исключавшей евреев из дворянского общества.

Во-вторых, свобода маневра. Человек без прошлого обладает уникальной способностью становиться кем угодно в зависимости от обстоятельств. Для дипломата и — как мы увидим далее — тайного агента, выполнявшего деликатнейшие поручения Людовика XV за спиной собственного министерства иностранных дел, такая способность была профессиональной необходимостью. Агент, которого нельзя идентифицировать, которому невозможно предъявить обвинение от имени какой-либо державы, потому что неясно, чей он подданный, — это идеальный инструмент секретной дипломатии.

В-третьих, капитализация тайны. Сен-Жермен, бесспорно, был гениальным психологом. Он рано понял, что отсутствие известного происхождения, будучи правильно подано, превращается из недостатка в преимущество. В салонах Парижа и Вены звание «человека ниоткуда», который туманно намекает на беседы с Клеопатрой и знание алхимических секретов, обеспечивало куда более прочное внимание и восхищение, чем титул какого-нибудь захудалого трансильванского князя. Пустота в графе «происхождение» стала экраном, на который каждый из его собеседников проецировал собственные фантазии о древней мудрости, тайной власти и бессмертии.

Однако не все современники были склонны видеть в этой завесе тайны лишь ловкий трюк. Некоторые голоса звучали в пользу высокого, хотя и вынужденно скрываемого рождения. Граф Карл фон Кобленц, австрийский дипломат и человек весьма осведомлённый, в письме к первому министру Кауницу от 8 апреля 1763 года писал: «Мне он показался самым оригинальным из всех людей, которых я имел счастье знать ранее. О происхождении его я затрудняюсь говорить с уверенностью. Однако я вполне допускаю, что он может быть отпрыском весьма известной влиятельной фамилии, по той или иной причине скрывающий своё происхождение. Обладая огромным состоянием, он довольствуется весьма малым и живёт очень просто и незатейливо. Ему известны, по-видимому, все науки. И вместе с тем в нём чувствуется человек справедливый и порядочный, обладающий всеми достойными похвалы душевными качествами». Эта характеристика, исходящая от трезвого государственного мужа, а не восторженного мистика, заставляет отнестись к версии о высоком происхождении серьёзнее, чем если бы мы имели дело лишь с салонными сплетнями. Чезаре Канту, работавший с миланскими архивами, поддерживал версию Ракоци, подчёркивая роль последнего Медичи. И, наконец, сам Сен-Жермен в редкие моменты, когда он приоткрывал завесу, — как в разговоре с графиней де Жанлис, где он показал талисман с портретом матери, повязанный ему на руку при рождении, — создавал образ не безродного проходимца, а трагической фигуры, с младенчества оторванной от семьи по причинам государственной необходимости.

Так или иначе, к моменту своего появления на большой европейской сцене в 1740-х годах граф Сен-Жермен был уже полностью сложившимся персонажем: человеком без возраста, без национальности и без корней, но с безупречными манерами, энциклопедическими знаниями и туго набитым кошельком. Именно эта комбинация отсутствий и избытков делала его одновременно и неотразимо притягательным для одних, и смертельно подозрительным для других. Тайна колыбели стала его первым и, возможно, самым главным творением.

Глава 2. Юность под покровом легенды

Если тайна рождения графа Сен-Жермена подобна запертой двери, к которой утрачен ключ, то его юность — это анфилада комнат, освещённых лишь редкими, тревожно мерцающими свечами. О детстве и молодости человека, называвшего себя Сен-Жерменом, мы не имеем ни одного прижизненного документа, который можно было бы с уверенностью счесть автобиографическим. Нет писем к родным, нет ученических аттестатов, нет записей наставников. Всё, чем располагает историк, — это несколько рассказов, переданных из вторых и третьих рук, но зафиксированных в мемуарах людей, лично знавших графа. Эти рассказы, подобно осколкам разбитого зеркала, не складываются в целостную картину, однако каждый из них отражает какой-то фрагмент образа, который сам Сен-Жермен желал запечатлеть в памяти современников. Изучать его юность — значит изучать не столько реальные события, сколько искусно сконструированную легенду, за которой, впрочем, могут угадываться контуры подлинной биографии.

Наиболее развёрнутая версия ранних лет графа принадлежит, как мы уже упоминали, ландграфу Карлу Гессен-Кассельскому — человеку, в чьём доме Сен-Жермен провёл последние годы и с кем его, судя по всему, связывали узы подлинного доверия. В своих мемуарах «Mémoires de Mon Temps», увидевших свет в 1861 году, ландграф подробно излагает историю, услышанную непосредственно от самого графа. Согласно этому рассказу, совсем ещё ребёнком Сен-Жермен был отдан на попечение последнего великого герцога Тосканского из дома Медичи — Джованни Гасто. Старый, бездетный, погружённый в меланхолию государь, последний представитель некогда блистательной династии, якобы обожал младенца и укладывал его на ночь в собственной опочивальне — жест интимной привязанности, немыслимый вне уз ближайшего родства или, по меньшей мере, высочайшего покровительства. Если этот рассказ хотя бы отчасти правдив, он объясняет многое: и ту безупречную элегантность манер, которую отмечали все без исключения собеседники графа, и его глубокие познания в науках, и, возможно, ту ауру трагического избранничества, которая всегда его окружала. Последний Медичи, покровитель наук и искусств, чей двор во Флоренции ещё хранил отсветы ренессансной славы, мог дать своему подопечному образование, не уступавшее тому, что получали наследники величайших престолов.