Сен-Жермен: Тайна бессмертия
Эту версию косвенно подкрепляет свидетельство Чезаре Канту, миланского историка и библиотекаря, имевшего доступ к архивам, ныне, возможно, утраченным. Канту в своей «Истории Италии» сообщает, что Сен-Жермен был сыном князя Ракоци и что последний герцог Медичи дал ему образование в Сиенском университете. Сиена в ту эпоху была одним из значительных интеллектуальных центров Италии, и обучение там вполне согласуется с тем энциклопедическим кругозором, который Сен-Жермен демонстрировал в зрелые годы. Однако, повторим: ни в архивах Сиенского университета, ни в документах флорентийского двора не найдено записей, которые можно было бы напрямую связать с нашим героем. Возможно, они существовали, но погибли; возможно, юноша числился под другим именем; возможно, вся история — изящная фикция. Но игнорировать её нельзя, потому что она была частью того образа, который граф сознательно выстраивал перед самыми близкими ему людьми.
Совершенно иной по тону, куда более интимный и пронзительный фрагмент легенды о юности Сен-Жермена сохранился в другом источнике. В «Chroniques de l’Oeil de Boeuf», сборнике придворных анекдотов и исторических зарисовок, приведён рассказ, который граф будто бы поведал графине де Жанлис. «Семи лет от роду, — говорил он, — я прятался в лесах, и за мою голову была назначена награда. В день моего появления на свет моя мать, которую мне так и не суждено было больше увидеть, повязала мне на руку талисман со своим портретом». Автор хроники добавляет, что Сен-Жермен показал этот портрет своей собеседнице, и та увидела изображение женщины редкой красоты. Перед нами не просто анекдот, а тщательно выстроенная сцена, полная драматического символизма: ребёнок, преследуемый врагами, укрывающийся в лесной чаще, и единственная связь с утраченной матерью — талисман, физический объект, удостоверяющий его принадлежность к иной, высокой и опасной судьбе. Эта история, независимо от своей фактической достоверности, работала безотказно: она превращала безродного авантюриста, каким его хотели видеть враги, в трагического принца, жертву политических интриг, с младенчества лишённого наследства и дома.
Кем бы ни был Сен-Жермен по рождению, одно не вызывает сомнений: его образование было исключительным, и оно явно выходило за пределы стандартного дворянского воспитания эпохи. Современники единодушно свидетельствуют, что он свободно владел испанским, португальским, итальянским и французским языками, понимал польский и английский, а также знал арабский и древнееврейский. Этот лингвистический репертуар сам по себе очерчивает географию его возможных странствий и интересов: романская и центральная Европа, но также Ближний Восток и мир иудейской учёности. В XVIII веке арабский и древнееврейский были языками не дипломатии, а эзотерической и алхимической словесности, что дополнительно подкрепляло репутацию графа как адепта тайных наук. Добавим к этому его глубочайшие познания в истории, химии и музыке — и перед нами вырисовывается человек, чьё образование было одновременно и аристократически-гуманитарным, и практически-ориентированным на экспериментальную науку. Такой профиль знаний не был типичен ни для выпускника иезуитского коллежа, ни для придворного пажа; он говорил о продуманной, индивидуально составленной программе, возможной лишь под руководством выдающихся наставников.
Где и когда эти знания были получены — остаётся загадкой, но первые относительно подтверждённые документами появления Сен-Жермена на исторической сцене позволяют бросить ретроспективный взгляд на его предполагаемую молодость. Согласно сведениям, приводимым историками Ф. В. фон Бартольдом и Ламбергом, с 1737 по 1742 год Сен-Жермен находился в Персии при дворе Надир-шаха, где занимался научными исследованиями. Это известие, если оно достоверно, отодвигает его активную деятельность далеко за пределы Европы и наделяет его редким для западного человека опытом непосредственного знакомства с восточной наукой, медициной и, возможно, алхимической традицией. Пребывание при дворе одного из величайших и самых жестоких завоевателей Востока — предприятие, требовавшее недюжинной смелости и дипломатической гибкости. Оно также могло объяснить наличие в арсенале графа тех специфических химических и медицинских знаний, которые он позже демонстрировал в Европе.
По возвращении в Европу след Сен-Жермена впервые попадает в поле зрения официальных инстанций. В 1745 году, согласно письму английского писателя Хораса Уолпола и газетным сообщениям того времени, Сен-Жермен был арестован в Лондоне по подозрению в шпионаже в пользу якобитов. Это первое задокументированное упоминание его имени в западноевропейском контексте, и оно сразу же задаёт двусмысленный тон: человек, называющий себя графом, оказывается под арестом как возможный агент враждебной политической силы. Однако недоразумение было быстро улажено, невиновность Сен-Жермена доказана, и после освобождения он был приглашён на обед к лорду Харрингтону, секретарю министерства финансов и казначею Парламента. Этот эпизод примечателен контрастом: из-под ареста — прямо в высшие правительственные крути. Он свидетельствует о том, что уже в этот ранний период у графа имелись могущественные покровители или, по крайней мере, безупречные манеры и репутация, позволявшие ему с лёгкостью преодолевать социальные барьеры.
Сразу после лондонского инцидента Сен-Жермен оказывается в Вене. С 1745 по 1746 год он жил в австрийской столице, где, по свидетельствам современников, занял высокое положение и приобрёл дружбу премьер-министра императора Франца I, принца Фердинанда Лобковица. Именно принц Лобковиц, влиятельнейшая фигура при венском дворе, познакомил графа с французским маршалом Бель-Илем, что впоследствии открыло Сен-Жермену дорогу в Париж. Этот момент — один из немногих в его биографии, где личные связи напрямую и документированно выводят его на орбиту большой политики. Мы не знаем, где и как принц Лобковиц и Сен-Жермен встретились, но сам факт их дружбы говорит о том, что к середине 1740-х годов наш герой был уже не просто загадочным странником, а человеком, чьё общество ценили первые лица государства.
Таким образом, юность Сен-Жермена, скрытая туманом, вырисовывается перед нами не как пустота, а как негативное пространство, очертания которого угадываются по тому, что мы знаем о его зрелых годах. Рассказы о Медичи и талисмане матери, лингвистические и научные познания, персидская экспедиция, лондонский арест и венская дружба с премьер-министром — все эти разрозненные фрагменты, если сложить их вместе, рисуют контур человека, с ранних лет готовившегося к какой-то исключительной миссии. Кем он был в действительности — наследным принцем, скрывающимся от врагов, бастардом великого рода, или же самородком, самостоятельно выковавшим из себя блистательного аристократа, — мы, вероятно, не узнаем никогда. Но важно то, что к моменту своего явления в парижском свете в конце 1750-х годов он был уже полностью экипирован для той роли, которую ему предстояло сыграть: роли человека, стоящего по ту сторону обычных человеческих категорий — национальности, возраста и происхождения. И с этой ролью он, как покажут дальнейшие события, справился безупречно.
Часть II. При дворах и в тайных канцеляриях
Глава 3. Первые появления и лондонский скандал
В истории тайной дипломатии и разведки XVIII века трудно найти дебют более эффектный и двусмысленный, чем первое задокументированное появление графа Сен-Жермена на английской земле. Он возникает из небытия не в качестве путешественника, коммерсанта или искателя покровительства — нет, его имя впервые попадает в официальные бумаги в связи с арестом по подозрению в государственной измене. И почти сразу же, с той стремительностью, которая станет его визитной карточкой, он не только выходит сухим из воды, но и оказывается за одним столом с высшими сановниками королевства. Лондонский эпизод 1745 года — это не просто курьёз или недоразумение; это своего рода камертон, по которому настраивается вся последующая мелодия жизни Сен-Жермена на грани между скандалом и респектабельностью, между шпионажем и дипломатией, между преследованием и покровительством.
Чтобы понять контекст, в котором разворачивались события, необходимо на мгновение перенестись в политическую атмосферу Британии середины 1740-х годов. Страна находилась в состоянии войны с Францией — то была Война за австрийское наследство, в которой Лондон и Париж, как обычно, сражались на противоположных сторонах. Но помимо внешнего врага существовал враг внутренний, и он был, пожалуй, опаснее. Династия Стюартов, свергнутая в 1688 году, не оставляла попыток вернуть себе британский престол. Молодой Карл Эдуард Стюарт, известный как Красавчик принц Чарли, находился во Франции, и его сторонники — якобиты — плели заговоры по всей Европе. В 1745 году это подспудное брожение выплеснулось в открытое восстание: в июле принц высадился в Шотландии, и его армия начала победоносное продвижение на юг, которое остановится лишь у самого Дерби, в двухстах милях от Лондона. Британское правительство жило в состоянии, близком к панике, и службы безопасности с удвоенным рвением выискивали иностранных агентов, якобитских эмиссаров и всех, кто мог быть причастен к заговору. Именно в этот накалённый момент в Лондоне и объявился человек, называвший себя графом Сен-Жерменом.
Сам факт ареста подтверждается несколькими независимыми источниками. В письме Хораса Уолпола, писателя, политика и неутомимого хроникёра своего времени, упоминается, что в 1745 году в Лондоне был задержан некий граф Сен-Жермен, подозреваемый в шпионаже в пользу якобитов. Газеты того времени также сообщали об этом инциденте, впоследствии квалифицируя его как недоразумение. Но главный документ — это полицейский протокол допроса, сохранившийся в британских архивах и впервые введённый в научный оборот исследовательницей Изабель Купер-Оукли в её фундаментальном труде «Граф Сен-Жермен. Тайна королей». Согласно этому протоколу, задержанный категорически отказался назвать своё подлинное имя и происхождение, заявив лишь, что «он иностранец и владеет значительным состоянием». Эта лаконичная формула — «иностранец, владеющий значительным состоянием» — достойна отдельного комментария. В ней нет ни капли заискивания, ни тени испуга; она спокойна, уклончива и одновременно полна достоинства. Человек, сидящий перед следователем, не оправдывается и не ищет покровителей — он ставит себя в позицию, при которой его богатство и статус говорят сами за себя, а происхождение остаётся за скобками как вопрос, не подлежащий обсуждению.
Однако самая поразительная часть этой истории — не арест, а его развязка. После того как невиновность графа была установлена (или, по меньшей мере, не было найдено никаких улик, достаточных для предъявления обвинения), он не просто был освобождён — он был приглашён на обед к лорду Харрингтону, секретарю министерства финансов и казначею Парламента, одному из высших должностных лиц британского правительства. Газеты, в частности «Еженедельный журнал или Британский журналист» от 17 мая 1760 года, вспоминая об этом инциденте пятнадцатилетней давности, характеризовали его как «недоразумение». Перед нами поразительный социальный манёвр: человек, только что находившийся под арестом по подозрению в шпионаже, в течение нескольких дней — а может, и часов — превращается в гостя министерского обеда. Подобное возможно лишь в двух случаях: либо у него имелись могущественные заступники, чьё негласное поручительство перевешивало любые подозрения; либо его репутация, манеры и обхождение были столь безупречны, что власти сочли арест досадной ошибкой и поспешили загладить неловкость светским жестом. Возможно и третье объяснение, которое не исключает первых двух: британские власти могли решить, что столь загадочную фигуру выгоднее держать поблизости, под негласным наблюдением, нежели в тюремной камере, где от него не будет никакого проку.
Теперь обратимся к вопросу, который неизбежно встаёт перед каждым, кто изучает этот эпизод: был ли Сен-Жермен действительно связан с якобитами, или же арест стал результатом игры, которую он вёл на противоречиях между различными политическими силами? Ответ на этот вопрос упирается в фундаментальную проблему всей биографии графа: его истинные намерения и политические симпатии всегда оставались скрыты под маской светской любезности и туманных намёков.
Версия о реальной связи Сен-Жермена со Стюартами отнюдь не лишена оснований. Если он действительно был сыном Ференца II Ракоци, то якобитские симпатии были у него, можно сказать, в крови: Ракоци, вождь венгерского национального восстания, сам был союзником Франции и врагом Габсбургов, а дело Стюартов в Европе воспринималось как часть всё той же борьбы против гегемонии Лондона и Вены. Если же граф был португальцем или испанцем, его связи с католическими державами — традиционными покровителями якобитов — также могли быть весьма тесными. Наконец, сам характер его последующей дипломатической деятельности — секретные миссии, выполняемые в обход официальных министерств, игра на противоречиях между великими державами, — выдаёт в нём человека, для которого политические границы были не столько барьерами, сколько инструментами.
Однако существует и прямо противоположная трактовка. Согласно ей, лондонский арест был не провалом шпиона, а тонкой провокацией, возможно, даже инсценированной самим графом или его покровителями. Арест, привлёкший внимание прессы, и последовавшее за ним освобождение с засвидетельствованной невиновностью создавали ему репутацию человека, чья лояльность прошла проверку и была официально подтверждена. После такого эпизода он мог появляться при любом европейском дворе, ссылаясь на то, что британское правительство, самое подозрительное и осведомлённое в вопросах якобитизма, сняло с него все обвинения. В мире тайной дипломатии такой «сертификат благонадёжности» стоил дороже любого рекомендательного письма.
Есть и третья, более тонкая версия: Сен-Жермен мог быть двойным агентом или, пользуясь современным термином, «агентом влияния» — человеком, который не служит ни одной стороне безраздельно, но поддерживает контакты со всеми, извлекая выгоду из самого факта своей осведомлённости. Его последующая карьера, в которой он попеременно оказывался доверенным лицом Людовика XV, другом австрийских министров, собеседником британских дипломатов и гостем немецких князей, говорит в пользу того, что он никогда не связывал себя исключительной лояльностью ни к одной державе. В XVIII веке, когда понятие национального гражданства ещё только формировалось, а космополитическая аристократия свободно перетекала через границы государств, такая позиция была не только возможной, но и чрезвычайно выгодной.
Любопытное дополнение к лондонскому эпизоду сообщает биограф графа Поль Шакорнак. По его сведениям, в британских архивах сохранилась запись о том, что эксклюзивное право на публикацию музыкальных произведений Сен-Жермена было предоставлено издательству Уолша, и соответствующий документ подписан государственным секретарём Ньюкаслом 27 ноября 1749 года. Таким образом, всего через четыре года после ареста по подозрению в шпионаже имя графа фигурирует в официальной бумаге, подписанной одним из руководителей британского правительства, причём в сугубо мирном и респектабельном контексте. Этот контраст между арестантом 1745 года и композитором, чьи авторские права защищает государственный секретарь в 1749-м, — лучшая иллюстрация того, с какой головокружительной скоростью Сен-Жермен умел менять амплуа и перемещаться между мирами — от тайной политики до изящных искусств.
В конечном счёте лондонский эпизод остаётся загадкой, и, вероятно, именно такой эффект и был запланирован его главным действующим лицом. Сен-Жермен покинул Англию, оставив после себя шлейф из противоречивых впечатлений: для одних он был жертвой полицейского произвола, для других — ловким шпионом, сумевшим выкрутиться, для третьих — талантливым музыкантом и светским человеком, чьи связи простирались до самых верхов британского истеблишмента. Эта многозначность, эта способность быть разным для разных наблюдателей станет его постоянным методом. И уже очень скоро, перебравшись из Лондона в Вену, он применит этот метод на службе у двух враждующих держав одновременно.
Глава 4. Вена, Бель-Иль и путь в Париж
Лондонский эпизод 1745 года, сколь бы двусмысленным он ни был, дал Сен-Жермену нечто более ценное, чем свобода: он дал ему направление. Едва освободившись из-под ареста и, по-видимому, не испытывая ни малейшего желания задерживаться в стране, где его только что допрашивали как шпиона, граф перебирается в Вену — политическое сердце Священной Римской империи, город, где пересекались нити европейской дипломатии и где вершились судьбы государств. Этот переезд не был случайным или хаотическим бегством; ретроспективно он выглядит как продуманный и стратегически безупречный шаг. Человек без корней и без гражданства выбирает для следующего явления не глухую провинцию, а имперскую столицу, причём немедленно занимает в ней положение, которому мог бы позавидовать любой аккредитованный посол.
Факт пребывания Сен-Жермена в Вене в 1745—1746 годах подтверждается несколькими независимыми источниками, проанализированными историками от Лангевельда до Купер-Оукли. Согласно этим свидетельствам, граф не просто проживал в столице — он занял в ней «высокое положение» и был принят в самом избранном кругу. Ключевой фигурой этого периода стал принц Фердинанд Филипп Лобковиц, премьер-министр и ближайший советник императора Франца I Стефана. Чтобы осознать значимость этой дружбы, необходимо понимать, кем был принц Лобковиц. Представитель одного из знатнейших родов Богемии, он совмещал политическую власть с репутацией просвещённого мецената и страстного меломана. Именно Лобковиц, как мы узнаём позже из музыкальной биографии Сен-Жермена, разделял с графом интерес к музыке; возможно, их сближение началось именно на этой почве, прежде чем переросло в политическое доверие. Для человека, чьё происхождение было окутано тайной, дружба с имперским премьер-министром служила наилучшей из возможных рекомендаций: она означала, что в Вене его тайна либо известна и приемлема, либо сочтена несущественной перед лицом его личных достоинств.
Именно Лобковиц, этот «делатель королей» в имперской политике, стал мостом, соединившим загадочного графа с французским двором. Принц познакомил Сен-Жермена с маршалом Шарлем-Луи-Огюстом Фуке де Бель-Илем, который находился в Вене с дипломатической миссией. Бель-Иль был фигурой исключительного масштаба: блестящий военачальник, герой войны за Польское наследство, дипломат и в будущем — военный министр Людовика XV. Он принадлежал к тому типу французских аристократов, которые, подобно самому Сен-Жермену, мыслили в категориях не провинциальных границ, а общеевропейских интересов. Встреча двух этих людей — маршала, облечённого доверием короля, и таинственного странника, представленного имперским министром, — была, по-видимому, мгновенным взаимным узнаванием равных. Бель-Иль, как сообщают источники, был столь впечатлён графом, что пригласил его посетить Париж.
Однако между приглашением и его реализацией пролегла пауза длиной более чем в десятилетие. Это хронологическое зияние — одна из тех деталей, которые наводят на размышления. Если бы Сен-Жермен был просто светским авантюристом, ищущим выгоды, он, вероятно, ухватился бы за приглашение немедленно. Вместо этого он остаётся на орбите Вены и наведывается в Париж лишь значительно позже. Чем он был занят в этот промежуток? Документальные свидетельства, собранные, в частности, историком-розенкрейцероведом Францем Виттемансом в его «Истории братства Розы и Креста», указывают, что между 1750 и 1758 годами Сен-Жермен неоднократно возвращался в Вену, где выполнял поручения не только французского короля, но и Карла Лотарингского — брата императора Франца I и наместника Австрийских Нидерландов. Этот период — ключевой для понимания той уникальной политической роли, которую граф начал играть в Европе.
Здесь необходимо остановиться и оценить всю пикантность ситуации. С 1740 по 1748 год Франция и Австрия находились в состоянии войны. Даже после подписания Ахенского мира 1748 года их отношения оставались напряжёнными: столетия соперничества Бурбонов и Габсбургов не могли быть забыты в одночасье. И в этот самый период Сен-Жермен, как свидетельствуют источники, работает на обе стороны. Для французского короля он выполняет некие негласные миссии; для австрийского наместника — также. Человек, чья национальность неизвестна, становится доверенным курьером, связующим звеном, тайным каналом между дворами, которые официально всё ещё считают друг друга соперниками. Это возможно лишь в одном случае: если его услуги были столь ценны, что перевешивали любые подозрения в двойной игре.
Какого рода могли быть эти услуги? Исходя из того, что мы знаем о более поздних, лучше задокументированных миссиях Сен-Жермена, можно предположить, что он занимался тем, что в XX веке назвали бы «неформальной дипломатией». Он зондировал почву для будущего альянса, передавал информацию, которую нельзя было доверить бумаге, и выполнял деликатные финансовые поручения. Известно, что именно в этот период, в 1756 году, произошла так называемая Дипломатическая революция — радикальная переориентация европейских альянсов, в результате которой вековые враги Франция и Австрия стали союзниками. Историки до сих пор спорят о подоплёке этого переворота, и фигура Сен-Жермена, снующего между Парижем и Веной с поручениями от обеих сторон, выглядит в этом контексте как недостающее звено, как тень, мелькающая на периферии великих событий. Прямых доказательств его участия в подготовке альянса нет, но совпадение времени, места и круга его покровителей слишком примечательно, чтобы быть случайным.
Стоит отметить и ещё одно обстоятельство, которое могло способствовать его успеху при австрийском дворе. Если версия о его происхождении из рода Ракоци верна, то в Вене его принимали не просто как талантливого иностранца, но как человека, чья семья была исторически враждебна Габсбургам, однако лично он предпочёл служить им. Это создавало ореол тайного принца, склонившего голову перед императором, — сюжет, льстивший самолюбию венского двора. Карл Лотарингский, чьё положение наместника Нидерландов было отчасти уязвимым, мог видеть в Сен-Жермене не только полезного агента, но и человека, чьи собственные династические претензии делали его заинтересованным в стабильности имперской системы — и, следовательно, в лояльности её ключевым фигурам.
Наконец, в 1757 году длинная прелюдия завершается, и Сен-Жермен появляется в Париже. Именно маршал Бель-Иль, к тому времени уже военный министр Франции, лично представил графа великосветскому парижскому обществу, открыв ему двери в салоны, где решались судьбы королевства. Тот факт, что Бель-Иль помнил о своём приглашении спустя десять с лишним лет и выполнил его с энтузиазмом, говорит о глубине впечатления, произведённого Сен-Жерменом при их первой встрече. Для парижского света появление этого человека стало сенсацией: о нём не знали ничего достоверного, но его рекомендовал военный министр, его покровителем был австрийский премьер, а его манерами восхищались все, кто с ним сталкивался. Почва для легенды была вспахана и удобрена.
Таким образом, венский период жизни Сен-Жермена предстаёт перед нами не как череда случайных визитов, а как осознанное и многолетнее выстраивание сети связей, охватившей две крупнейшие державы континентальной Европы. Он прибыл в Вену как человек без прошлого и без гражданства; он покинул её как доверенное лицо французского маршала и австрийского эрцгерцога. С этим багажом он и вступил на парижскую сцену, где ему предстояло достичь зенита своей прижизненной славы — и где его уже поджидал могущественный враг, герцог Шуазёль, для которого загадочный граф станет наваждением и мишенью. Но это уже сюжет следующей главы.
Глава 5. Фаворит Людовика XV и мадам де Помпадур
Париж конца 1750-х годов был столицей не только Франции, но и всей просвещённой Европы — городом, где политическая власть, интеллектуальная мода и светское остроумие сплавлялись в уникальный, головокружительный коктейль. Версальский двор, ещё не подозревавший о своей близкой гибели, жил в ритме бесконечной смены фаворитов, интриг и удовольствий. Именно в эту золотую, предгрозовую пору на парижской сцене и появился граф Сен-Жермен — появился не как скромный проситель, а как человек, чьё явление было обставлено с театральной неотразимостью. Его представил ко двору не кто иной, как маршал Бель-Иль, военный министр Франции, один из столпов королевства. Уже одно это обстоятельство гарантировало, что на загадочного иностранца обратят внимание, — но никто не мог предположить, насколько быстро и прочно он завоюет доверие самого короля и его всемогущей фаворитки.