Сириус. Машина опоздания

Я поблагодарил его и режим не тронул. И был прав в главном: заговори мы хоть раз в те два месяца, эту книгу писал бы не я. Ланге, как всегда, считал точнее.

Случилось это на сорок первые сутки, в переходном тамбуре шестого яруса. И не со мной. Плановое обесточивание секции, оповещение — светом, потому что ревун отменён; слесарь-наладчик Юссеф Хаддад стоял к табло спиной, в проёме гермодвери, головой в кабельном коробе.

Напарник крикнул. Крик отменили приказом пять недель назад; приказа он не помнил, но горло за это время отвыкло — он крикнул вполголоса. Дверь пошла. Хаддад успел увернуться и не успел убрать левую руку.

Ланге дописал в свою папку одну строку и принёс её мне через сутки. Я взял перо и вписал в журнал сам, своей рукой, чтобы стояло от моего имени: «Цена режима тишины — левая кисть слесаря Хаддада, шестое отделение».

Ланге прочёл, кивнул и сказал:

— Это не цена режима, капитан. Это первый платёж.

Но в тот вечер я закрыл журнал и ещё три недели вёл корабль на цыпочках, зная про себя, что делаю это правильно.

Солнечная система встретила нас тьмой и обломками.

Первым, что мы увидели, был марсианский строительный док — тот самый, из которого «Сириус» вышел в первый и единственный официальный полёт. Разведчик Сингха прошёл в тридцати километрах и передал картинку по лучу, и на главном экране мостика развернулось то, от чего у меня свело зубы.

Дока больше не было. Была стальная роза диаметром в четыре километра, развёрнутая взрывом изнутри, и в её лепестках, среди ферм и лопнувших сфер-резервуаров, висели два огромных недостроенных корпуса. Два корабля серии «Галактика», заложенные после нашего старта, — те самые близнецы «Сириуса», ради которых мы и летали на пробу.

У ближнего корпуса, «Веги», — имя уже нанесли на носовую броню, огромными буквами, которые теперь читал только мёртвый космос, — зияла пробоина от кормы до середины: удар пришёлся в реакторную зону. Второй корпус, которому предназначалось имя «Альтаир», так и не дожил до своих букв.

— Капитан, — тихо сказала Крамер, не отрывая глаз от экрана, — обратите внимание на кромки пробоин. Металл не рваный. Он... оплавлен и закручен. Словно его не пробивали снаружи, а выкручивали изнутри, с мясом.

Она была права. Я видел, что бывает от кинетического удара, от лучевого, от подрыва. Это было не то.

— Зафиксировать всё для анализа, — сказал я. — Сингх, что с Фобосом? Там была база флота.

— Базы нет, сэр. Только свежий по астрономическим меркам кратер.

Асгейрссон всё это время не отходил от бокового экрана. Он смотрел на них дольше, чем требовалось для съёмки, и наконец сказал — не мне, а куда-то в стекло:

— Вы понимаете, что мы задачу выполнили?

Я не сразу понял, о чём он.

— Испытание считается успешным, если изделие вернулось и его данные приняты к рассмотрению. Мы летали ради этих двоих. Ради «Веги» и «Альтаира». Мы должны были пройти дорогу первыми, вернуться и сказать, что она проходима, чтобы их достроили и отправили следом. Изделие вернулось. Данные принимать некому.

— Профессор...

— Я не жалуюсь, капитан. Я формулирую. — Он снял очки и протирал их всё время, пока говорил. — Всю жизнь я думал, что худшее, что может случиться с исследователем, — это отрицательный результат. Оказалось, есть хуже: результат положительный, полученный вовремя и по всем правилам, и никого, кто мог бы им воспользоваться. У «Веги» уже написано имя. Имя пишут последним, когда корабль почти готов. Ей оставалось меньше года.

Сингх, стоявший у люка, сказал негромко:

— На «Вегу» уходили двенадцать моих. По списку перевода, за месяц до старта. Я тогда обиделся, что забирают лучших.

Никто ему не ответил. Мы стояли и смотрели на стальную розу в четыре километра, и я думал, что человечество не успело даже толком проиграть — оно не успело закончить.

Мы двинулись дальше, к Земле, и по дороге пустота продолжала рассказывать, и рассказ был один и тот же, повторённый на десятки ладов. Пояс орбитальных заводов — обломки. Верфи Луны — обломки. Сама Луна с обратной стороны светилась в инфракрасном диапазоне странным ровным теплом, происхождения которого Асгейрссон объяснить не мог, и это тепло нравилось мне меньше всего увиденного — потому что всё остальное было мёртвым, а оно было тёплым.

Станции дальней связи, гордость двадцать второго века, огромные раскрытые уши, которыми человечество слушало Вселенную, — аккуратно, одна за другой, превращены в облака мусора. Кто-то методично, не торопясь, лишил человечество сначала голоса, потом рук, потом глаз.

И только один объект на нашем пути уцелел. Старый автоматический буй аварийной службы, запущенный ещё до моего рождения, — слишком мелкий, слишком мёртвый, слишком безголосый, чтобы тратить на него удар. Его аккумуляторы давно сдохли, но записывающий контур был цел, и импульс питания с разведчика вернул его к жизни на несколько минут. Буй честно писал всё, что слышал в эфире, пока эфир существовал, — и мы получили хронику гибели Солнечной системы с отметками времени.

Едва не потеряв на ней всё.

Импульс питания разбудил в буе не только записывающий контур. Мбеки увидел это первым — на его пульте побежал отсчёт, о смысле которого ему не надо было думать ни секунды.

— Капитан, у него взводится аварийный передатчик. Штатная логика: питание есть, борт не отвечает — значит, авария, значит, кричать. Восемьдесят пять секунд.

Восемьдесят пять секунд. Доклад до меня и мой приказ обратно на разведчик по лучу с ретрансляцией — двенадцать. Осознать, повторить, выполнить — ещё сколько-то. В теории мы успевали. В теории мы успевали и на Земле.

Приказ отдал не я. Его отдала Танака — со своего навигаторского пульта, через голову двух старших офицеров и командира авиакрыла, никого не спросив.

— Разведка, я навигационная. Нуньес, буй взведён, до передачи восемьдесят одна. Гасить своим ходом. Огня не открывать, обломки тоже светятся. Работайте.

Лейтенант Нуньес не переспросил. Я слушал его дыхание в кабельном динамике, и это было единственное, что мы слышали следующие полторы минуты. Он подошёл к бую с раскрытым захватом манипулятора, взял его поперёк корпуса и сложил вокруг него створки грузового ковша — глухого, экранированного, предназначенного возить пробы грунта. Потом он затянул створки и ещё раз затянул.

— Готово, — сказал он.

— Что показывает? — спросила Танака.

— Ничего не показывает. Он там кричит, товарищ старший лейтенант. Я это чувствую по вибрации в манипуляторе. Он кричит уже секунд двадцать.

Буй кричал в закрытый стальной ящик тридцать одну минуту — пока не сели остатки заряда, которые мы же ему и дали. Наружу не вышло ничего.

Я вызвал Танаку в штурманскую и сделал ей выговор — по форме, вслух, при вахтенном офицере, за приказ, отданный через голову командира. Она выслушала, не меняя лица, и сказала:

— Товарищ капитан, у нас было восемьдесят пять секунд. Доклад до вас — двенадцать, приказ обратно — двенадцать, осознать и повторить — ещё сколько-то. Разрешите объяснить не оправдание, а расчёт: если разведка ждёт приказа с мостика, у разведки нет восьмидесяти пяти секунд. У неё их шестьдесят.

Сингх стоял у переборки и по всем правилам обязан был обидеться первым. Он сказал:

— Она права, капитан.

Выговор я оставил в силе. Но всякий раз, когда потом приходилось решать, кому доверить чужие жизни, я вспоминал не выговор, а эти шестьдесят секунд.

Мбеки прогнал запись через фильтры и вывел на мостик, и мы слушали молча, все, кто был в рубке. Шесть часов — от первого сигнала тревоги до последнего приказа флота.

Голоса диспетчеров, спокойные, потом всё менее спокойные, потом обрывающиеся. Команды на построение, которых никто не успевал выполнить. Позывные кораблей, замолкающие один за другим — не в бою, а как гаснут лампы в доме, когда вырубает главный рубильник. Мы слушали, как умирает флот, которого мы не знали: за двенадцать лет сменились корабли, сменились позывные, сменились люди. И только один голос я узнал.

Марс-контроль, старший диспетчер Оливейра. Двенадцать лет назад, десятого марта, этот самый голос сказал мне: «Сириус, отход разрешаю. Попутного ветра — у нас его нет, но так положено говорить». Я запомнил её на всю жизнь за эту фразу и никогда её больше не слышал.

На записи она работала. Первые сорок минут — совершенно спокойно, обычным рабочим тоном человека, у которого расписание и очередь на причалы: борту три-двенадцать второй причал, борту «Кассиопея» ждать, борту такому-то поправка по вектору. Потом в её голос вошло то, что входит в голос диспетчера, когда с экрана уходит первая метка, и она ещё держит его ровным. Потом она перестала разводить очередь и стала просто повторять: всем бортам — рассредоточиться, всем бортам — не собираться. Потом — уже без позывных, потому что позывных не осталось: «Слышит меня хоть кто-нибудь?»

Последняя её фраза была служебная. Она приняла борт, которого уже не существовало, — метка на её экране висела мёртвая, а она этого ещё не знала — и сказала:

«Борт три-двенадцать, ваш причал второй, добро пожаловать домой».

Потом Марс-контроль замолчал.

В рубке было двадцать два человека, и никто не пошевелился. Мбеки, не оборачиваясь, спросил, ставить ли отметку в каталог голосов. Я сказал: ставьте. Он поставил.

Асгейрссон потом посчитал по хронометражу записи и сказал мне наедине, что от первого сигнала тревоги до последней фразы Оливейры прошло пять часов сорок минут, и что за это время в эфире не прозвучало ни одного чужого слова: ни требования, ни предупреждения, ни ответа. Только мы, говорящие сами с собой.

— Их даже нельзя назвать врагом в военном смысле, — сказал он. — Враг отвечает. Это как считать врагом ливень.

Потом — переговоры выживших наземных станций, всё короче, всё реже, и в них уже не было ничего военного: были люди, зовущие людей. Потом четыре месяца — только одна передача, слабая, с поверхности Земли; она повторялась каждые тринадцать часов, и я запомнил её наизусть с первого раза:

«Всем, кто слышит. Говорит объединённый узел Бункер-семь. Мы живы. Не отвечайте на этой частоте — они приходят на сигнал. Если вы люди и можете помочь — придите и найдите нас. Северный материк, координатная сетка старой Европы, квадрат...»

Дальше координаты. Потом и эта передача оборвалась — но не на полуслове, как обрывались все остальные, а штатно, ровно, словно передатчик просто выключили и унесли в темноту.

— Они живы, — сказала Крамер. В её голосе не было вопроса.

— Были живы семь лет назад, — поправил Асгейрссон, не поднимая головы от приборов.

— Нет, они живы, — сказал я, и в этот раз никто не стал спорить.

Асгейрссон поднял голову и сказал без обиды:

— Я не спорю с тем, что они живы. Я прошу занести в журнал, что мы этого не знаем.

На мостике посмотрели на него так, как смотрят на человека, поправляющего грамматику в похоронной телеграмме. Я не стал заносить. Мне нужно было, чтобы вахта следующие сутки работала на надежде, а не на вероятности, и я выбрал надежду сознательно. Асгейрссон занёс это себе — я потом видел строчку в его рабочем журнале, с датой и временем. Он вёл такие строчки всю дорогу.

Я смотрел на голубую точку, растущую в перекрестье главного экрана. Земля. Даже отсюда, с четверти миллиона километров, было видно, что рисунок облаков изменился: атмосфера стала грязнее, в ней стояли неподвижные дымные пояса, каких не бывает над живой планетой, — но это была она. Дом. Молчащий, избитый, отравленный, но не мёртвый: пассивные датчики уже ловили на ночной стороне слабые, редкие, тщательно замаскированные точки тепла. Костры цивилизации, ушедшей под землю. Я вырос на орбитальных снимках этой планеты, где ночная сторона горела сплошным золотым кружевом от океана до океана. Теперь на ней было десятка три искр, и каждая пряталась, как прячется огонёк спички в ладонях от ветра.

— Наблюдение капитану... — голос молодого оператора вдруг сел на середине слова. — Капитан, движение. Лунная орбита, точка либрации Эль-два, за тепловым пятном. Объект вышел из тени. Масса порядка ста тысяч тонн. Форма... сэр, лучше посмотрите сами.

На экране, в пепельном свете ущербной Земли, разворачивалось то, что оставили здесь хозяева всех этих обломков. Оно было похоже на семя чертополоха, отлитое из тёмного стекла, — веретено с бахромой длинных гибких игл, и иглы эти лениво шевелились, как водоросли в невидимом течении. Ни двигателей, ни огней, ни антенн, ни единого признака того, что мы называем кораблём. Сто тысяч тонн неподвижного внимания, повёрнутого к Земле.

— Сторож, — сказал Сингх.

Я спросил шёпотом:

— Он нас видит?

— Мы идём на атомных, но в эфире мы немы — ни одной работающей антенны, ни одного сигнала. — Асгейрссон наконец оторвался от приборов. — Выхлоп двигателей, конечно, не спрячешь, тепло видно за парсек; но всё, что мы поняли по гибели Земли, говорит одно: эти твари наводятся не на жар, а на голос — на радио, на связь, на всякий крик в эфире. Тёплых камней в системе без счёта, а мы вдобавок ещё и молчим. Если он ловит цель так же, как ловили те, что били по Земле, — мы для него тёмный немой камень на тёмном фоне. А если чем-то ещё, чего я не знаю... вот это пугает меня больше, чем то, что он тут висит.

Ланге дождался, пока я закончу говорить, и подошёл вплотную — так, чтобы слышал только я.

— Капитан, у нас на борту есть то, чего мы не выключали. Аварийный радиомаяк корпуса. Он не подчинён вахте и не имеет выключателя по конструкции: разгерметизация, потеря хода или гибель экипажа — и он начинает передавать сам, на всех частотах, координаты и позывной, и передаёт год. Так строят все корабли уже двести лет.

До меня дошло раньше, чем он договорил.

— Отключить.

— Я могу его только снять. Физически, с кабелем, вдвоём, за шесть часов. Обратно поставить — те же шесть часов, но с наружным выходом. — Он помолчал. — Я обязан сказать вслух, что это значит. Если с «Сириусом» что-нибудь случится, не останется ничего, что позвало бы на помощь и сообщило, где мы. Ни сигнала, ни координат, ни позывного. Мы просто перестанем быть, и никто никогда не узнает, в какой точке.

За два месяца тишины я успел привыкнуть, что мы молчим. Мне не приходило в голову, что молчать можно и после смерти.

— Снимайте, — сказал я.

Он снял его в ту же вахту и принёс мне на мостик — чёрную коробку размером с буханку хлеба, с потемневшим от старости шильдиком и заводским номером. Я расписался в приёмке. Коробка пролежала у меня в сейфе всю дорогу, рядом с пеналом, о котором я тогда ещё не знал, и я доставал её чаще, чем следовало.

Иглы веретена шевелились всё так же лениво. Оно не двинулось с места, не повернулось, ничем не показало, что заметило в своей системе чужую километровую гору. Оно просто ждало, повёрнутое к планете.

— Оно не среагировало на нас, потому что мы молчим. — Я остановился. — Оно ждёт не корабля. Оно ждёт сигнала. Все эти годы оно висит здесь и слушает, не заговорит ли Земля снова. Вот почему «Бункер-семь» штатно выключил передатчик и унёс его. Они поняли то, на что нам понадобилось два месяца красться: голос здесь убивает.

Я перевёл дыхание.

— Экипажу — полная тишина, режим до особого распоряжения. Сингх, разведчиков не выпускать. Танака, курс к Земле — по дуге, всё время держа планету между нами и этой штукой. Садиться будем на дневной стороне, в грозовом фронте, в атмосферном шуме.

«Сириус» пошёл к родной планете длинной, вороватой дугой, прячась за собственным домом от того, что сторожило дом. А позади нас, в точке, где сходятся невидимые гравитационные ниточки Земли и Луны, лениво шевелило иглами чужое семя — терпеливое, как сама пустота, и, как пустота, готовое ждать хоть до конца времён.