Соловей поет си-бемолем

Это первое, что пришло мне в голову, в конце концов, я никогда не говорил вам, что у меня все отлично с фантазией. Улыбка на ее лице стала какой-то подозрительно снисходительной. И, кажется, немного разочарованной.

– Очень красиво… – заботливо поддержала она меня. – Каждую песчинку можно разглядеть…

Сначала я подумал, что ее и вправду впечатлило, но Макс повесил мне на экран флажок с чередующимися красными и оранжевыми полосками, что в нашей с ним безмолвной коммуникации часто означало “скользкая дорога” или проще говоря “сарказм”.

– Какие у вас есть предпочтения? Быть может есть любимая категория?

– Ну, нет, если я сама буду выбирать, зачем тогда мне вы?

Я так глупо на нее смотрел, воспринимая каждое слово серьезно, что ей даже пришлось уточнить, где именно была шутка. Сжалившись надо мной, она сделала несколько шагов в сторону солнца, оставив босые следы на мокром песке и, обернувшись, поманила за собой.

Ее VR-версия, безупречно проработанная, содержала все те же черты, что и в жизни, но в летнем ненавязчивом платье она казалась легче и как ни странно, правдивее. Без вижн-сета глаза её казались огромными. Они затягивали меня в непростительную пропасть самообмана, за который я мог поплатиться крайне дорого, и уже тогда я это понимал.

Нарисованная пальчиком на песке волнистая линия тут же растаяла под накатом той волны, что исполняла роль настоящей. А корсиканское солнце сменилось тем, что сияло над Америкой в доколумбовские времена. При смене миров снова кольнула та самая си-бемоль, чтобы мы не забывали, что всё вокруг было исключительной ложью.

Я пояснил, что мы на Манхеттене в 1392 году. На мой взгляд локация была скучновата, и ни в какой из топов она не входила, но я наконец-то разглядел мимолетную искру в ее глазах. Все равно это было не то. Что нам делать в этом лесу, если не кормить белок? То же мне. Браво!

Крыша Нотр-Дама, пирамида Хеопса во время строительства, Бородинская битва, полет на дирижабле Гинзбург над Берлином 1930-х. Это забавляло ее, но не впечатляло. А как потрясающе на ней смотрелись платья всех этих странных, ушедших лет… Я ловил себя на мысли, что современная мода совершенно не умеет подчеркивать женскую красоту, раньше с этим справлялись куда лучше. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: по-настоящему её цепляло в основном что-то историческое. В какой-то момент она не выдержала и стала сама выбирать локацию, бесцеремонно потребовав расшарить ей список категорий. Мы оба перешли на “ты”, смеялись над NPC и позволяли себе щеголять известными нам историческими фактами. Надо сказать, что она знала больше.

– Покажи ей казнь Марии-Антуанетты… – еле слышно прошептал мне в ухо Макс.

Господи, какой глупый у меня ИИ! Уж это событие точно не обладает романтической атмосферой. Много он понимает! Сейчас насоветует мне, как же. Видимо, чтобы она поскорее от меня удрала.

Я сам не понимал, что делаю. Ее расположение ко мне было настолько очевидно, что становилось страшно. Она не кокетничала со мной, но этого и не требовалось — по мне и без того прекрасно было видно, насколько сильно она меня зацепила. Было странное ощущение, будто мы знаем друг друга давным-давно и именно здесь, среди всей этой безупречной неправды, почему-то можем быть собой.

Теперь мы стояли на палубе «Титаника», который уверенно шёл вперёд под бескрайним ночным небом. Вдали уже виднелся тот самый айсберг. Признаться, душа моя ушла в пятки, когда я разглядел его в бинокль, но она заговорила довольно равнодушно.

– В этой катастрофе погибло 1200 человек. Но знать бы хотя бы имя одного… Имена эти, конечно, где-то есть, это просто я их не знаю. Но тебе никогда не казалось странным, что чем больше число жертв, тем менее оно ужасает?

– Это понятно, тысячи или даже миллионы лишены лица, у них нет индивидуальности. Ты не можешь представить себя на месте целого народа или даже города, а на месте, скажем, Тани Савичевой или Анны Франк? – тут меня осенило. – Погоди… я знаю.

Пароход до айсберга так и не доплыл. Его палуба сменилась на широкую площадь, полностью заполненную серой разъяренной людской массой. Стоя на медленно движущейся открытой телеге, мы оставались выше толпы. Люди тянулись за нами, смыкаясь над следами повозки, нескончаемо свистели и кричали что-то по-французски. Озлобленные и истощенные, они были воплощением слепого отчаяния и вызывали скорее жалость, чем отвращение.

Элиана осторожно тронула меня за предплечье, и я почувствовал дрожь в её пальцах. На другом конце телеги сидела женщина со связанными за спиной руками. Коротко остриженные волосы скрывал белый чепец. Простая пикейная рубашка, белый муслиновый платок на плечах и лиловые туфли ничем не напоминали о той роскоши, с которой у меня всегда ассоциировалось её имя.

Но я знал, кем она была и куда ехала.

– О Боже!

Голос Элианы звучал иначе. Теперь уже вцепившись в мою руку, она стояла почти неподвижно и не отрывала взгляда от Марии-Антуанетты.

Арестантка почти не выражала никаких эмоций. Всё происходящее вокруг — шум, выкрики, тысячи глаз — уже не имело к ней никакого отношения.

Детализация реконструкции действительно вызывала уважение. Мы наблюдали сцену в непосредственной близости, но не были ее участниками. Невидимые для остальных, друг друга мы различали отлично, и я теперь действительно мог сказать, что эта локация ее захватила.

Повозка добралась до площади Революции и остановилась. Буквально над нами возвышалась гильотина, на которую Элиана никак не осмеливалась посмотреть. Ее пальцы все еще лежали на моем предплечье и теперь сжимали его куда сильнее, чем требовалось. Почти машинально я приобнял ее и оттянул немного в сторону, позволяя исторической реконструкции продолжаться по своему сценарию.

Бывшую королеву Франции подняли и подвели к ступеням эшафота, по которым она незамедлительно стала подниматься. Случайно наступив палачу на ногу, она мягко произнесла по-французски:

— Простите, месье. Я не нарочно, — и сделала последние в своей жизни шаги.

Элиана вжалась щекой мне в плечо, но продолжала смотреть, лишь изредка зажмуриваясь. Я несколько раз спросил, не хочет ли она сменить локацию, но каждый раз получал категорическое “нет”.

По мне её мучения были довольно мазохистскими. Хотя кого я обманывал? Из всех людей в этом клубе я, пожалуй, последним имел право осуждать её за добровольное возвращение туда, где становилось больно.

Полуденное солнце отражалось в лезвии гильотины так ярко, что приходилось щуриться. Раздалась барабанная дробь. И словно хитрый шпион на опасном задании Элиана приоткрыла один глаз. Но стоило тяжелому лезвию начать движение вниз, она сорвала с себя вижн-сет и вернулась в реальность. Я сделал то же самое, но никак не ожидал, что она окажется так близко ко мне. Тревога в ее глазах сменилась смущением, она отпустила мою руку и сделала шаг назад, неловко поправляя волосы.

Я выдохнул.

Элиана направилась к барной стойке, но через несколько шагов едва заметно повернула голову, будто хотела держать меня в поле зрения, не позволяя себе посмотреть напрямую. И после этого я должен был взять и уйти, как советовал мне Макс?

Думаю, вы и сами понимаете, что вряд ли.