Дочери Лилит
Колин ухаживал за ней без громких, пафосных слов, без клятв на крови и красивых, пустых жестов. Всё было по-простому, по-мужски надежно и заботливо. Он чинил для неё скрипучую табуретку, чтобы она не занозила руки. Он аккуратно, проходя мимо, поправлял сползший с её плеч теплый платок. Он заготавливал самую мягкую, сухую кору для растопки печи, чтобы ей не приходилось ломать ногти. И он никогда не забывал ставить её личную кружку с отваром у самого огня заранее, чтобы, когда она проснется, напиток всегда ждал её теплым.
Иногда, ближе к вечеру, он возвращался с охоты или тяжелой работы на лесоповале — с грязным, перемазанным смолой и землей усталым лицом, но с сияющими, живыми глазами. В такие дни он растерянно, переминаясь с ноги на ногу, как мальчишка, протягивал ей охапку простых, сорванных на лугу полевых цветов, буквально насильно, краснея, вкладывая их в её тонкую ладонь.
— Это для тебя, — бормотал он, поспешно отводя взгляд в сторону очага.
— Это...что? Ромашки? — спрашивала она, глядя на белые лепестки. В груди всё болезненно переворачивалось от этой неловкой, грубой, но такой настоящей нежности. В Аду ей приносили сердца врагов на золотых блюдах. Здесь ей дарили сорняки.
— Кажется, да. Или нет. Я в них не разбираюсь, — бубнил он. — Но красивые. Похожи на тебя.
Она ставила их в щербатый глиняный кувшин, каждый день бережно, почти с религиозным трепетом меняла воду и с тихой, грустной улыбкой наблюдала, как они медленно увядают и осыпаются. Ей казалось, что с каждым выброшенным сухим, коричневым цветком увядает и крошечная часть её иллюзии. Это человеческое тепло было слишком правильным, слишком простым. И пугающе реальным.
Забвение приходило к ней не резко. Оно не обрушивалось, как заклинание. Оно медленно, незаметно ползло, как сизый дым из очага, пропитывая её мысли. Оно крылось в горячей похлебке, которую он бережно готовил на двоих; в удивительной, парадоксальной ласке, с которой этот огромный, сильный мужчина с топором разговаривал со своими домашними животными; в том, как он мимоходом, совершенно естественно касался её плеча, проходя мимо в тесной кухне.
Мимо. Всегда мимо — и никогда ближе.
Словно он установил невидимую, железную границу уважения, которую не смел переступить без её прямого разрешения. И именно от этой непривычной дистанции, от полного отсутствия любого давления, агрессии или собственничества Лилит чувствовала себя удивительно, пронзительно живой.
Но подспудное, вибрирующее напряжение между ними, мужчиной и женщиной, делящими один кров, росло с каждым днём. Оно сгущалось в воздухе, пока наконец не прорвалось наружу.
Ночью, когда очередной затяжной, холодный осенний дождь наконец стих, оставив после себя лишь влажное, тяжелое дыхание чащи за окном, они остались вдвоём у догорающего очага.
Тени лениво, мягко скользили по бревенчатым стенам. Лилит сидела на лавке, подтянув колени к груди, и впервые чувствовала не тревогу от своей физической слабости, а странный, щемящий, убаюкивающий уют.
Колин молча, глядя в огонь, достал из кармана старую, отполированную руками деревянную флейту. Его пальцы привычно скользнули по трещинам на дереве, нащупывая отверстия.
— Я давно не играл, — тихо сказал он. Его голос прозвучал почти извиняюще, словно он вторгался в её личное пространство. — С тех пор, как отец умер, всё как-то не до того было... Но иногда мелодии сами вспоминаются. Особенно когда рядом есть кто-то, кто готов слушать.
Он поднес флейту к губам и заиграл.
Мелодия была очень простой, невычурной, почти детской в своей наивности. Никаких сложных переливов. Но в этой простоте звенела удивительная, кристальная, обнаженная чистота одинокого человеческого сердца.
Лилит не смотрела на его лицо. Она смотрела на его пальцы. Шершавые, сильные, покрытые жесткими мозолями от топора и земли. Как ловко, бережно они скользили по дереву, извлекая звук, сливаясь с ритмом его глубокого дыхания.
Это были руки, которые созидали, а не разрушали. Руки, которые никогда не причиняли преднамеренной боли. Руки, которые не отдавали приказов казнить, не хватали за горло в порыве безумного, собственнического гнева и не выжигали клейма подчинения.
И ей неистово, до дрожи в позвоночнике захотелось коснуться их. Не его широкой груди, не плеч, а именно этих простых, настоящих, создающих музыку пальцев.
Она медленно, словно во сне, протянула руку. Её бледная, тонкая ладонь мягко накрыла его пальцы, останавливая игру.
Колин мгновенно замер. Флейта дрогнула в его руках, музыка сорвалась на высокой, незавершенной ноте и повисла в тишине. Он медленно повернул голову и посмотрел на неё в упор. В его темных глазах, отражающих свет углей, не было требовательной, агрессивной страсти, к которой она привыкла. Там было только тихое, глубокое человеческое разрешение и немой вопрос.
— Ты уверена? — хрипло, едва слышно спросил он. Его кадык дернулся.
— Нет, — ответила она честно, глядя прямо в эти глаза. — Но я хочу быть... Хотя бы в эту одну ночь.
Она подалась вперед, закрыла глаза, и их губы встретились.
Время словно сделало глубокий вдох и забыло выдохнуть. Очаг трепетал, отбрасывая на стены их переплетенные тени. Мир замер, сжавшись до размеров этой комнаты, наблюдая за тем, как двое существ прикасаются друг к другу впервые абсолютно без масок, без жажды власти, без игр эго и без чувства обреченности.
Он целовал её невероятно бережно. Словно она была сделана из тончайшего, хрупкого стекла, и он до смерти боялся разрушить этот момент неосторожным движением. А Лилит отвечала ему с растерянной, беззащитной жаждой просто быть рядом. Не Королевой, не древней, сокрушительной силой, а обычной женщиной, ищущей тепла.
Когда его теплые, мозолистые ладони скользнули по её плечам, она не отстранилась. Её плоть, истосковавшаяся по искреннему, нетребовательному теплу, словно забыла, что такое боль и жестокое подчинение. Колин снимал с неё простое платье медленно, словно совершал священную, благоговейную молитву. Он не срывал ткань, как это делал Люцифер в порыве страсти. Он изучал каждый изгиб её плеч, линию ключиц, впитывал теплоту её кожи, покрывая её невесомыми поцелуями.
А затем она раздела его — неуверенно, дрожащими пальцами расшнуровывая ворот, впервые в своей бесконечной жизни без привычной женской игры в соблазнение. Она боялась, что стоит ей сделать резкое, властное движение, и это человеческое чудо исчезнет, разобьется.
Он мягко увлек её на кровать, лег рядом, не торопясь и не требуя ничего большего. Его взгляд предлагал ей тишину, безопасность, и в этой тишине тело Лилит начало мелко, прерывисто дрожать.
— Ты не обязана, — прошептал он ей в самые губы, чувствуя её дрожь. — Если тебе страшно... я просто хочу быть рядом.
Она закрыла глаза, крепко сжимая его плечи, вдыхая запах его кожи.
— Я не обязана. Но я хочу.
Колин наклонился, целуя её в висок, в щеку, в губы и опускаясь ниже. Каждое его прикосновение было безмолвным признанием: «Я вижу тебя. Я принимаю тебя». Его пальцы ласкали её спину, талию, бёдра. Он не искал её уязвимостей, чтобы ударить по ним позже, он изучал её тело как священный текст, который боишься прочесть неверно. И она, к своему собственному удивлению, полностью позволяла ему это.
Когда их тела слились воедино, Колин вошел в неё медленно, сдерживая собственный животный порыв, до боли сжимая челюсти, словно давая негласное обещание защиты.
Из её губ вырвался стон — глубокий, срывающийся, горький. Из самой глубины её законсервированного существа наружу прорвалось всё, что она сдерживала. Это не было земной любовью в обычном понимании. Но это было нечто гораздо большее. Их тела переплетались, неся в себе генетическую память о первозданном мире — до первородного греха, до создания Ада, до проклятий и вечного изгнания.
Она выгибалась навстречу его ровным движениям, впиваясь короткими ногтями в его сильные плечи, чувствуя, как её женская суть, отбросив все титулы, стонет от этой невыносимой, простой близости.
И когда их дыхание окончательно сбилось, когда жар достиг своего предела, а Колин хрипло, прямо ей в ухо выдохнул её имя, Лилит почувствовала, как по её щеке покатилась горячая, обжигающая слеза.
Тихая, одинокая слеза абсолютного бессилия и предательства.
Она слишком хорошо понимала, что должна быть не здесь. Не с ним, не на этой скрипучей кровати.
«Ты должен был быть здесь, Люцифер...» — билась в её голове отчаянная, кровоточащая мысль. — «Ты, чье имя всё ещё раскаленным железом выжжено в моей крови. Но ты выбрал свой трон. Свою гордыню. Свою бесконечную войну. А этот человек выбрал меня. Просто так. Без условий и требований».
Слеза скатилась и упала на грудь Колина. Он не заметил её в темноте, полностью растворившись в её тепле и ритме движений. А Лилит остро, болезненно ощущала свое разделение: телом, кожей и дыханием она была здесь, в объятиях смертного, но её бессмертная душа металась, разрываемая между двумя мужчинами. Один из них был грозным, всемогущим Богом гнева, а другой — простым, смертным дровосеком.
Но именно сейчас, в эту ночь, именно человек согревал её замерзшую до основания душу.
Когда всё закончилось, Колин крепко, собственнически обнял её, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и мгновенно уснул крепким, тяжелым, безмятежным сном уставшего мужчины.
Лилит лежала с широко открытыми глазами, вглядываясь в покрытый сажей потолок, слушая шум дождя. В её голове набатом, не давая уснуть, звучала одна и та же мысль: «Я не изменила мужу. Я изменила самой себе. И что страшнее всего — мне это понравилось».
В эту ночь Королева Тьмы позволила себе забыть всё. Свою гордость, свой Вавилон, свое прошлое и свое будущее. И остаться просто теплым, дышащим телом. И расколотой, но живой душой.
…
Утро после той ночи выдалось поразительно тёплым и тихим. Таким прозрачным, каким бывает только мир после того, как ночная гроза смыла всю грязь, а не разорвала его на части.
Колин всё ещё крепко спал. Он по-детски уткнулся лицом в её ключицу, тяжело закинув руку ей на талию, словно боялся, что она исчезнет. Его дыхание щекотало кожу.
Лилит лежала без движения, боясь пошевелиться, и слушала, как утренний ветер мягко колышет дранку на крыше, а в очаге тихо потрескивают остывающие серые угли. Всё вокруг казалось неестественно спокойным. Словно долгожданное затишье перед разрушительной бурей, которая давно, еще до начала времен, была обещана ей судьбой.
Она осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободилась из его крепких рук, стараясь не разбудить. Накинула на голые плечи его просторную холщовую рубаху, хранившую его запах, и босиком вышла на крыльцо.
Свежее, умытое утро обняло её густыми ароматами влажной травы, прелой хвои и горьковатого дыма. Лес оставался прежним, но теперь в его глухом шуме слышалось меньше угроз и больше трепетного, живого ожидания.
Стоя на влажной земле, вдыхая полной грудью этот воздух, Лилит вдруг со всей кристальной, пугающей отчетливостью осознала: ей больше не хочется уходить.
Ей не хочется снова надевать корсет. Не хочется становиться Лилит — гордой Королевой Ада, дочерью вечного бунта, вершительницей судеб. Ей до судорог, до боли в животе хотелось просто остаться «Лили». Обычной, смертной женщиной, которой невероятно повезло встретить того, кто не потребовал от неё ничего, кроме её тихого, теплого присутствия в его доме.
Именно с того рокового утра их жизнь потекла по-новому, необратимому руслу. Иллюзия, в которую она играла, окончательно заменила собой реальность.
По ночам они беззаветно, жадно любили друг друга — иногда бурно и отчаянно, словно пытаясь выжечь из памяти остатки прошлого, иногда медленно, тягуче, смакуя каждую секунду этой хрупкой человеческой близости. И каждый раз, засыпая на его жестком плече, она клялась себе: «Это точно последний раз. Завтра, на рассвете, пока он спит, я открою портал и уйду».
Но новое завтра неизменно приносило с собой то затяжной, уютный осенний дождь, то дурманящий запах свежевыпеченного Колином хлеба, то его теплую, тяжелую ладонь, сонно и привычно ложащуюся на её бедро.
И она... оставалась. День за днем. Неделя за неделей. Закрывая глаза на то, что за это украденное счастье придется заплатить самую страшную цену.
Глава 3 «Откровение»
«Даже бессмертные платят за жизнь».
Утро, когда иллюзия Лилит дала окончательную, непоправимую трещину, началось с обманчивой, густой тишины. Колин ушел еще до рассвета. Воздух в бревенчатой хижине был пропитан терпким запахом сосновой смолы, остывающей золы и мужского пота, въевшегося в грубую ткань брошенной на лавку рубахи. Дверь осталась чуть приоткрытой, впуская внутрь стылый, влажный туман и безмолвное обещание, что хозяин скоро вернется.
Лилит стояла босиком на неровных, шершавых досках пола. Она потянулась к кружке, чтобы разогреть вчерашний отвар, но её пальцы так и не сомкнулись на теплой поверхности.
Глубоко внутри, под самым солнечным сплетением, пространство внезапно свернулось в тугой, раскаленный узел. Это не было болью. Это был пульс. Чужой, тяжелый, ритмичный удар, эхом отдавшийся в её позвоночнике. Лилит замерла, её зрачки рефлекторно расширились, поглощая радужку. Она перестала дышать.
Вторая вспышка пронзила низ живота тягучим, электрическим спазмом. Её собственная плоть — этот хрупкий, заимствованный человеческий сосуд — внезапно содрогнулась, уступая место иной, дикой силе. Мышцы бедер рефлекторно напряглись, а по спине прокатилась волна колючего холода.
Третий толчок ударил прямо под ребра, принеся с собой свинцовую, парализующую тяжесть. Внутри нее, в абсолютной темноте её чрева, вспыхнули три крошечные, яростные искры. Три независимых источника концентрированной энергии.
Жестяная кружка со звоном выскользнула из ослабевших пальцев, глухо ударившись о доски. Темная лужица отвара медленно поползла к её босым ногам. Лилит мертвой хваткой вцепилась в край тяжелого дубового стола. Дерево под её ногтями заскрипело. Грудь тяжело и прерывисто вздымалась, втягивая холодный воздух, но кислорода катастрофически не хватало.
Она закрыла глаза, обращая внутренний взор в свою суть, — и содрогнулась от первобытного ужаса. Там, под тонкой кожей уязвимой смертной женщины, бились три новые жизни. Не просто плоды. Три сгустка яростного, голодного пламени, пульсирующие в такт её собственному бессмертному сердцу.
— Трое, — сорвалось с её мгновенно пересохших, побелевших губ. Голос прозвучал надтреснуто, как сухая ветка под сапогом.
Это было невозможно. Ни один демон не мог зачать без сложнейшего ритуала крови и обоюдного слияния темной воли. Тем более — понести троих полукровок от семени обычного смертного мужчины. Но знание уже разливалось по её венам раскаленным свинцом, уничтожая любые сомнения. Она впустила Колина слишком глубоко. В своей слепой, отчаянной жажде покоя, в попытке сбежать от удушающей власти Люцифера, она добровольно ослабила свою ментальную броню. Она поверила в собственную маску. И её бессмертная природа, почувствовав эту абсолютную, обнаженную уязвимость, ответила на человеческое семя.
Она обманула лесоруба. Но страшнее всего было то, что она обманула саму себя.
Шатаясь, словно от сильного удара в висок, Лилит вышла на крыльцо. Резкий утренний свет резанул по глазам. Мир вдруг обрел пугающую, бритвенную резкость: мокрая от росы жухлая трава, прислоненный к стене тяжелый колун со следами въевшейся смолы на топорище, корзина с влажным бельем. На веревке покачивалась широкая мужская рубаха, а рядом — её простое льняное платье. Идеальная, тошнотворно мирная картина. Декорации к спектаклю, который только что с грохотом рухнул.
Лилит медленно, дрожащими пальцами коснулась своего еще плоского живота. Кожа под холстиной казалась раскаленной.
— Что же я наделала… — выдохнула она в туман.
Из её груди вырвался смех. Сухой, надтреснутый, больше похожий на предсмертный хрип. Она, Королева Бронзового Вавилона, та, что отказала самому Владыке Ада, не желая становиться сосудом для его оружия… та, что выдержала столетие в Башне Скверны ради своей свободы… теперь носила под сердцем детей от смертного дровосека. И не потому, что так повелел рок, а потому, что она просто забыла, кем является.
Ноги подогнулись. Лилит бессильно села прямо на мокрую, ледяную траву, уткнувшись лбом в острые колени. Она не умела плакать — демоны лишены этой жалкой человеческой роскоши. Но её плечи мелко, судорожно дрожали, а грудную клетку разрывало от беззвучных, душащих рыданий. Стыд, липкий и горячий, смешивался с колоссальным, парализующим чувством ответственности, которое уже пульсировало внутри неё вместе с кровью её детей.
Она подняла голову, устремив взгляд туда, где за деревьями слышался глухой, ритмичный стук топора. Колин. Мужчина, чья грубая нежность стала для неё капканом. Он работал там, не подозревая, что с каждым ударом его лезвия женщина, ради которой он оставил дверь открытой, необратимо превращается обратно в первородный кошмар.
Её карие глаза на секунду потемнели, в их глубине хищно сверкнула багровая бездна. Мышцы лица напряглись, челюсти сжались до скрипа эмали.
— Похоже, нам есть о чём поговорить, — прошептала она.
…
Вечером лес накрыл тяжелый, холодный дождь. Колин переступил порог хижины, принеся с собой запах мокрой шерсти, озона и разрытой земли. Его движения были тяжелыми от усталости, но на губах играла та самая, привычная теплая полуулыбка. В огрубевших, перепачканных смолой руках он держал пучки дикой перечной мяты.
— Глянь, какой я сегодня добытчик, — весело начал он, стряхивая капли с волос. — Эта рогатая тварь опять пыталась сожрать мяту, но мы с ней договорились…
Он осекся. Улыбка медленно, словно нехотя, сползла с его лица.
Лилит сидела у очага. Она не двигалась. В её позе не было привычной расслабленности — спина была неестественно, угрожающе прямой, как натянутая тетива арбалета. Лицо, освещенное лишь тусклыми красными отблесками углей, казалось высеченным из мертвого мрамора. Она даже не повернула головы на звук его шагов.
Колин бесшумно опустил мяту на стол. Его ноздри дрогнули. Воздух в хижине стал густым, тяжелым, он давил на барабанные перепонки, как перед сильной грозой.
— Лили? — позвал он, делая осторожный шаг вперед. В его голосе зазвучала тревога. — Что стряслось? Ты такая бледная..
Она медленно подняла на него глаза. В её взгляде не было слёз, но в нем зияла такая глубокая внутренняя трещина, которую невозможно было склеить никакими словами.
— Нам нужно поговорить, — её голос прозвучал чужой, пугающе ровной нотой, лишенной всяких эмоций.
Кадык Колина дернулся. Он вытер влажные ладони о штаны.
— Звучит как начало серьёзного разговора…
Лилит встала. Слова застревали в горле, словно сама истина противилась тому, чтобы быть произнесенной в стенах этой мирной хижины. — Я... — её человеческий голос дрогнул, но она заставила себя договорить: — Я беременна, Колин.
Мужчина застыл. Глаза его расширились, рот полуоткрылся. Несколько долгих секунд он просто смотрел на неё, переваривая смысл сказанного. А затем его лицо начало светлеть. Робкая, недоверчивая радость пробилась сквозь маску усталости.
— Ты… ты уверена? — выдохнул он, делая шаг к ней.
Она отвела взгляд в сторону очага и коротко кивнула.
— Да. Я чувствую.
— Лили… — Колин протянул к ней руки, его пальцы подрагивали. — Но это же… это ведь чудо. Мы справимся. Я пристрою еще одну комнату к весне, заведем корову, я буду брать больше делянок…
— Колин, их трое, — жестко, безжалостно перебила она, словно ударив его хлыстом.
Он замер, его руки так и остались висеть в воздухе.
— Трое? Но как ты…? — эхом повторил он. Радость на его лице сменилась растерянностью.
— Да, — Лилит опустила раскрытую ладонь на свой плоский живот. Её пальцы мелко дрожали. — Я чувствую их пульс. Каждую из них. Один — глубокий и тихий, как тьма. Второй — яростный, обжигающий. А третий… третий смотрит на меня изнутри моей собственной плоти. Я не знаю, какими они будут, но знаю что они уже живут, и они твои.
Колин тяжело сглотнул, его взгляд опустился на её руки.
— Как же..трое… Господи. Как же мы… — он потер лицо загрубевшими ладонями, пытаясь собрать мысли воедино. Любовь в нем всё еще пересиливала шок. Он снова сделал шаг к ней. — То, что ты говоришь, это очень странно и даже пугающе, но раз это так, это наши дети, мы справимся, Лили, я обещаю.
Лилит резко отступила назад. Её глаза сузились.
— Нет. Это огромная, непоправимая катастрофа.
Колин нахмурился, его подбородок напрягся. Непонимание начало сменяться обидой.
— Катастрофа? О чем ты говоришь? Ты носишь моих детей!
— Я этого не хотела! — её голос внезапно сорвался, в нем проскользнула паника. — Я не планировала этого! Это произошло только потому, что я позволила себе быть слабой. Позволила себе забыться рядом с тобой!
Колин остановился. Воздух между ними стремительно остывал.
— Ты жалеешь о том, что ты со мной? — тихо спросил он. Его плечи опустились.
В горле Лилит встал ком размером с валун. Пришло время сбросить кожу.
— Колин… — она закрыла глаза на секунду, собирая волю в кулак. — Я должна сказать тебе всю правду.
Он медленно кивнул, хотя его челюсти плотно сжались.
— Хорошо, говори.
Тишина в хижине стала невыносимой. Слышно было лишь, как дождь бьет по деревянной крыше.
— Я не та, кем ты меня считаешь.
Колин издал нервный, сухой смешок, пытаясь отогнать надвигающийся ужас.
— О чем ты? Ты Лили. Женщина, с которой я засыпал каждый вечер. Та, которую я…
— Прекрати! — рявкнула она. Звук её голоса заставил пламя в очаге испуганно пригнуться. Это имя теперь резало её изнутри ржавым лезвием. — Всё это ложь. Имя, эта жизнь, это лицо.
Она выпрямилась. Вся её человеческая мягкость испарилась.
— Я не человек, — твердо произнесла она, чувствуя, как каждое слово буквально выжигает ей горло. — Я демон, вернее, первородная демоница, Лилит.
В комнате воцарилась мертвая тишина. Колин смотрел на нее, и его лицо на глазах становилось серым.
— Лили, это не смешно, — пробормотал он, делая неуверенный шаг назад. — У тебя лихорадка. Тебя трясет. Давай я принесу воды…
— Смотри! — её голос взорвался тысячей потусторонних эхо, от которых зазвенели глиняные кружки на полках.
Она рывком сбросила человеческую оболочку.
Пространство вокруг неё исказилось, воздух затрещал от резкого скачка температуры, наполнившись едким запахом озона и серы. Тени в углах комнаты ожили, устремившись к её фигуре, окутывая её клубящимся, плотным мраком. Теплая, кожа мгновенно побледнела, приобретя мертвенный, алебастровый оттенок. Каштановые пряди потемнели, превратившись в бездонный, смоляной шелк. А глаза… её мягкие карие глаза вспыхнули потусторонним, багровым огнем Преисподней.
Колин с хриплым, задушенным криком отшатнулся. Он споткнулся о скамью и с силой ударился спиной о бревенчатую стену. Дыхание со свистом вырывалось из его легких. Глаза, полные первобытного, животного ужаса, метались по её лицу.
— Я Лилит, — произнесла она, и её низкий, вибрирующий голос давил на его грудную клетку физической тяжестью. — Я Королева Ада. Жена Люцифера. Я сбежала от него и от древнего пророчества в ваш мир, чтобы скрыться. Но моя природа взяла свое.
Колин медленно, бессильно сполз по стене на пол. Его сильные руки, привыкшие рубить вековые деревья, сейчас тряслись, как у пракаженного. Он смотрел на существо, которое еще утром нежно целовало его в плечо, и его разум отказывался принимать реальность.
— Всё это время… — прохрипел он, едва шевеля губами. Слюна скопилась в уголках его рта. — Всё, что было между нами… это было колдовством? Игрой?
— Нет, — Лилит сделала шаг к нему, но её босые ноги не издали ни звука. Она горько усмехнулась, и эта усмешка была полна вековой усталости. — Я не околдовывала тебя. Чувства Лили были настоящими, я действительно полюбила твою тишину и тебя, но я не человек.
Она хотела протянуть к нему руку, но Колин вжался в стену, словно от удара хлыстом. Его взгляд был прикован к её багровым глазам.
— Значит, Дьявол… он твой муж? — его голос дрожал от отвращения и ужаса.
— Да.
— И ты любишь его? — этот вопрос сорвался с его губ вместе с кровоточащей обидой преданного мужчины.
Лилит не отвела взгляд.
— Да.
Колин закрыл глаза, запрокинув голову. По его грязной щеке покатилась одинокая слеза.
— Как ты могла…, зачем… — выплюнул он. — Пришла сюда отдохнуть от своего рогатого? Развлечься со скучным смертным?
— Я искала покоя! — в её глазах вспыхнул гнев. — Я бежала от войны! Люцифер хотел превратить наше пророческое дитя в живое оружие против Небес! Я выдержала сто лет в темнице, чтобы отстоять свое право не рожать ему солдат! А теперь… теперь я ношу твоих дочерей, Колин. И если он узнает, что я зачала от смертного — он сотрет этот лес и тебя в порошок. А Совет Теней уничтожит младенцев как позор крови.