Дочери Лилит
Лилит судорожно вздохнула, заставляя багровое пламя в своих глазах на мгновение угаснуть. Слово «шрамы» отозвалось в её груди резким, почти физическим спазмом. Внутри неё мгновенно закричала та человеческая, материнская суть, которую она так отчаянно пыталась загнать в самые темные глубины своего сознания. Перед внутренним взором, разрывая тьму Бронзового Вавилона, встали три крошечных детских лица, оставшихся там, на Земле.
Её сердце зашлось в бешеном, паническом ритме. Если Люцифер почувствует хотя бы малейший след этого предательства, если он узнает, что она понесла от смертного мужчины, его ярость испепелит весь Земной мир. Он уничтожит Колина, он прикажет вырезать её дочерей, чтобы смыть этот позор со своей Королевы. Она должна была носить этот шрам молча, как самую драгоценную и самую страшную тайну своей расколотой души.
Она подавила дрожь, не позволив ни одному мускулу на лице выдать её панику. Она медленно подняла руку и коснулась его губ кончиками пальцев, мягко заставляя замолчать.
— Там, где небо не режет глаза, а время течет медленно, как лесной ручей, — мягко, с легкой долей меланхолии произнесла она, искусно вплетая полуправду в ложь. — Но это неважно, ни один покой не имеет смысла, если в нем нет тебя. Я вернулась к своему Королю.
— Там, где небо не режет глаза, а время течет медленно, как лесной ручей, — мягко произнесла она, заглядывая в его душу. — Но это неважно. Смертный мир пуст. Ни один покой не имеет смысла, если в нем нет тебя. Я вернулась к своему Королю. К своему мужу.
Люцифер приник к её губам в долгом, невероятно нежном поцелуе, принимая её ответ. В этом поцелуе не было борьбы за лидерство — только безмолвная клятва верности двух расколотых вечностью душ, которые наконец-то воссоединились. Он прижал её к себе еще сильнее.
— Война совсем близко, — тихо нарушил он тишину спустя вечность, не отпуская её из своих рук. — Легионы Михаила уже начали движение у границ Небес. Их свет слепит даже сквозь барьеры. — И каков наш ответ? — Лилит приподнялась на локте, её взгляд снова стал острым, сфокусированным. — Скоро начнется Совет Теней, — Люцифер провел костяшками пальцев по её щеке. — Ты готова встать рядом со мной?
Лилит медленно, с кошачьей грацией поднялась с ложа. Её великолепную, бледную наготу послушно, словно живой туман, окутала поднявшаяся с пола алая ткань новой королевской мантии. В её глазах вновь загорелся величественный, беспощадный огонь Королевы Ада — но теперь он был согрет изнутри настоящим, выстраданным чувством и леденящей тайной, которую она поклялась защищать.
— Я вернулась не для того, чтобы прятаться за твоей спиной. Мы встретим их вместе.
Люцифер восхищенно, хищно улыбнулся — впервые за всё время её долгого отсутствия. Он поднялся на ноги, магия мгновенно облекла его в тяжелые черные доспехи. Его силуэт под сводами покоев казался вылитым из чистого, обжигающего жара. — Идем. Ад уже заждался своей Королевы.…
…
Совет Теней собрался в полном составе в огромном Тёмном зале. Двенадцать древнейших, самых могущественных демонов Преисподней, чья колоссальная мощь веками удерживала этот мир от распада, сидели за длинным каменным столом. Пол зала ощутимо подрагивал под тяжелыми копытами Асмодея, а багровые тени яростно метались по стенам, отражая накал страстей.
— Войска Михаила уже стоят у Врат Рая! — громогласно рявкнул Асмодей, с силой опустив шипастый кулак на стол. Камень жалобно хрустнул. — Они готовы к полномасштабному наступлению! Мы должны ударить первыми!
Он брезгливо бросил на середину стола перехваченный светящийся свиток Небесной канцелярии. Тот мгновенно взмыл в воздух и рассыпался снопом синих искр, сгорая в адском пламени, не выдержав концентрации скверны.
Из полумрака дальнего угла раздался тихий, вкрадчивый, ядовитый голос Вельзевула. Он лениво откинулся на спинку каменного кресла, обнажив бледную грудь, густо усыпанную черными рубинами, вросшими прямо в его плоть, словно жуткое ожерелье. — И где же ты была всё это время, Королева? — процедил он сквозь длинные острые клыки, прищурив светящиеся зеленым, больным светом глаза. — Пока весь Ад сбивался с ног, искал тебя и готовился к кровавой войне, ты пряталась... где? В какой норе ты отсиживалась?
Лилит стояла у подножия стола, возвышаясь над ними своей безупречной осанкой. Её платье, сотканное из черного пепла и ночного тумана, струилось по полу живой тьмой. Каждый её шаг в тишине зала отзывался странным, металлическим шорохом. — Неужели твои пресловутые мушки-шпионы не доложили тебе об этом, Вельзевул? — лениво, с откровенной издевкой усмехнулась она, проведя кончиком языка по губам. — Или Повелитель Мух окончательно утратил свой хваленый слух вместе с остатками своего достоинства?
И в этот момент воздух в Тёмном зале внезапно стал ледяным, вымораживая легкие. Пространство у входа подернулось серой, мертвой изморозью, и в помещение медленно, тяжело опираясь на посох, вошла фигура, окруженная затхлым, удушливым дыханием изначального Хаоса.
Баал. Владыка первородной Тьмы.
Он правил этими недрами еще до того, как Люцифер пал с Небес и сотворил Бронзовый Вавилон. Баал давно не претендовал на трон, но сама Тьма Преисподней всё еще помнила своего первого, древнего хозяина и беспрекословно, инстинктивно подчинялась ему. Это была иссохшая, невероятно высокая, скелетообразная фигура в гниющих лохмотьях, от которой веяло могильным холодом, пустотой и забытыми проклятиями.
— Когда здесь правил я, — проскрипел Баал, и его голос прозвучал как шорох сухого пергамента на ветру, от которого у младших демонов заложило уши, — предателей не встречали страстными поцелуями и улыбками. Их крики веками звучали в глотке Бездны, а мы слагали под их агонию гимны абсолютного разрушения.
Он медленно проковылял мимо стола Совета, и прочный камень плит под его костяными ногами трещал, покрываясь глубокими трещинами. — А что я вижу теперь? Изгнанницам позволяют возвращаться, когда им вздумается. Трон стал слишком доступным, уязвимым. Губы Королевы — продажными. А Король... Король стал жалким, слепым рабом своей низменной страсти.
Он остановился, переведя свой мертвый, лишенный зрачков взгляд с Лилит на Люцифера. В его иссохшей фигуре не было страха перед колоссальной мощью Дьявола. Только холодное, циничное ожидание бунта и провокация.
В ту же секунду, когда с высохших губ Баала сорвалось слово «продажными», Бронзовый Вавилон содрогнулся от основания до самых высоких шпилей. Тёмный зал заполнил оглушительный, первородный грохот — это черные мраморные плиты под ногами лордов раскололись глубокими, зияющими трещинами, из которых мгновенно заструилось жидкое пламя.
Люцифер не просто пришел в ярость — в нем пробудилось чудовище, готовое разорвать мироздание на куски. С диким, утробным рыком, от которого у сидевших за столом демонов лопнули барабанные перепонки, а Вельзевул инстинктивно вжался в кресло, Дьявол мгновенно материализовался прямо перед Баалом. Движение было настолько нечеловечески быстрым, что воздух разорвался звуковым ударом.
Исполинская длань Люцифера, охваченная чистым, ослепительным Небесным огнем — тем самым, который он некогда принес с Небес и извратил в карающее адское пламя — железными, непреодолимыми тисками сомкнулась на высохшем горле древнего владыки. Люцифер с поразительной легкостью оторвал Баала от земли, с чудовищной силой впечатав его в массивную несущую колонну. Каменная опора треснула, осыпая их обоих водопадом каменной крошки.
Крылья Люцифера распахнулись во всю ширь, заполняя собой всё пространство зала, источая удушливый жар, от которого плавились кубки на столе. Его лицо исказилось такой первобытной, свирепой яростью, что даже самые древние лорды Совета замерли в животном, суеверном ужасе. Из его глаз, полностью затопленных кипящим багровым золотом, вырывались яростные искры.
— Еще одно слово, червь, — прорычал Люцифер прямо в мертвые глазницы Баала. Каждое его слово физически плавило воздух, а из-под его когтей, глубоко вонзившихся в серую плоть древнего демона, валил едкий черный дым горящей плоти. — Еще один гнилой звук о моей Королеве — и я лично развею твой прах по Бездне, уничтожив саму память о твоем жалком существовании. Никакая Тьма не спасет тебя от меня. Она подчиняется мне, потому что я — Дьявол, а она — её Королева. Запомни это, или умри прямо сейчас!
Магия Дьявола бушевала в зале с такой сокрушительной, подавляющей силой, что Асмодей и остальные члены Совета низко опустили головы, не смея поднять глаз на своего рассвирепевшего Владыку. Они впервые за эоны лет видели Люцифера столь безумным и беспощадным — готовым сжечь собственную Преисподнюю дотла ради чести женщины, стоящей за его спиной.
Баал жалко хрипел, его костлявые пальцы тщетно пытались разжать огненные тиски на своем горле, но в его пустом взгляде сквозь вековой холод наконец проступил настоящий, животный страх перед этим первобытным гневом. Люцифер с брезгливым рыком швырнул его на расколотый пол, где древний владыка остался лежать, жалким комком ловя ртом горячий воздух.
Дьявол медленно обернулся к застывшему в оцепенении залу. Его огненный, сканирующий взгляд скользнул по каждому лорду. — Преисподняя — это мое творение, а Лилит — моя Королева. Тот, кто помыслит иное, будет гореть вечно.
Лилит сделала два неторопливых, исполненных грации шага вперед, останавливаясь вплотную к скорчившемуся древнему существу. От него пронзительно пахло тленом и слабостью, но она лишь презрительно прищурила карие глаза. — Баал, — её голос обволакивал разум демонов ядовитым, удушающим шелком. — Удивительно слышать упреки от того, кого история давным-давно выбросила на край вечности за ненадобностью.
Она обвела ледяным взглядом притихших членов Совета Теней. — Нашему трону не нужны дряхлые воспоминания о временах изначального хаоса. Ему нужна реальная сила. И эта сила... снова стоит здесь. Нам предстоит война с Небесами. Если кто-то из вас забыл, за что мы сражаемся — я готова напомнить это лично. Каждому. В мельчайших, кровавых подробностях.
Она резко развернулась, и её платье из пепла взметнулось черным, устрашающим приливом. Не дожидаясь окончания споров или чьих-либо возражений, Королева гордо и непреклонно направилась к выходу из зала.
Баал остался лежать в тени, его сломанная челюсть едва заметно дрожала от скрытой, бессильной злобы. Он затаился, но его мертвый взгляд обещал скорую расплату.
А Люцифер... Люцифер молча смотрел ей вслед. Сначала — как грозный Король Ада, оценивающий свою соратницу. Затем — как высший демон, восхищающийся мощью. И наконец — как мужчина, который в этот самый миг отчетливо вспомнил, почему вся Преисподняя так до смерти боится любви. Ведь любовь — это единственная сила во всех мирах, способная уничтожить даже Дьявола. И он добровольно вложил это оружие в её руки.
Глава 5«Белтейн. Осколки одной семьи»
«В эту ночь прошлое встречается с будущим, и ни молитва, ни клятва не изменят того, что вплетено в кровь».
Преисподняя всегда бурлила ненасытной, яростной суетой — её черные чертоги веками оглашались предсмертными криками истязаемых грешников, скрежетом пыточных дыб, стонами безумных демонических оргий и треском неугасающего багрового пламени. Этот вечный, кипящий хаос и греховное безумие были самой сутью Ада, его бьющимся сердцем. Но в преддверии Белтейна привычная вакханалия наполнилась особым, еще более лихорадочным и торжественным напряжением.
Помимо скрытой, но колоссальной подготовки к войне, помимо ежеминутного продумывания тактики обороны и стягивания легионов к границам Эфира, Ад безмолвно и свято чтил приближение одного из великих празднеств. Даже перед лицом сокрушительного вторжения Серебряного Града ни один демон не смел игнорировать законы Равновесия, на которых держалось само мироздание.
Равновесие существовало везде, и его великие правила не могли безнаказанно нарушить ни Творец, ни сам Дьявол. Год делился надвое, и две великие силы властвовали в нем по очереди. Полугодие с Самайна до Белтейна принадлежало Тьме — это было время её абсолютной силы, господства ночи и триумфа темных сущностей в Преисподней и за её пределами. Но Белтейн знаменовал великий перелом. Время с Белтейна до Самайна принадлежало Свету — полугодию созидательной, чистой энергии, когда влияние Небес росло, а силы Ада были вынуждены уступать бразды правления.
Именно на этом стыке, в саму ночь Белтейна, когда великие весы замирали в хрупком балансе, границы между мирами истончались, превращаясь в прозрачную вуаль. Для Ада это была последняя ночь безумного триумфа, а для Лилит — единственная, долгожданная возможность увидеть своих детей. Её материнское сердце, скрытое за маской вековой невозмутимости, трепетало от этого знания. Она желала этой ночи так страстно, как никогда не желала ни одного триумфа или трона.
…
Сегодня Люцифер не заметит её отсутствия. Бронзовый Вавилон готовился к Белтейну в атмосфере мрачного, торжественного экстаза: слишком много ритуалов требовало его личного участия, слишком много клятв верности должны были принести легионы перед наступлением Света, слишком много лиц склонялось перед троном в лживом поклонении. И пока Дьявол был поглощен делами Преисподней, Лилит знала — её время пришло.
Она стояла у высокого окна своих покоев, глядя на раскаленный багровый горизонт. Магма внизу вздымалась, словно тяжелое дыхание древнего зверя, но её мысли были далеко за пределами Бронзового Вавилона. Каждое мгновение этого долгого года она ждала именно эту ночь. Белтейн. Время, когда преграда между мирами тает, словно весенний лед. Она улыбнулась — нежно, почти по-человечески, предвкушая долгожданную встречу. Сегодня ничто не сможет её удержать.
В темном зеркале отражалась величественная и прекрасная Королева. Её волосы текли по плечам густым смоляным дымом, бледная кожа отливала серебристым сиянием, а в глубине глаз плясало багровое пламя. Но за этим величием скрывалось то, о чем никто в Преисподней не должен был знать: неутолимая, жгучая тоска матери по своим маленьким дочерям.
«Сегодня — только ради них», — прошептала она, и её взгляд смягчился. Перед глазами встали образы трех крошечных лиц, которых она лишилась. Она не слышала их смеха. Не держала их за ручки. Не знала, как звучат их первые детские звуки. Всего этого она была лишена... и сегодня она собиралась вернуть себе хотя бы крупицу утерянного тепла.
Лилит накинула на плечи плащ из тяжелого черного шелка, и беззвучно скользнула по пустынным переходам замка. Стража стояла недвижно — в эту ночь их взоры были прикованы к торжественным процессиям, а не к покоям Королевы. Каменные лица демонов, застывших в вечном карауле, даже не дрогнули, когда она миновала их, превратившись в струйку прохладного сквозняка.
Она миновала зал великих жертвоприношений, где кровь давно высохла, но стены всё еще шептали древние имена. Обошла подвесной мост через реку Пепла, над которой жалобно витали души, не нашедшие покоя. Наконец, Лилит остановилась у старого, заброшенного портала на самой окраине Бронзового Вавилона. Камень его арки покрывали глубокие трещины, в Аду его давно считали мертвым. Но для первородной Королевы мертвых дверей не существовало.
Её магия мгновенно отозвалась, узнав истинную хозяйку. Портал глухо застонал, как пробуждающийся от векового сна хищник, и его каменные руны вспыхнули тусклым сиреневым светом Белтейна. Тьма в глубине прохода зашевелилась, приветливо затягивая её внутрь.
— Занят будь своими легионами и Белтейном, любимый, — едва слышно прошептала она в пустоту, и в её голосе прозвучала не насмешка, а тихая, обожженная временем нежность к Люциферу. — Я не стану мешать твоему триумфу. Ты заслужил его... как всегда.
И она уверенно шагнула в звенящую ночную прохладу Земли.
…
Земной лес застыл, будто весь мир замер в немом предвкушении великого перехода. Ночь не дышала: ни ветра, ни единого шороха — только вязкая, давящая тишина, опустившаяся на верхушки деревьев.
Как только ноги Лилит коснулись сырой, холодной земной почвы, первородная Тьма внутри неё неохотно, со скрипом подчинилась её любящей воле. Она сама, сознательно и бережно, начала стягивать свою разрушительную демоническую мощь в тугой узел под ребрами. Багровое пламя в её глазах угасло, сменившись мягким и глубоким карим сиянием. Мертвенно-бледная алебастровая кожа налилась теплым человеческим румянцем, а волосы потеряли свой потусторонний глянец, превратившись в темно-каштановые пряди.
Ей не нужна была сила Королевы Ада, чтобы войти в дом своих детей. Она хотела предстать перед ними той, кем была в свои самые счастливые земные дни.
Лилит снова приняла облик Лили — нежной, хрупкой и до щемящей боли человечной. Лишь едва заметный, призрачный запах серы, смешанный с ароматом весеннего леса, следовал за ней, как напоминание о её истинном происхождении.
…
В хижине Колина мирно трещал очаг, убаюкивая комнату своим теплом. Трое новорожденных девочек тихо спали в одной деревянной колыбели. Их дыхание изредка сбивалось, становясь беспокойным, словно чьи-то невидимые пальцы уже бережно скользили по их младенческим снам. Колин, измученный домашними заботами и тяжелой работой в лесу, дремал в старом кресле. На его коленях лежал тяжелый топор, голова клонилась к груди, но пальцы всё еще судорожно сжимали деревянную рукоять.
Вдруг он резко вздрогнул. Без видимой причины, повинуясь лишь звериному инстинкту, почуявшему приближение скрытой силы. Вся тишина в доме в один миг стала чужой, пропитанной странной, волнующей угрозой.
В самом темном углу комнаты, куда не долетал свет угасающего очага, медленно распустилась призрачная черная роза. Её лепестки осыпались невесомым пеплом, который не падал на пол, а зависал в воздухе раскаленными углями, позабывшими свое пламя. Из этого пепельного марева бесшумно шагнула Лили.
На ней не было доспехов или мантии из тлена. Простая человеческая женщина, чья неземная красота теперь казалась теплой и близкой, сделала шаг к колыбели. Её карие глаза лучились неистовой, изголодавшейся материнской жаждой.
В ту же секунду Колин вскинул голову. Сон мгновенно слетел с него, сменившись бешеным, раскаленным гневом. Он сорвался с кресла, роняя топор, который с глухим стуком упал на пол. Сделав широкий шаг вперед, он заслонил собой колыбель, его лицо исказилось от ярости и глубокой, незаживающей обиды.
— Вон! — его голос сорвался на хриплый, яростный шепот, чтобы не разбудить младенцев, но в нем звенела смертельная злоба. — Убирайся отсюда! Сгинь! Мы договорились! Ты родила и ушла! Им нет места в твоей проклятой бездне, а тебе нет места под моей крышей! Зачем ты явилась? Поиздеваться над нами?! Надо мной?! Уходи сейчас же!
Его широкие плечи дрожали. Он ненавидел её за обман, ненавидел себя за то, что всё еще помнил тепло её рук.
Лили замерла, глядя на его поднятые, дрожащие от ярости руки. В её фигуре не было страха, плечи не дрогнули под его тяжелым взглядом. Даже в облике смертной Лили она несла в себе великую, несломленную силу Королевы. Они оба знали — никакие стены и топоры не удержат её, если она захочет забрать дочерей.
Но на её бледном лице отразилось глубокое, мягкое сожаление. Лили сделала плавный, уверенный шаг вперед, раскрывая ладони в примиряющем жесте. Её шёпот был тихим, ровным, лишенным страха, но полным искренней, щемящей грусти:
— Колин... Я могу забрать их в любой миг. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Никакие молитвы этого мира не остановят меня, если я решу вернуть свою плоть и кровь, они мои до конца вечности, но я не сделаю этого. Я не хочу забирать их силой, не хочу красть их у тебя или превращать их жизни в войну. Я пришла просить твоего согласия, твоего одобрения, Колин. Потому что я ценю то, что ты делаешь для них, ценю твою заботу... Я разбила твое сердце, и мне бесконечно жаль. Но я их мать. Позволь мне просто взглянуть на них. Разреши мне пробыть с ними эту единственную ночь.
Колин застыл. Эти слова — сочетание её абсолютного, неоспоримого могущества и глубокого, осознанного уважения к нему как к отцу — выбили у него почву из-под ног. Она не умоляла его из слабости, она, будучи способной уничтожить всё вокруг, добровольно искала его человеческого одобрения из уважения к их общему прошлому.
Его руки медленно, бессильно опустились вдоль тела. На лице отразилось страшное, удушающее смирение перед её непреклонной волей, смешанное с горькой, выжигающей изнутри яростью обманутого мужчины. Он понял, что не может отказать ей, когда она предлагает ему этот хрупкий мир вместо демонстрации силы.
Не сказав больше ни слова, прерывисто дыша, Колин резко развернулся. Он сорвал с вешалки старый плащ, дернул на себя тяжелую дверь и шагнул на улицу, с силой затворяя за собой створку. Он скрылся в ледяной, сырой темноте ночи Белтейна, унося с собой свою боль и безмолвную ярость, оставляя её наедине с дочерьми.
От этого хлопка и криков девочки проснулись. Их плач не был обычным детским писком — это был резкий, звенящий крик предчувствия, похожий на удар железа по камню. Их неокрепшие души мгновенно узнали в пришедшей гостье ту первородную силу, которая даже под человеческим обликом Лили звала их к себе.
Но Лили больше не замечала ухода Колина. Вся её ярость растворилась, уступая место чистой, безумной любви. Она медленно наклонилась над люлькой. Её движения были невероятно мягкими, бережными.
Её теплая рука опустилась, пальцы замерли в воздухе над Ламией.
Плач девочки мгновенно оборвался. Младенец уставилась на мать широко раскрытыми, не по-детски серьезными темными глазами, в глубине которых уже промелькнул отблеск древней силы. Её крошечная ладошка потянулась вверх и сжала бледный палец Лили. Сжала с такой силой, что деревянная перекладина люльки хрустнула, как сухая соломинка.
Марбаса, почувствовав движение материнской магии, раздраженно зашипела в колыбели, точно маленькая дикая кошка. Её тельце напряглось, а в карих глазах на секунду вспыхнули яростные золотые искры — зверь внутри неё приветствовал свою создательницу.
А маленькая Уфира, напротив, полностью затихла. Она с восторгом потянулась к кружащим в воздухе черным пепельным лепесткам, протягивая к ним свои крошечные ручки и что-то лепеча на древнем, давно забытом языке, который еще не знал человеческих слов, но уже помнил структуру первых заклинаний.
— Ш-ш-ш... — тихо пропела Лили, и её мягкий, но вибрирующий глубоким эхом голос разлился по хижине колыбельной, в которой звенели голоса всех утерянных миров. — Мама здесь... мои сильные... мои дикие... мои необыкновенные девочки...
За окном шелестел лесной ветер, скрывая следы ушедшего Колина. Лили сидела у колыбели, жадно ловя каждую секунду этой ночи, баюкая своих дочерей. Их кровь узнала свою мать гораздо раньше, чем это смог осознать их хрупкий разум.
Постепенно их дыхание выровнялось. Ламия, Марбаса и Уфира погрузились в глубокий, целительный сон, наведенный её незримым присутствием. Лилит бережно поправила одеяло, едва коснувшись губами каждого детского лба — холодными, но бесконечно нежными поцелуями. Она знала, что времени почти не осталось.
Она поднялась и плавно вышла из хижины, словно растворившись в ночном тумане.
Колин сидел на низкой лавке под широким навесом крыши. Он не смотрел на неё, когда она вышла; он смотрел в пустоту, сжимая в руках кусок дерева. Его плечи были опущены, а лицо в лунном свете казалось постаревшим на десять лет. Он ждал.
Лили присела на край лавки, стараясь не нарушать хрупкого равновесия его внутреннего мира. Она не стала сразу говорить о своих чувствах. Она знала, что Колину сейчас нужны факты, а не её материнская тоска.
— Они спят, — тихо произнесла она, глядя на темную кромку леса. — У них удивительная кровь, Колин. Даже сейчас, в младенчестве, она уже поет. И чем старше они будут становиться, тем громче будет этот зов.
Колин вздрогнул, но не ответил.
— Грядет война, — голос Лилит стал жестким и холодным, как сталь. — Ад и Рай готовятся к решающей схватке. В небесах и в глубинах уже чувствуется запах гари, который не утихает столетиями. Когда это пламя разгорится по-настоящему, границы миров перестанут быть преградой. И тогда моих дочерей будут искать все. И те, кто захочет их уничтожить, и те, кто захочет использовать их силу как оружие.
Она повернулась к нему, её глаза, уже снова наливаясь багровым отблеском, требовали внимания.
— Ты ненавидишь мою природу. Ты боишься её. Но ты не сможешь их спрятать от того, что заложено в их крови, Колин. Ты не можешь научить их сдерживать то, чего сам не понимаешь. Если они не научатся управлять своей мощью сейчас, в подростковом возрасте, их сила просто разорвет их изнутри. Или привлечет того, кто воспользуется их неопытностью.
Колин медленно повернул голову. В его глазах отражался не только страх, но и болезненное, горькое осознание правоты Лилит.