Корона Мечей
Арвина же Аэд отыскал уже к вечеру, на полузаброшенном молитвенном круге у каменного изваяния Аймиры.
Это не было парадное капище, пышно убранное молельное место вроде того, что недалеко от центра города, нет. Этот круг камней — невысоких, едва по колено рыцарю — утопал в зарослях сизой ежевики и орешника в самом далеком уголке города, почти на окраине столицы. Там и сям из пучков выбеленной временем прошлогодней травы торчали блекло-голубые и лиловые крокусы — и Аэду снова показалось, второй раз за сегодняшний день, что сезоны смешались и застыли: он вспомнил, как по осени в подобных кущах сквозь сухую траву точно так же лиловыми пиками простреливают венчики безвременников.
Владычица Вод, господствуя над сим глухим местом, нежно мерцающей в уже предвечернем, тускло золотом свете фигурой возвышалась прямо в центре круга: светлый камень изваяния казался теплым и живым, отражая уходящее солнце, и скользящие по ней тени делали каменный облик точно дышащим, настоящим. Она держала в руках круглую чашу, из которой, видимо, подчиняясь прихоти жрецов и магов, когда-то должна была течь настоящая влага — на камне сохранились дорожки изумрудно-зеленого мха, он же выстилал саму чашу. Изваяние было древнее — вырезанное из цельного бело-серого камня, оно отличалось изысканной красотой и тонкой проработкой рук и лица богини.
Арвин стоял перед богиней на колене, нимало не заботясь о чистоте наряда — почерневшая после зимы палая листва и грязь пятнали край гербового плаща с вышитым на левом плече знаком рода — красным единорогом, поднявшимся на дыбы.
Рука рыцаря Кайрланна покоилась на краю каменной чаши. Он что-то говорил, судя по движению губ — но расслышать его слова не представлялось возможным. Поза и решительность выражения лица молодого рыцаря не оставляли сомнений — он молился либо приносил клятву. Либо и то, и то одновременно.
Аэд не стал его окликать — Арвин, услышав даже не шаги, а легкий шелест их, обернулся сам. Поднялся на ноги, еще раз провел пальцами по краю чаши, словно обдумывая свои собственные слова, обращенные к богине только что.
— Это ты, Аэд, — он скупо улыбнулся, и с явным облегчением, как показалось ланстеванцу. — Ну уже добрый знак. Не думаю, что был бы рад видеть кого-то другого, если уж начистоту.
Аэд приблизился к другу:
— Я не помешал твоей молитве?
— Нет, — Арвин тряхнул головой. — Я лишь высказал все, что было на душе. Божественного знамения не получил, но, знаешь, я не настолько мечтатель, чтобы ожидать подобного. Довольно того, что кому-то не все равно, куда я подался.
И он усмехнулся.
Тем временем Аэд во все глаза разглядывал круг и саму Владычицу Вод. При всей сдержанной красоте изваяния, что было лишь ненамного выше обычного человеческого роста, в ней угадывалось нечто странное даже на первый взгляд, и сейчас, когда юноша как следует вгляделся, он почувствовал, как по его спине скользнул легкий холодок.
Руки этой Аймиры обвивали тонкие резные узоры — начинаясь с кончиков пальцев как традиционные водяные завитки, они тянулись выше, до самых плеч, постепенно изменяясь, обогащаясь символами непривычными для образа Матери Вод — рога и дубовые ветви, острые грани копийных наконечников и бегущие гончие. На груди богини неведомый камнерез обозначил украшение — обломок оленьего рога, точно так же испещренный тонкими линиями рисунка.
А еще эта Аймира была облачена лишь в ниспадающие каскадом собственные волосы, струящиеся вдоль тела, ровно как и ее традиционные легкие одежды, но не оставляющие сомнений — мастер имел в виду лишь природную суть, как у скульптур Аймиры Первозданной, и более ничего.
Эту же Аймиру знали немногие — с ее дубовыми ветвями и тенями оленьих рогов напротив сердца, с водоворотами на диковатом украшении — и сценами погони за белым оленем, вырезанными по ободу чаши — мох скрывал большую часть рисунка, но и его Аэд рассмотрел в достаточной мере. Как у всех богов-айулан, у нее были разные лики и разные каноны изображения — и такую ее называли Невестой Охотника. Она же — Аймира Необузданная, Аймира-стихия, стремительность потока — и неотвратимая его сила. Ей не молились о земных благах, как и Охотнику. Охотника даже не все считали богом, и уж точно не возносили в честь ему песнопения в каменных кругах на дни Поворотов Года, кроме глухой черной ночи Предзимнего Очищения — во всяком случае, одним из Айулан Охотник не был никогда. Но сказать, что он не был значим для аскалонцев — тоже означало соврать. Его именем или проклинали — или же умоляли отвратить черное заклятие, его боялись, им пугали… им взывали к каре для преступников, предателей и лжецов. Охотник был воплощением безумной ярости погони, и многие мудрецы нынче говаривали — он и не бог вовсе, а некогда это был просто человек, земная душа — тот, что дерзнул стать на равных с богами, и его за то наказали, заставив надзирать за темными сторонами натуры человека… И теперь наказывает он. Аэд в это не очень верил — в то, что боги карают дарованием такой великой мощи, во всяком случае. Но вот что у Аймиры Невесты Охотника — той, что по неведомой причине понравился лесной оборотень и коварный плут, каковым Охотник и был в абсолютно всех сказаниях о нем — не просят утешения, но просят силы для какого-то безумного решения, он знал твердо.
Арвин продолжал улыбаться, глядя на друга — то, как он рассматривает изваяние и круг. И улыбка его была подобна улыбке идущего в бой — оттого Аэд передумал спрашивать о чем бы то ни было.
— Я… слышал все, сказанное на Собрании Круга, и если бы мог хоть чем-то помочь, то… — проговорил он.
— Достаточно того, что ты здесь, — Арвин пожал плечами, и улыбка его наконец перестала напоминать маску обреченного. — Я уже сказал об этом. И да, ты сейчас верно все понимаешь. И вижу, ты понял, чье это капище. Я просил лишь о том, чтоб мне достало сил спасти мою землю. Если не всю страну вообще, то… Знаешь, я ведь надеялся, что Кругу есть что ответить на мой выпад о короне — но они лишь подтвердили мои худшие опасения, Аэд. Короны нет, а значит, Аскалон ждут еще более тяжелые времена.
— Вот это день, что ни встреча, все говорят о тяжелых временах, — пробормотал Аэд. — Как будто они хоть когда-то были легкими, времена-то.
— И то верно, — задумчиво согласился Арвин и кивком пригласил друга за собой: они двинулись прочь от круга. Аэд лишь на секунду задержался, чтобы поклониться немилостивой ипостаси Матери Вод, но молитвенные слова сдержал — он не был уверен, что готов их произносить перед ней… по крайней мере точно не сейчас. — Прости меня, Аэд. Я не сказал тебе главного — что ни твоей дружбы, ни расположения ушедшего в Солнечные Чертоги сира Ольрика я точно не забуду, как бы не повернулась жизнь.
— Ты так говоришь, будто собрался куда-то далеко.
— Я пока не знаю, — Арвин закусил губу. Потом усмехнулся, посветлев лицом: — А ведь мне сейчас самое время принести обет вечного странствия, не находишь?
— Если соберешься стать таковым странником, вспомни, что Ланстеван всегда готов стать для тебя добрым приютом на этом пути, — Аэд склонил голову на бок, отвечая в тон. — Да и проговорили мы вчера слишком мало. Я намерен еще на сутки, а может, и больше, задержаться в городе — и был бы рад этому вечеру в компании доброго друга.
— Если тебя не смущает отрытая опала имени этого друга, — Арвин фыркнул, и Аэд, не сдержавшись, пихнул его в плечо:
— Эй! С каких это пор мы меряем душевное расположение словами замшелых стариков?
Арвин помрачнел:
— Братья Кэрриак отводят глаза уже сейчас. Вроде были на моей стороне, а при всех уже начали сторониться, я видел. Разве что Ойсину плевать — так он бастард ларандфорда Тарского, ему не о чем печься…
— Ну я не Кэрриак, хвала богам, — скривился Аэд. — Я форд Ланстеван. У нас всегда на все свое мнение.
Арвин рассмеялся — и обнял Аэда, как родного брата. Вечер они просидели в той же таверне, что и накануне — а под конец Аэд повторил предложение, уже более настойчиво: если Арвину вздумается ехать куда-то, пусть он сперва заедет в Ланстеван. Хотел было заставить того поклясться — но Арвин и без того искренне пообещал сдержать данное слово и заехать непременно, даже если дорога не будет вести через ланстеванские земли напрямую.
Если меня на утро кто-то обзовет изменником или заговорщиком, вызову на дуэль, насмерть, — со свирепой мрачностью подумал Аэд про себя, ловя косые взгляды от пары зашедших в ту же таверну богато одетых незнакомцев со смутно узнаваемыми гербами на плащах: видел при дворе нынче. То ли тоже приехавшие из какого-то ларандфордства, то ли вовсе столичные.
Драться не пришлось, впрочем. А через двое суток Аэд действительно со своей свитой отбыл обратно — и пусть его душу бередило все то, что он узнал за такое короткое время в столице, дома ждало немало дел.
9
Оруженосца звали Тидно. Это был среднего роста веснушчатый паренек, крепко сложенный, с проворными ловкими руками — что по его серьезному, если не сказать слегка сонному лицу заподозрить было с первого взгляда сложно. Во всяком случае, если наблюдатель не отличался особым умом — пусть и казалось, что светло-карие, ореховые глаза паренька смотрят словно в себя, а не на мир вокруг — впечатление это было обманчиво.
На повесу Тидно не походил, одним словом. Он был юн, очень юн — только по этой весне гордо начал говорить в ответ на вопрос о возрасте, что ему уже есть шестнадцать — и для такой юности неожиданно ворчлив. Костер на привале он развел сноровисто, так же ловко снарядил небольшой бивак для короткого отдыха — и вскоре над углями уже готовилось нехитрое походное кушанье, похлебка с травами, не требующая тщательного присмотра. А после, развьючив лошадей, чтоб дать им отдохнуть и попастись, с дотошностью оглядел снаряжение. И в финале вовсе сел близ огня и пристроил на коленях щит, осматривая его со всех сторон.
— Эх, сир, говорил я вам, не нужно было красить щит поверх, — Тидно озабоченно поскреб обломанным ногтем край рисунка — белая краска нехотя отскочила сухой лушпинкой, открыв нижний слой, ярко-алый, огненный. И все равно пышный завиток хвоста изображенного на щите единорога, яростно взвившегося на дыбы, оставался словно обрубленным. — Хвост-то так и не отчистился до конца. А вы тогда заладили — поле и так белое, возьми краску попроще да закрась зверя, потом отмоется. Уж лучше бы другой щит для турнира взяли, вовсе без рисунка, если все равно перекрашивать-то… Так-то оно конечно красиво, белый щит, белый плюмаж, таинственный рыцарь в сером шелке… но к чему было фамильного единорога под белой краской все же прятать?
Рыцарь, прохаживавшийся по краю поляны — он осматривал дорогу впереди и что-то прикидывал, щурясь на летнем солнце — вернулся к костру, уселся на обрубок дерева, накрытый лошадиным потником, и рассмеялся:
— Ну ты заладил, Тид! Ничего кошмарного в не смывающемся последнем пятнышке нет.
— Да некрасиво же, — пробормотал оруженосец. И засопел — малый он был упрямый. Уши у него чуть порозовели: спорить с господином делалось совестно, но юноша чувствовал свою правоту.
— Это щит, Тидно — и ты без меня знаешь: он примет на себя еще сотни ударов, что сорвут с него не только это злосчастное пятно краски, но и оставят вовсе ничем не выводимые следы по всей поверхности. Этот единорог создан для боя. И однажды он в нем разлетится в щепки, — рыцарь пожал плечами.
— И тогда мы возьмем новый щит, сир Арвин, — Тидно поднял взгляд на господина. — И клянусь, новый единорог на нем будет ярче прежнего!
Арвин меж тем со скуки точно так же, как и его помощник, перебирал снаряжение — оглядел зеркальную ясность клинка меча, проверил легкость скольжения кинжала в ножнах, попробовал пальцем кромку лезвия походного ножа. На последнем недовольно цокнул и протянул руку:
— Дай оселок, Тид. Ножу недурно бы поправить заточку.
— Я наточу! — всполошился паренек.
— За похлебкой вон лучше следи, — Арвин со смешком кивнул на попыхивающий котелок, и Тидно, тихо помянув Айтировы стрелы, сперва подал господину точильный камень, а потом, торопясь и обжигаясь, приоткрыл крышку, помешал варево длинной ложкой и перевесил посудину ближе к краю таганка. — Не прогоню я тебя, не суетись. Если уж согласился взять с собой — то слово свое сдержу. А что до щита — как ты видел, нас прекрасно узнают и без этого последнего завитка хвоста. Узнают — и даже, кто понаглее, плюют вслед.
На этих словах Тидно откровенно залился пунцовым жаром и сердито хлопнул себя по бедрам ладонями:
— Да как они вообще смеют, сир! Я бы им всем… ух! Да эти люди, если хотите знать, и волоса вашего не стоят, сир! На побегушках у раздающих подачки зазнаек, а туда же!
— Экий ты горячий парень, — Арвин усмехнулся, но тут же вновь посерьезнел. — Но в чем-то, признаю, прав. На счет побегушек и подачек особенно. И именно поэтому чувствуют себя безнаказанно, м-да…
Когда Арвин и его спутник проезжали недавно вблизи одного из замков, со стены высунулся пышно разодетый придворный, обремененный богатой цепью знатного господина на груди, но с суетливым лицом служки — камергер или кто он там, и велел проваливать из земель господина Гвадлориона. «Вас, предателей, даже в селе никто не станет кормить и привечать, клятвопреступники!» — бросил он напоследок. И добавил еще — «Я плюю на твой щит, Кайрланн. Предателю здесь не рады!» Слышно задиру было прекрасно, из чего можно было заключить: либо в стене имелось хитрое приспособление — «каменная улитка» или же, иначе, «ловушка звука», назначенная именно что усиливать слова говорящего близ раструба внутри стены, либо камергер Гвадлориона попросту воспользовался амулетом.
— Трусливая свинья, — отрывисто, скрывая наворачивающиеся от злости и обиды слезы, проговорил Тидно.
— Все так, — подтвердил Арвин, с любопытством поглядывая на своего оруженосца. Пригасшая было улыбка снова тронула губы молодого рыцаря: — Но, кроме того… помнишь поговорку? Дракону не стоит печься о мышах, снующих у его лап.
— Намекаете, что попытаться их проучить сейчас — это все равно что самому сравниться с суетливой мышью? — протянул с пониманием Тид.
Арвин только кивнул.
Ему, впрочем, не оставалось ничего иного. Имени у него не отняли — но, кажется, разозлил он своим непокорством, а пуще того, особенно неудобными вопросами Беадвира и его прихлебателей из Круга куда как сильнее, чем казалось сперва. Имя осталось при нем — но мстительный Наместник приложил немало сил, чтобы очень многие теперь ставили знак равенства между именем Кайрланн и словом «предатель». Ну что же, Арвин тоже оставил за собой несколько размашистых штрихов в этой неудачной попытке примирения с Кругом. О некоторых самому Кругу только предстояло узнать.
— И то, что дома у нас теперь нет — я не соврал, Тидно, мы не можем вернуться. Во всяком случае если не никогда — то очень и очень долго не сможем, я говорил уже, и повторяю это снова. Но это не значит, что стоит равнять себя со всякой… швалью, — добавил Арвин, все еще чувствуя, что оруженосец хочет сказать что-то снова, но не решается.
— А я повторю, что за вами, сир, пойду куда угодно. Вы — лучшее, что осталось от родовой ветви Красного Единорога, уж простите меня, — в словах юноши скользнула снова задавленная было обида. — Но я не хочу всю жизнь жалеть о том, что мог сделать — и не сделал.
— Я тоже, — Арвин серьезно кивнул словам паренька. — Давай ужинать, что ли. И снова в путь — пока день долог и светел. Нам бы за сегодня еще хоть пяток лиг одолеть — а то мы так до граничных земель вовек не доберемся.
Лето было в разгаре. Выехал Кайрланн со своим оруженосцем еще в самом его начале — но сейчас могучая сила этого сезона развернулась во всей красе. Росные, туманистые утра северных гор постепенно оставались за спиной — дорога вела к югу, и с каждой лигой все яснее делалось знойное дыхание степей, летом долетающее аж до холмов центральных равнинных земель. В приграничье уже через пару часов после полного восхода светило входило в самый пик горячего жара, и здесь нередки были засухи — оставалось лишь уповать на милость неба, которая после морозной зимы не пошлет скупое на дожди лето.
Тянулись дни пути — нанизанные на течение времени, как бусины на нить, точно так же, как и человеческие поселения — на нити дорог. Буйные и дикие темнохвойные леса сменялись сосновыми, а за ними и пронизанными светом лиственными, все менее густыми. Клены, ясени, каштаны — светлая листва, говорливые кроны. Сумрачный, заросший дубом, вязом и буком, а по северной оконечности — смешанными хвойниками, переходящий в вересковые пустоши могучий Лес-на-Холмах, в просторечии рекомый именем Коэбри, остался в стороне. Ни один путник в здравом уме не пожелает срезать дорогу через него без особой нужды. Таковой у Арвина Кайрланна не было — и поэтому путь его вышел дольше и извилистее, чем мог бы.
Могло показаться, что у опального рыцаря вовсе нет никакой цели — о том, куда и для чего он едет, он не слишком охотно говорил даже с оруженосцем. А тот и не настаивал — удовольствовался лишь пояснением: сперва навестим старого друга. Я обещал. Это в понимание Тидно вполне помещалось, и знание о том, что друга зовут Аэд форд Ланстеван, поясняло столь долгую дорогу: приграничные земли ларандфордства Ланстеванского и родные для самого Тидно и для его господина сира Арвина горы Кайрланн разделяли многие и многие лиги. Дорога и заняла почти полный оборот луны — и Тидно не думал роптать ни единого мига. Стыдно было бы — особенно видя выдержку и стойкость своего господина. Тот, казалось, совершенно не тяготится походной жизнью — слишком скромной, на взгляд, пожалуй, любого из обитателей тех замков и поместий, что они успели миновать. Скромнее быт был только у разбойников лесных, наверное, тайком думал про себя оруженосец — в слух он этого, разумеется, не скажет ни за что.
К землям фордства Ланстеван Арвина и его спутника дорога вывела только к исходу второй дюжины дней пути — им пришлось миновать многие лиги среди равнин, перелесков, объехать немало болот и под конец вовсе среди невысоких южных гор искать удобный перевал — то есть такой, на котором можно было не опасаться засады, если говорить проще. Не то что бы приграничье не внушало Арвину доверия — по большей части он прекрасно успел увидеть: людей, что вышли на большую дорогу за поживой, хватает по всему королевству. Немного поспокойнее было только в ларанде Эрвенсин — наверное, лишь потому, что там многочисленные разъезды прочесывали леса и долины, а может, потому что эти земли они лишь самым краем проехали и не успели повидать сполна. Во всяком случае, через горы ехали с особым вниманием и опаской — но боги миловали очередных приключений.
С нескрываемым облегчением вздохнул Тидно уже когда им на дороге повстречался разъезд в табардах цвета спелой пшеницы с нашитым гербом — крепко стиснутой латной рукой, держащей три червленые стрелы. Арвин побеседовал со страшим гвардейцем разъезда очень коротко, но остался в хорошем расположении духа после: имя и герб Кайрланна капитан признал, и был при том весьма учтив. Сир Аэд никуда не собирался отлучаться в ближайшие дни, насколько я знаю, сообщил вояка. Езжайте прямо в замок — у нас тут сейчас вроде бы тихо, люди делом заняты, так что и жулья всякого в долине не слишком много, добавил он. Арвину показалось — вполне уверенно. Ну а уж от волков да случайных каких напастей — за себя постоять сможете, это видно, покивал на прощание капитан патруля. Сможем, не волнуйтесь, сдержал улыбку Арвин.
А уж когда впереди, меж зеленых кущ у горизонта соткался туманный облик замка, Тидно и вовсе заметно воспрял духом, почти перестал ворчать и даже что-то насвистывал время от времени, по большей части развеселые песенки, с полными словами которые петь при господине явно стеснялся. Арвин про себя тихо усмехался: юный оруженосец хоть и умел все, что нужно уметь в долгом пути, а вряд ли когда бы то ни было раньше настолько много времени проводил в дороге, и это рыцарь отлично видел. Но попрекать мальчишку не собирался — в конце концов, тот был тоже в каком-то роде Кайрланн, пусть и из давно вытершегося, обветшавшего и растворившегося в других ветвях септа, а значит, фамильное упрямство в нем тоже имелось. Вот это тихое и упорное «я пойду с вами, сир, просто потому что не могу не пойти — я ваш оруженосец» живо напомнило Арвину: свободная воля воистину великая сила.
Над замком трепетали знамена — в ярком синем небе реяли полотнища чуть поблекшего шелка, и Арвин, щурясь, насчитал три больших знамени и несколько вымпелов поменьше, узких и легких. Наверняка на половине — герб ланстеванского фордства, а на половине — та же латная рука, но с белым цветком, кроме стрел, усмехнулся про себя Арвин, и не ошибся. Подумал было — странно, ведь до Макушки Лета, летнего солнцеворота, еще должно быть несколько недель. Неужто они так сильно задержались в дороге?
О том, что знамена вывесят к его визиту, он и не думал: для этого надо было сообщить каким-никаким посланием заранее. Может, у Аэда и без того гости? Ну, значит, и нам место сыщется, заключил Арвин — и чуть поторопил коня. Мысль о долгом отдыхе после затяжной дороги показалась ему чрезвычайно привлекательной. Особенно — отдыхе в доме друга.
Дорога меж тем делалась все шире и лучше — и в замковые ворота гости и вовсе въехали по мощеной желтоватым камнем брусчатке. Аэд встретил их во дворе, сам: ему с башен доложили о путниках, едущих к замку. На нем был зеленый дублет, расшитый золотистой нитью у ворота и по плечам — нарядный, но небрежно распахнутый на груди: день выдался жарким.
— Как будто ты кого-то все-таки ждешь, друг мой, и вряд ли меня, — спешившись и ответив на братские объятия, заметил Арвин.
— Солнцеворот скоро. В Ланстеван к этому времени на летний малый турнир съезжаются очень рано — такую традицию завел еще Ольрик, и я решил… решил, что не буду ничего менять. Даже если нынче никто не приедет вовсе. Поэтому и знамена. А дежурные на башнях в приграничье всегда смотрят в оба. Я рад тебя видеть здесь, Арвин. Тебя и… твою немногочисленную свиту. Даже если ты не удосужился отправить вестника или даже простое письмо вперед!
Тидно на словах про свиту торопливо поклонился — не очень изящно, зато почтительно и почти до самой земли. Арвин оглянулся на оруженосца, коротко представил его и добавил:
— Я тоже рад встрече, Аэд. Что до отсутствия известия и немногочисленности нашего, хм, отряда… Приношу извинения и надеюсь, что ты все-таки простишь меня за небольшую невежливость с моей стороны. На то были причины.
— Извинения приняты, но о причинах я все равно бы послушал, — Аэд еще раз хлопнул гостя по плечу и жестом пригласил его за собой, со двора под крышу.
Попутно Аэд раздавал всевозможные распоряжения — короткие и емкие. Иногда Аэд и вовсе ограничивался короткими кивками — и встречные домочадцы торопились по своим делам. В замке каждый, видимо, неплохо знал свои обязанности. И уж о том, что о лошадях и любой свите — будь даже с Арвином еще с пяток, а то и дюжина слуг — позаботятся, сомневаться не приходилось.
— Полагаю, и ты, и твой оруженосец голодны с дороги?
— Тидно всегда голодный, как волчонок, возраст уж такой, — рассмеялся Арвин. — Но не стану кривить душой: за пирог с сыром и чашу вина я бы сам кого-нибудь загрыз без особых сожалений.
— Будет, все будет: и пирог, хоть сырный, хоть с фигами, а к нему и жаркое, и вино, и эль, — Аэд ухмыльнулся. — Не самые роскошные, признаюсь — год не тот, чтобы особенно перебирать пряностями, сортами муки да мяса, но все-таки лучше тех, что предложит любой трактир, уверен.
Арвин не стал отказываться; и самое большое через час стол был накрыт — в просторном зале с гобеленами на стенах, где в летнюю пору было прохладно. За стрельчатыми высокими окнами небо медленно окрашивалось в сочную бронзу и рыжину: летние дни долги, но прибыли в замок они уже далеко за полдень, и сейчас вечер вступал в свои права.
К этому то ли раннему ужину, то припозднившемуся обеду гость успел и сменить пропыленную одежду, и умыться с дороги, и отдохнуть, и сейчас не торопясь отдавал должное угощению. К тому же Аэд не соврал ни в чем — стряпуха в замке оказалась отличная, даже тощего козленка умудрилась приготовить с дикими травами так, что мясо вышло на диво мягким. Вино же Аэд добыл из старых запасов.