Командировка задним числом. Книга 1. Тени Аида

Пролог

За десять лет до начала событий

Виктор Пыжиков знал, что умрет.

Он понял это не в тот момент, когда заметил слежку, и не тогда, когда нашел первую записку без подписи. Он понял это здесь — в подвале исторического факультета, у двери, которая вела в винную лавку в Пелле. Дверь была закрыта. Портал не работал.

— Опять отошел, — сказал Кузьма Ефимович, протирая очки. — Ты бы подождал до завтра, Виктор. Комиссия соберется, подпишут допуск...

— Комиссия собирается уже месяц. — Виктор говорил спокойно, но внутри у него все кипело. — За это время Филипп успел разбить иллирийцев и фракийцев. За это время Александр подрос на палец и выучил наизусть Гомера. За это время кто-то — кто-то из наших — уже дважды пересекал портал без санкции. Я знаю. Я видел следы.

Кузьма Ефимович перестал протирать очки.

— Какие следы?

— В комнатах подарков. Там лежит новая партия. Не наша. Мы такого не поставляем. Стальные наконечники, которых не может быть в четвертом веке. Арбалетные болты. Кто-то торгует оружием, Кузьма. И этот кто-то сидит здесь. Наверху.

Кузьма Ефимович долго молчал. Он знал, что Виктор прав. Знал — и ничего не делал. Потому что боялся. Боялся потерять место, должность, доступ. Боялся, что его, старого бюрократа, сомнут и выбросят, как мусор. Он не был героем. Он был завхозом. И он надеялся, что все рассосется само.

— Ты уверен, что хочешь туда идти? — спросил он наконец.

— Уверен.

— Там сейчас неспокойно. Филипп вернулся из похода злой. У него опять болит бедро. И еще — он знает. Знает, что есть другие. Те, что с севера, с оружием. Он ищет с ними встречи.

— Тем более я должен успеть раньше.

Кузьма Ефимович вздохнул, поправил очки и подошел к стене. Достал из кармана амулет — старый, потертый, с янтарной бусиной на кожаном шнурке.

— Держи. Это запасной. Мой личный. Если портал не откроется — попробуй этот. Только...

— Что?

— Не доверяй никому. Даже мне.

Виктор взял амулет. Бусина была теплой на ощупь и слегка пульсировала. Он надел его на шею и повернулся к двери. Она дрогнула, пошла рябью, и в проеме открылась тьма — плотная, осязаемая, дышащая холодом и озоном.

— Виктор, — окликнул его Кузьма Ефимович. — Зачем тебе это? У тебя сын. Жена. Работа. Ты же можешь просто закрыть глаза. Как все. Как я.

Виктор обернулся. Его лицо было спокойным, но глаза горели — тем самым огнем, который бывает у людей, принявших решение.

— Потому что я историк, — сказал он. — А историк не может закрыть глаза на то, что кто-то переписывает прошлое. Потому что прошлое — это не просто то, что было. Это то, что мы есть. Если мы потеряем прошлое, мы потеряем себя. Я не хочу, чтобы мой сын вырос в мире, который ничего не помнит.

Он шагнул во тьму.

Кузьма Ефимович остался в подвале один. Он стоял и смотрел на дверь, которая снова стала просто стеной. В коридоре мигала лампа — размеренно, как метроном. Где-то наверху заседала комиссия. Где-то еще выше человек без лица просматривал сводки и улыбался.

Старик поправил очки и пошел к выходу.

Он сделал свой выбор. Он выбрал молчание.

Через три дня тело Виктора Пыжикова нашли в горах к северу от Пеллы. Пальцы были сломаны. Глаза открыты. В кулаке он сжимал клочок папируса с единственным словом: «Александр».

Кузьма Ефимович узнал о смерти друга из докладной записки с грифом «Секретно». Он прочитал ее дважды, аккуратно сложил в папку и убрал в ящик стола. Потом снял очки и долго сидел, глядя в стену.

Он ничего не сказал следствию. Не сказал вдове. Не сказал сыну.

Он просто продолжал работать. Подписывать бумаги. Готовить командировочные листы. Делать вид, что ничего не знает. Потому что говорить правду было опасно. Потому что тот, кто убил Виктора, все еще сидел на Верхних этажах. И он мог убить снова.

Кузьма Ефимович выбрал молчание.

Но он запомнил.

Он запомнил все. Кто подписывал приказы. Кто закрывал глаза на контрабанду. Кто наживался на крови. Он запомнил — и ждал. Ждал десять лет. Ждал, пока сын Виктора вырастет и придет к нему в кабинет с тем же вопросом, который когда-то задал отец.

И когда этот день настал, старый бюрократ понял: пришло время платить по счетам.

Часть первая: ОТБЫТИЕГлава 1. Инструктаж

Антон Пыжиков никогда не любил деканат.

Дело было даже не в запахе — хотя запах, безусловно, играл роль. В деканате пахло так, будто здесь десятилетиями хранили подшивки старых приказов, перекладывая их нафталином и высушенными корками мандаринов, а потом забыли проветрить. К этому примешивался аромат казенных чернил — спиртовых, едких, — мастики для пола, которой натирали коридор раз в год, и едва уловимый душок пыли, скапливавшейся на картонных папках с надписью «Дело №».

Антон, как аспирант-теоретик, мог бы придумать этому запаху научное объяснение — например, «смесь летучих ароматических соединений с преобладанием нафталиновых и фенольных компонентов», — но предпочитал называть его проще: «запах вечности». Так же пахло в кабинете отца.

Отец.

Он поймал себя на этой мысли и мысленно одернул: «Запись номер один. Прекратить. Не думать об отце. Он здесь ни при чем. Ты пришел в деканат, потому что тебя вызвали. Обычное дело. Бумаги. Подписи. Ничего особенного».

Это был его способ справляться с реальностью — мысленный дневник. Он начал вести его в десять лет, через месяц после смерти отца. «Запись номер один: папа не вернулся из экспедиции. Мама плачет. Я не плачу. Я записываю». С тех пор он фиксировал все — события, разговоры, запахи, детали. Это помогало. Это держало его на плаву, когда мир вокруг рассыпался. Это давало иллюзию контроля — хотя бы над собственной памятью, если не над реальностью.

Здание физического факультета, в котором он учился уже шестой год — бакалавриат, магистратура, теперь вот аспирантура, — было построено в конце семидесятых и с тех пор ни разу не видело капитального ремонта. Стены цвета больничного халата, линолеум с протертыми до бетона дорожками, лампы дневного света, которые гудели и подмигивали.

Одна из них, та, что у лестницы на третий этаж, мигала с тех самых пор, как Антон впервые пришел сюда пять лет назад, — длинная, в облупленном плафоне, она то загоралась, то гасла с равномерностью метронома. Студентом он думал, что ее починят к сессии. Не починили. К защите диплома — тоже. К поступлению в аспирантуру лампа все так же мигала, и Антон вдруг понял, что в этом есть какой-то странный уют. Все менялось: преподаватели уходили на пенсию, студенты выпускались, учебные планы переписывали, — а лампа оставалась. Она была единственной константой в мире, где даже прошлое, как он знал по опыту, может исчезнуть.

«Запись номер два, — отметил он мысленно. — Лампа все еще мигает. Пять лет. Это рекорд. Надо будет занести в Книгу Гиннеса, если она еще существует».

Он усмехнулся про себя. Книга Гиннеса существовала. По крайней мере, вчера еще существовала. В этом мире ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Он прошел по коридору, сопровождаемый мерным подмигиванием лампы, и остановился у двери с табличкой «Зам. декана по АХЧ Кузьма Е.В.». Табличка была старая, с выцветшими золотыми буквами, и висела криво. Под ней кто-то прилепил скотчем бумажку: «Прием по личным вопросам: вторник, четверг, 15:00–16:00. С командировочными предписаниями — в любое время». Это «в любое время» всегда казалось Антону зловещим. Оно означало, что от командировки не отвертеться.

Он постучал.

— Войдите! — голос из-за двери был сухой, как шорох бумаги.

Кабинет Кузьмы Ефимовича был маленьким, но вмещал в себя целую вселенную. Вдоль стен высились стеллажи с папками — не черными, как в кино про шпионов, а самыми обычными, картонными, с тесемками. На каждой папке — номер, год, гриф. На столе — пишущая машинка «Ятрань» (Кузьма Ефимович не доверял компьютерам: «Электроника ломается, а бумага — она вечная»), стакан с карандашами, лампа с зеленым абажуром и бронзовая пепельница в виде фигурки неизвестного античного бога — Антон однажды пытался определить, Зевс это или Посейдон, но бог был без атрибутов, просто бородатый мужик с гневным лицом, и в пепельницу ему бросали скрепки.

Сам Кузьма Ефимович сидел за столом и перебирал какие-то ведомости. Это был сухонький старик лет шестидесяти с седым бобриком волос, в сером костюме, который был ему слегка великоват (Кузьма Ефимович сох с годами, но костюм менять не любил — «еще поносит»). Очки на цепочке лежали на груди. Пальцы у него были тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, но вечно в чернилах — он имел привычку заправлять авторучку сам, и чернила подтекали.

— Садись, Пыжиков, — сказал он, не поднимая головы.

Антон сел на стул для посетителей. Стул был жесткий, с прямой спинкой, явно рассчитанный на то, чтобы посетитель не расслаблялся. Антон на таких стульях сидел уже много раз — когда подавал документы в аспирантуру, когда отмечал сдачу кандидатского минимума, когда писал объяснительную за сломанный лабораторный стенд (стенд сгорел сам, но это нужно было еще доказать). Однако сейчас Кузьма Ефимович как-то особенно долго не поднимал головы, перебирая бумаги, и это Антону не нравилось.

Он поднял глаза к потолку. Здесь, в кабинете, лампы не мигали. Здесь все было стабильно. Здесь был порядок. Бумажный, пыльный, но порядок.

«Запись номер три. Объект: Кузьма Ефимович. Возраст: около шестидесяти пяти. Состояние: усталое, но контролируемое. Настроение: неизвестно. Причина вызова: неизвестна. Уровень тревоги: умеренный».

— Кузьма Ефимович, — не выдержал он. — Меня вызывали?

— Вызывали, Пыжиков, вызывали. — Замдекана наконец поднял глаза. Они у него были блекло-голубые, как выгоревшая бумага, и смотрели на Антона с каким-то странным выражением — не то с сочувствием, не то с усталым безразличием, не то с чем-то еще, чего Антон не мог разобрать. — У тебя как с диссертацией?

— Пишу, — осторожно ответил Антон. — Третья глава. Там гравитационные флуктуации в кварк-глюонной плазме, я моделирую на суперкомпьютере...

— Это хорошо, — прервал его Кузьма Ефимович. — Это очень хорошо, что пишешь. А практика у тебя была?

— Какая практика? — не понял Антон. — Я теоретик. У нас по плану только педагогическая...

— Педагогическая — это само собой. — Кузьма Ефимович открыл ящик стола и вытащил оттуда папку. Папка была пыльная, с надписью «ОВиР (Отдел Времени и Реальностей). Личные дела командированных». — Я тебя, Пыжиков, вот зачем вызвал. С понедельника, — он заглянул в папку, — нет, с понедельника уже не получается. С понедельника у нас согласование с бухгалтерией. Давай со вторника. Со вторника на один день отбываешь в командировку.

— Куда? — спросил Антон, хотя уже чувствовал, что ответ ему не понравится.

— В Македонию, — буднично сказал Кузьма Ефимович. — Четвертый век до нашей эры. Город Пелла. Встретишься с Аристотелем, передашь ему папирус. Только перед этим найдешь нашего сотрудника Мамаева, он там уже больше года, он тебе командировочный лист отметит. И не забудь при отбытии тоже отметиться — иначе командировка не зачтется.

Он произнес это так, как будто речь шла о поездке в соседний корпус. «Зайдешь в лабораторию, передашь образец, не забудь расписаться в журнале».

Антон открыл рот. Закрыл. Открыл снова. В голове у него пронеслось несколько вещей одновременно. Македония. IV век до н.э. Аристотель. Пелла. Отец погиб в экспедиции в Грецию. Официальная версия — сердечный приступ. Неофициальная — никто не знает. Отец занимался античностью. Отец работал на ОВиР.

«Запись номер четыре. Тревога: максимальная. Тема: Македония. Совпадение: не случайное. Отец: возможно, знал. Кузьма Ефимович: знает наверняка. Вопрос: почему я?»

— Кузьма Ефимович, — сказал он, тщательно подбирая слова, — я, конечно, понимаю, что у нас не совсем обычный институт... но какого черта?!

Последние слова вырвались раньше, чем он успел их проглотить.

Кузьма Ефимович вздохнул — так вздыхает человек, которому каждый аспирант задает один и тот же вопрос.

— Пыжиков, ты на кафедре теоретической хронофизики. Ты что думал, это чистая теория? Что мы тут уравнения на доске пишем и диссертации в стол? У нас практические задачи. Ты же сам подписывал допуск, когда в аспирантуру поступал.

— Я подписывал допуск к работе с источниками ионизирующего излучения! — возмутился Антон. — И к сверхвысоким частотам! Про хроносдвиг там ничего не было!

— Было, — спокойно возразил Кузьма Ефимович. — Пункт четырнадцать дробь бис. Мелким шрифтом в приложении номер три. «Согласие на участие в полевых исследованиях Отдела Времени и Реальностей». Ты думал, это формальность? — Он вздохнул еще раз, на этот раз почти по-отечески. — Все так думают. А потом удивляются.

Он вытащил из папки несколько листов и разложил перед Антоном.

— Смотри сюда. Это командировочное предписание. Это инструкция для командированных в македонский узел. Это памятка по маскировке. Это список того, что брать с собой нельзя. Это — что можно. Это — список того, что рекомендуется, но необязательно. Ознакомься, распишись.

Антон тупо смотрел на бумаги. В голове у него не укладывалось. Хроносдвиг? Полевые исследования? Это же теория! Он занимался уравнениями! Он моделировал кварк-глюонную плазму! Какая Македония? Какой Аристотель?

Но под этим всем, под возмущением и растерянностью, билась другая мысль — холодная, острая, как осколок стекла. Отец был там. Отец знал. Кузьма Ефимович знает, что случилось с отцом. И он посылает меня туда же.

— Почему я? — спросил он.

Кузьма Ефимович поднял глаза. На секунду — буквально на долю секунды — в его блеклом взгляде мелькнуло что-то. Не сочувствие. Не раздражение. Что-то другое. Может быть, память.

— Потому что ты аспирант, — сказал он. — У тебя стипендия повышенная. Отрабатывай. Кроме того, — он понизил голос, — там сейчас сложная ситуация. Мамаев, которого мы туда заслали, перестал выходить на связь. То есть он выходит, но доклады у него... невразумительные. Надо проверить, что там происходит. А ты парень толковый, диссертацию пишешь, с компьютером на «ты»...

— Мой отец тоже был толковый, — сказал Антон.

Тишина. Лампа на столе чуть слышно гудела. За стеной кто-то прошел по коридору — шаги стихли. Кузьма Ефимович смотрел на Антона, и лицо его вдруг стало старше. Намного старше.

— Твой отец, — медленно произнес он, — был одним из лучших. Я знал его. Мы вместе начинали. — Он замолчал, как будто решая, говорить ли дальше. Потом продолжил, тщательно подбирая слова: — Он погиб при исполнении. Это все, что я могу тебе сказать.

— При исполнении чего? Он был историком. Он изучал античные тексты. Какое исполнение?

— Пыжиков, — Кузьма Ефимович снял очки и устало потер переносицу, — я не могу ответить на этот вопрос. Не сейчас. Может быть, когда вернешься. А пока — читай инструкцию и расписывайся. У меня через полчаса совещание в ректорате.

Антон хотел возразить, но понял: бесполезно. Он взял бумаги и начал читать.

Инструкция была напечатана на пожелтевшей бумаге, видимо, еще на той же «Ятрани». Шрифт прыгал, некоторые буквы западали, но текст был разборчив.

«Инструкция для командированных в македонский узел (IV в. до н.э., г. Пелла).

1. Общие положения. Командированный обязуется соблюдать маскировку, не вмешиваться в ход исторических событий и не разглашать информацию о своем происхождении.

2. Одежда. Выдается со склада ОВиРа: хитон (шерстяной — 1 шт., льняной — 1 шт.), хламида (1 шт.), сандалии (1 пара), амулет-переводчик (1 шт., базовый древнегреческий, без аттического диалекта). Категорически запрещается носить часы, очки в пластиковой оправе, обувь на резиновой подошве, одежду с застежками-молниями и синтетические ткани.

3. Язык. Амулет-переводчик обеспечивает понимание древнегреческого (койне) на уровне носителя со средним образованием. Внимание: амулет не переводит аттические диалекты, македонский говор и фракийские наречия. В случае необходимости используйте жесты.

4. Контакты. По прибытии найти старшего научного сотрудника Мамаева В.С. и отметить у него командировочный лист. При отбытии — отметка в точке перехода. Без обеих отметок командировка считается недействительной, возврат не гарантируется.

5. Экстренные ситуации. В случае встречи с царем Филиппом II — избегать контакта. Царя в городе быть не должно. Он отбыл с инспекцией в Фивы. Если царь по какой-то причине вернулся раньше срока — см. пункт 6.

6. Пункт 6 утратил силу согласно приказу № 47-б от 12.03.1987 г.

7. Запрещается проносить на территорию македонского узла: огнестрельное оружие, взрывчатые вещества, литературу по теории эволюции, учебники по металлургии, схемы паровых двигателей, антибиотики в любом виде, а также любые предметы, способные вызвать технологический сдвиг. Нарушители будут привлечены к ответственности по статье 14-бис Положения о хроно-регулировании».

Антон дочитал. Поднял глаза на Кузьму Ефимовича.

— Пункт шесть утратил силу в восемьдесят седьмом году. А что там было?

Кузьма Ефимович посмотрел на него долгим взглядом.

— Там было описание того, что делать, если царь вернулся раньше срока, — сказал он. — Но тот, кто его писал, сам не знал. Поэтому пункт отменили. Теперь каждый решает на месте. — Он помолчал. — Твой отец был там, когда пункт еще действовал. Это все, что я могу сказать. Расписывайся.

Антон расписался в трех местах. Кузьма Ефимович убрал бумаги в папку и встал.

— Теперь пойдем, — сказал он. — Выдам тебе снаряжение.

Они вышли из кабинета, прошли по коридору, спустились на цокольный этаж. В коридоре, у лестницы, все так же мигала лампа — размеренно, как метроном, как сердце, как напоминание о том, что ничто не меняется. Антон остановился на секунду, глядя на нее.

«Запись номер пять. Лампа все еще мигает. Отец, возможно, видел ее тоже. Когда шел на свою последнюю командировку. Интересно, о чем он думал? Знал ли он, что не вернется?»

— Пыжиков! — голос Кузьмы Ефимовича донесся с лестницы. — Ты идешь?

— Иду, — сказал Антон.

Он бросил последний взгляд на лампу и пошел вниз.

На складе ему выдали хитон — серый, шерстяной, колючий. Сандалии — на размер больше, но Кузьма Ефимович сказал, что разносятся. Хламиду — темно-синюю, с пятном на плече. И амулет — янтарную бусину на кожаном шнурке. Бусина была теплой на ощупь и слегка пульсировала.

— Не снимай, — сказал Кузьма Ефимович. — Нигде. Никогда. Даже когда спишь.

— Я помню, — сказал Антон. — Отец говорил то же самое.

Кузьма Ефимович замер на секунду, держа в руках очередной хитон. Потом медленно положил его на стеллаж.

— Твой отец был хорошим человеком, — сказал он тихо. — И хорошим ученым. Он не должен был погибнуть. Но... — Он замолчал.

— Но? — Антон шагнул ближе. — Но что?

— Но это не мне тебе рассказывать. — Кузьма Ефимович повернулся к нему. — Возвращайся, Пыжиков. Сделай дело и возвращайся. А там — поговорим. Может быть.

Антон хотел надавить, но понял: не сейчас. Не так. Он взял сверток с одеждой и вышел.

В коридоре все так же мигала лампа. Антон шел мимо нее, и ему казалось, что он идет по кругу. Пять лет назад — студент. Сейчас — аспирант. Лампа та же. Деканат тот же. Кузьма Ефимович тот же.

И где-то там, в прошлом, которое было не просто историей, а реальностью, его ждала Македония. Филипп. Аристотель. Тайна, которая убила отца.

«Запись номер шесть. Командировка в Македонию. Возможно, это ловушка. Возможно, это шанс. В любом случае — назад дороги нет. Отец, я иду. Надеюсь, ты меня слышишь».

Антон вышел из института в сумерки. Октябрьский ветер гнал по асфальту желтые листья. Горели фонари. Студенты спешили к метро, кутаясь в куртки. Кто-то смеялся, кто-то ругался по телефону. Над входом в общагу висел плакат: «Научная конференция по квантовой хромодинамике. Приглашаются все желающие». Жизнь шла своим чередом.

Антон стоял на крыльце, сжимая в руках сверток с хитоном и сандалиями, и пытался осознать, что только что произошло. В понедельник — нет, во вторник — он должен отправиться в четвертый век до нашей эры. Встретиться с Аристотелем. Передать какой-то папирус. Отметиться у спившегося сотрудника Мамаева. И вернуться обратно. Ни во что не вмешиваться. Филиппа там быть не должно.

«Филиппа там быть не должно».

Эта фраза почему-то пугала его больше всего. Как будто Кузьма Ефимович не был уверен. Как будто царь мог вернуться раньше срока.

И еще — отец. Кузьма Ефимович знал. Знал и молчал. Но теперь у Антона была зацепка. Македония. Пелла. Точка перехода. Где-то там, в прошлом, скрывалась правда.

Он поежился и пошел к метро.

Всю дорогу до дома он думал о том, что надо бы купить путеводитель по Древней Греции. Или хотя бы скачать что-то на телефон. Хотя какой телефон — там же нет розеток.

Дома он развернул хитон, примерил его перед зеркалом и долго смеялся. Потом перестал смеяться. Потом вспомнил, что амулет надо беречь как зеницу ока, и повесил его на шею, под свитер. Бусина все еще была теплой.

Он лег спать, но долго не мог уснуть, глядя в потолок и слушая, как шумит ветер за окном. В голове крутилась одна и та же мысль: «Царя в городе быть не должно».

И еще одна, тише: «Отец, что с тобой случилось?»

Где-то в другом мире, в другом времени, за две тысячи триста лет до этой ночи, царь Филипп II Македонский, хромая и бранясь, возвращался в Пеллу. Визит в Фивы сорвался из-за плохих предзнаменований — жрецы нашли пятна на печени жертвенного барана. Филипп был зол, у него болела старая рана на бедре, и он предвкушал, как завтра утром примется за дела.

Он еще не знал, что именно завтра в его городе появятся двое чужаков из далекого будущего. Один — с папирусом для его бывшего наставника. Второй — с командой вернуться любой ценой.

И оба они не знали, что их судьбы уже переплелись с судьбой человека, который умер десять лет назад, но чья тень все еще висела над ними.

Но это уже совсем другая история.

Глава 2. Точка перехода

Понедельник прошел как в тумане. Антон честно попытался работать над диссертацией — открыл файл с третьей главой, уставился на графики кварк-глюонных флуктуаций, — но строчки плыли перед глазами, а мысли были далеко. В Македонии. В четвертом веке до нашей эры. В компании Аристотеля и неизвестного Мамаева.

Он все-таки скачал путеводитель по Древней Греции. Прочитал раздел про Пеллу. Узнал, что город был столицей Македонии, что там был царский дворец с мозаичными полами, что население составляло около десяти тысяч человек. Десять тысяч человек — и среди них он, аспирант-теоретик в колючем хитоне и сандалиях, которые он еще даже не успел разносить.

Вечером он достал выданное снаряжение и разложил на кровати. Хитон, хламида, сандалии, амулет. Все это выглядело бутафорией для студенческого спектакля. Антон снова примерил хитон перед зеркалом. На этот раз он не смеялся. Он попытался представить, как будет выглядеть в этой одежде на улицах древнего города. Получалось не очень.

— Ты куда-то собрался? — спросил сосед по общаге, Дима, заглядывая в комнату с кружкой чая.

— В командировку, — коротко ответил Антон.

— Куда?

— В Македонию.

— О, круто! — Дима присвистнул. — А где это? На Балканах? У них там сейчас неспокойно вроде...

— В четвертом веке до нашей эры, — добавил Антон.

Дима поперхнулся чаем, но, будучи аспирантом-физиком, быстро взял себя в руки.

— Хроносдвиг? Практика? — спросил он с завистью. — А меня не вызывали.

— Может, еще вызовут, — мрачно пообещал Антон.

Утром во вторник он стоял у служебного входа исторического факультета. Здание истфака было старше физического — постройка тридцатых годов, с колоннами и лепниной, которую уже лет двадцать не реставрировали. Служебный вход находился с торца, в неприметной двери, к которой вела обледенелая лестница. Антон поскользнулся на первой же ступеньке и чуть не уронил сверток с хитоном.