Командировка задним числом. Книга 1. Тени Аида
Ликей был не таким.
Это был комплекс зданий, окруженный невысокой каменной стеной, — скорее усадьба, чем школа. Главное здание, одноэтажное, с черепичной крышей и деревянным портиком, было построено из того же сырцового кирпича, что и дома в Пелле. Колонны портика были деревянные, оштукатуренные и расписанные под мрамор — но краска облупилась, и видно было дерево. Вокруг главного здания располагались постройки поменьше: что-то вроде общежития, кухня, баня, небольшой храм с алтарем. За стеной виднелся сад — ровные ряды олив, гранатовые деревья, какие-то грядки с травами. Дорожки между зданиями были посыпаны мелким гравием, который хрустел под сандалиями.
Пахло здесь не пылью и дымом, как в городе, а травами, маслом для светильников и сыростью от близкого ручья. Где-то журчала вода — видимо, источник, отведенный в каменный желоб. Антон услышал голоса: несколько юношей в коротких хитонах сидели в тени портика и что-то обсуждали. Один из них, заметив Антона, поднялся и пошел к нему.
— Χαίρε, ξένε, — сказал он. — Τί ζητείς;
Амулет на шее Антона запульсировал, и через мгновение слова стали понятны. «Здравствуй, чужеземец. Что ищешь?»
— Аристотеля, — ответил Антон. — У меня послание для него.
Юноша оглядел его с головы до ног — без враждебности, но с любопытством. Послания для Аристотеля были не редкостью: философ переписывался со множеством людей по всей Ойкумене. Но обычно послания привозили на мулах, в кожаных сумках, с охраной. Этот же чужеземец пришел пешком, в простом хитоне, и у него не было ни сумки, ни оружия.
— Откуда ты? — спросил юноша.
— Из Фессалии, — сказал Антон, следуя совету Мамаева.
Юноша кивнул. Фессалия была известна своими лошадьми и туповатыми жителями. С фессалийца спрос невелик.
— Иди за мной.
Они прошли через портик во внутренний двор. Здесь, в тени старого платана, стояло несколько скамей и большой деревянный стол, заваленный свитками и восковыми табличками. Вокруг стола было расставлено пять или шесть клине — невысоких каменных лож, покрытых овечьими шкурами. На одном из них, полулежа, с папирусом в руке, находился человек.
Антон сразу понял, что это Аристотель.
Он был не таким, как на бюстах. Бюсты, которые Антон видел в учебниках, изображали солидного мужа с окладистой бородой и спокойным, мудрым взглядом. Реальный Аристотель оказался худощавым, жилистым человеком лет пятидесяти, с короткой, аккуратно подстриженной бородой, в которой уже серебрилась седина. Одет он был в простой белый хитон — без вышивки, без украшений, только пояс из тонкой кожи. Сандалии его стояли рядом на земле, он был бос.
Но главное, что поразило Антона, — это глаза. Глаза у Аристотеля были не мудрые и спокойные, а быстрые, цепкие, перебегающие с предмета на предмет. Он не смотрел — он сканировал. Каждое движение, каждую деталь одежды, каждую складку на лице собеседника. Антон почувствовал себя под микроскопом.
И еще — он вспомнил отца.
«Запись номер одиннадцать. Аристотель. Живой. Отец цитировал его постоянно. "Аристотель сказал...", "Аристотель писал...". Я думал, что знаю этого человека. Но я знал только тень. А теперь передо мной оригинал. И он смотрит на меня так, будто уже что-то понял».
— Учитель, — сказал юноша, — этот человек из Фессалии принес тебе послание.
Аристотель отложил папирус и сел прямо.
— Из Фессалии? — переспросил он, и в его голосе Антону послышалось легкое сомнение. — Любопытно. Подойди.
Антон подошел. Он вдруг осознал, что не знает, как правильно приветствовать великого философа. Кланяться? Встать на колени? Пожать руку? Аристотель заметил его замешательство и усмехнулся — не обидно, а скорее по-отечески.
— Не нужно церемоний, — сказал он. — Здесь не дворец. Здесь Ликей. Мы тут ходим босиком и спорим до хрипоты. Если ты принес послание — давай его.
Антон достал папирус, свернутый в трубку и обернутый полиэтиленом. Полиэтилен он снял и сунул обратно под хламиду — показывать его было нельзя, пункт 2 инструкции. Папирус он протянул Аристотелю.
Философ взял свиток. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, без чернильных пятен — быстро развязали шнурок. Он развернул папирус и начал читать.
Несколько секунд он читал молча. Антон ждал взрыва — такого, как описывал Мамаев: крики, беготня, требования писать ответ. Но взрыва не последовало. Брови Аристотеля сдвинулись, губы сжались в тонкую линию. Он дочитал до конца, аккуратно свернул папирус и положил его на стол. Потом снял сандалии, которые стояли рядом, и начал их надевать — медленно, тщательно, как будто собирался куда-то идти.
— Твой начальник, — сказал он тихо, — прислал тебя с этим?
Антон моргнул.
— Да, учитель.
— Он что, считает, что у меня нет других дел, кроме как спорить с покойником?
В голосе Аристотеля звучала не ярость — усталая ирония. Антон открыл рот, но не нашелся что сказать.
— Платон умер пять лет назад, — продолжал философ. — Я был на его похоронах. Я стоял у его ложа и держал его за руку, когда он испускал последний вздох. А теперь мне присылают рецензию от его имени. Свежую. С аргументами, которых он никогда не приводил. — Он поднял глаза на Антона. — Как будто я мальчишка, которого можно отвлечь игрушкой. Как будто я не понимаю, что это подделка.
Антон молчал. Его сердце колотилось. Кузьма Ефимович говорил, что папирус — от Платона. Но Аристотель раскусил обман с первого взгляда.
— Ты знал? — спросил философ.
— Нет, — честно сказал Антон. — Мне сказали: передать папирус. Я не читал.
— Не читал. — Аристотель покачал головой. — Ты похож на другого человека, который приходил сюда десять лет назад. Он тоже не читал. Но он, по крайней мере, догадывался. — Философ прищурился. — Как твое имя?
— Антон. Антон Пыжиков.
Аристотель замер. Его рука, поправлявшая сандалию, остановилась на полпути.
— Пыжиков, — повторил он. — Виктор Пыжиков. Твой отец?
У Антона перехватило дыхание.
— Да.
— Я так и подумал. — Аристотель закончил завязывать сандалию и встал. — У тебя его глаза. И его манера стоять — как будто ждешь удара, но не хочешь показывать, что боишься.
— Вы знали его?
— Знал. — Аристотель отошел к столу и налил себе воды из глиняного кувшина. — Он был здесь три дня. Говорил со мной о многом. О будущем, которого вы боитесь. О прошлом, которое мы теряем. О царе Филиппе. — Он сделал глоток. — А потом ушел — и не вернулся. Я слышал, его нашли в горах.
— Его убили, — сказал Антон. — Ему сломали пальцы.
Аристотель поставил чашу на стол. Его лицо стало жестким.
— Я знаю, — сказал он. — И я знаю, что царь не приказывал. Царь был в ярости, когда узнал. Он уважал твоего отца. А Филипп редко кого уважает.
— Кто тогда?
— Этого я не знаю. — Аристотель подошел ближе. — Но я знаю, что твой отец искал кого-то. Он говорил: «Есть человек в институте. Он хочет, чтобы Филипп победил. Он использует нас всех». — Философ помолчал. — Твой отец был близок к тому, чтобы узнать имя. Возможно, поэтому его убили.
Антон стоял, не в силах пошевелиться. Все, что говорил Аристотель, совпадало с тем, что он прочитал в письме отца. Значит, это правда. Значит, отец действительно был на пороге разгадки — и кто-то заставил его замолчать.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он.
— Потому что ты — его сын. — Аристотель посмотрел на Антона долгим взглядом. — И потому, что я устал. Устал от людей, которые приходят и уходят, не задерживаясь. Устал от папирусов, которые ничего не значат. Устал от того, что меня держат здесь, как ручного зверька, и думают, что я не замечаю. — Он положил руку на плечо Антону. — Ты хочешь узнать правду? Оставайся. Помоги мне понять, что здесь происходит. А я помогу тебе.
— Как?
— Я знаю людей, с которыми говорил твой отец. Кратера. Пармениона. Даже царицу Олимпиаду. Если кто-то знает, кто за этим стоит, — они знают.
— Но царь... Мамаев сказал: если Филипп узнает, что я здесь...
— Филипп уже знает. — Аристотель усмехнулся. — У него везде глаза. Если ты еще жив, значит, он позволил тебе жить. А это значит, что ты ему зачем-то нужен.
Антон сглотнул. Он не знал, что пугало его больше: то, что Филипп знает о нем, или то, что он, возможно, нужен царю.
— Я останусь, — сказал он. — Но у меня есть поручение. Я должен передать папирус и вернуться.
— Папирус ты передал. — Аристотель взял со стола свиток и развернул его еще раз. — Хотя это не Платон, здесь есть интересные мысли. Кто-то потрудился. Я напишу ответ — не Платону, а тому, кто это сочинил. Возможно, он поймет, что я не так глуп, как ему хотелось бы.
Он повернулся к ученикам.
— Каллисфен! Принеси папирус и чернила. Мы будем писать.
Потом снова посмотрел на Антона.
— Ты пока отдохни, Антонос. И не пытайся сбежать. Мои ученики все равно тебя найдут. У них хорошая память на лица. А вечером мы поговорим. О твоем отце. О твоем мире. О том, что здесь происходит.
Антон сел на скамью под платаном. Его сердце колотилось. Кратер. Парменион. Олимпиада. Отец был здесь, среди этих людей. Он дышал этим воздухом, ходил по этому двору, говорил с этим философом. И он был на пороге разгадки.
«Запись номер тринадцать. Аристотель знал отца. Отец искал человека в институте, который хочет, чтобы Филипп победил. Он был близок. И его убили. Теперь я здесь. И я узнаю. Чего бы это ни стоило».
Он закрыл глаза. Вокруг шумели ученики, скрипели стилосы по воску, кричали воробьи. Пахло кипарисом, пылью и старым папирусом. Где-то в этом городе, во дворце на акрополе, сидел человек, который, возможно, знал правду. И Антон должен был встретиться с ним лицом к лицу.
Где-то в Пелле, во дворце на акрополе, писчик Гермипп, дрожа от страха, докладывал царю Филиппу о том, что в городе снова появились «прикомандированные чужеземцы».
Где-то в гончарной мастерской Мамаев сидел над пустым кувшином и смотрел на свой командировочный лист с пустой графой «убытие».
А где-то далеко-далеко, в подвале исторического факультета, Кузьма Ефимович перебирал папки и мурлыкал себе под нос старый советский марш. Он знал, что делает. Он всегда знал.
Часть вторая: ХОЗЯЙСТВО ЦАРЯ
Глава 5. Плохое настроение Филиппа
Царь Филипп II Македонский проснулся в дурном настроении.
Это не было чем-то необычным. Его характер, закаленный в битвах, осадах и дворцовых интригах, редко располагал к благодушию. Но сегодня все было хуже обычного. Старая рана на бедре — память о кабане, убитом десять лет назад в горах Линкестиды, — ныла так, будто зверь только вчера вспорол ему плоть клыком. Филипп знал, что это значит: погода меняется. С гор дул Вардар, неся с собой холод и сырость, и бедро чувствовало приближение зимы раньше, чем любой оракул.
Он сел на ложе, свесив ноги на каменный пол, покрытый шкурой линкестийского медведя. Медведь был старый, шкура потертая, с проплешинами, но Филипп не позволял ее менять. Он убил этого медведя в первый год своего царствования, когда Македония была слабой, раздробленной, окруженной врагами. Тогда он еще мог ходить без хромоты. Тогда у него было два глаза.
Сейчас, двадцать три года спустя, Македония была сильнейшим царством Эллады. Враги боялись ее, союзники заискивали. Но глаз не вернешь, и бедро не вылечишь, и каждое утро начинается с одного и того же: с глухой, ноющей боли и с мысли о том, что тело, некогда бывшее совершенным орудием войны, постепенно превращается в развалину.
— Вина! — крикнул он.
Слуги засуетились. Мальчик-фригиец, любимый раб-виночерпий, которого Филипп купил три года назад на рынке в Амфиполе, подбежал с серебряным кубком. Вино было разбавлено — одну часть воды на две части вина, как предписывали врачи. Филипп выпил залпом, поморщился и швырнул кубок обратно. Мальчик поймал его на лету — привык.
— Холодное, — проворчал царь. — И кислое. В прошлом году вино было лучше.
— В прошлом году был хороший урожай, басилевс, — осмелился заметить слуга.
— А в этом году плохой, потому что боги гневаются? Или потому что мой виноградарь — безрукий идиот?
Слуга благоразумно промолчал.
Филипп встал, морщась от боли в бедре. Он был невысок ростом, но кряжист и широкоплеч. Годы и раны не согнули его, а только спрессовали — так спрессовывается уголь, превращаясь в алмаз. Его борода, некогда рыжая, теперь была почти седой, но волосы на голове оставались густыми. Он носил их коротко, по-военному. Одевался он просто, без царской роскоши: шерстяной хитон, кожаный пояс с бронзовой пряжкой, высокие сапоги-эндромиды на меху. Единственным признаком царского достоинства была массивная золотая цепь на шее — подарок афинского посольства, — да перстень с печатью на правой руке.
Он подошел к окну — вернее, к бойнице, прорезанной в толстой стене дворца. Отсюда был виден внутренний двор: конюшни, казармы, тренировочная площадка, где уже звенели мечи. Его воины упражнялись даже в такую рань. Это было правильно. Македонская фаланга была лучшей в мире не потому, что македоняне рождались воинами, а потому, что они тренировались каждый день, независимо от погоды, настроения и воли богов.
Филипп смотрел на тренировку и думал о Фивах.
Поездка сорвалась из-за дурацких предзнаменований. Жрецы зарезали барана, осмотрели печень — и нашли пятна. «Дурной знак, басилевс. Поездку нужно отложить». Филипп не верил в предзнаменования так, как верили простолюдины, — он слишком хорошо знал, что жрецам можно заплатить, а печень можно подпортить. Но армия верила. И советники верили. И он вынужден был подчиниться — не богам, а политической необходимости. Ничто так не подрывает боевой дух, как слухи о том, что царь пренебрег волей Зевса.
Теперь он сидел в Пелле, когда должен был быть в Фивах. И это злило его больше, чем боль в бедре.
— Гермиппа! — рявкнул он. — Позвать Гермиппа!
Писчик Гермипп явился через десять минут, и выглядел он так, будто его всю дорогу били палками. Маленький, лысеющий, с нервным тиком в левом глазу и пальцами, вечно испачканными чернилами, он больше напоминал мышь, чем человека. Его должность называлась «эпистат над ксенами и дорами» — надзиратель за чужеземцами и дарами, — но на деле он был кем-то вроде завхоза по работе с «прикомандированными». С теми самыми странными людьми, которые время от времени появлялись в Македонии неизвестно откуда, несли какую-то чушь про «командировки» и «отметки», и оставляли после себя горы непонятного барахла.
Гермипп боялся Филиппа до дрожи в коленях. Он боялся его гнева, его голоса, его единственного глаза, который, казалось, видел насквозь. Но еще больше он боялся запутаться в бумагах. А бумаг становилось все больше.
— Докладывай, — сказал Филипп, не оборачиваясь. Он все еще стоял у окна, наблюдая за тренировкой.
— Басилевс... — начал Гермипп, и его голос предательски дрогнул. — Я составил реестр, как ты велел. Прибывшие за последний год. Их... их много.
— Что значит «много»? — Филипп повернулся. — Десять? Двадцать?
— За год — семнадцать, — сказал Гермипп, сверяясь с восковой табличкой, которую он сжимал в руке. — Но если считать с того, первого... с того, который назвался Мамаевым... всего выходит около сорока.
— Сорок? — переспросил Филипп. — В моем городе побывало сорок чужеземцев из Аида, и ты молчал?
— Я не молчал, басилевс! — взмолился Гермипп. — Я подавал доклады! Но мне сказали — «ждать распоряжения». А распоряжения не было. И я ждал.
Филипп подошел к писчику вплотную. Гермипп был на голову ниже царя и сейчас съежился так, что казался еще меньше. От Филиппа пахло вином и звериной шкурой — тяжелый, мужской запах, который перебивал даже запах чернил.
— Ты ждал, — медленно произнес царь. — Ты ждал, пока чужаки из другого мира бродят по моему городу, пьют мое вино, трахают моих шлюх и оставляют после себя непонятное барахло. Ты ждал, пока они шлют донесения своим хозяевам — кому? Персам? Афинянам? Демонам преисподней? — и ты ничего не делал.
— Я... я не знал, что делать, басилевс! — взвыл Гермипп. — Комнаты засланных подарков переполнены! Я не знаю, куда складывать! Циркуляры, которые они приносят, написаны на неведомом диалекте! Я не могу их даже прочитать! А вчера этот... который называет себя Мамаевым... он прислал мне табличку с требованием «продлить регистрацию»! Что такое регистрация, басилевс? Я не знаю такого слова!
— Мамаев, — проговорил Филипп. — Это тот пьяница, что живет у гончара?
— Он самый, басилевс. Он уже год здесь. И он не платит пошлину. И он говорит дерзости. И от него пахнет, как из винной бочки.
Филипп задумался. Он помнил Мамаева. Прошлой весной, когда царь еще не утратил терпения в отношении «прикомандированных», он лично допрашивал этого человека. Мамаев лепетал что-то про науку, про изучение истории, про то, что он «не вмешивается». Филипп тогда был в хорошем настроении и отпустил его — просто потому, что пьяный историк не казался опасным. Но теперь...
— Ладно, — сказал он. — С этим я разберусь позже. А сейчас покажи мне подарки.
Гермипп побледнел.
— Басилевс, я не советую... Там... там беспорядок. И запах. И вообще...
— Покажи, — повторил Филипп таким тоном, что писчик перестал спорить.
Комнаты засланных подарков располагались в бывшем андроне — пиршественном зале, который перестали использовать после того, как построили новый, более просторный. Старый андрон был мрачным помещением без окон, с единственной дверью и каменными ложами вдоль стен. Сейчас эти ложа были завалены барахлом.
Филипп вошел и замер. Даже его, человека, видевшего разграбленные города и поля после битв, это зрелище впечатлило.
Чего здесь только не было.
Стопки каких-то книг в твердых обложках — не свитков, а именно книг, сшитых из бумажных листов. Их принесли трое «прикомандированных» в прошлом году и сказали, что это «методички по технике безопасности». Гермипп, не зная, что с ними делать, сложил в угол, и теперь они гнили от сырости. Рядом валялись коробки с непонятными предметами: стеклянные колбы, металлические трубки, мотки проводов, какие-то пластинки с блестящими дорожками. Пачка шариковых ручек, которые никто не умел использовать. Сломанный примус, воняющий керосином. Пластиковый скелет для анатомического театра, который пугал рабов до икоты. Моток изоленты. Резиновые перчатки. Консервная банка с надписью «Тушенка. ГОСТ. 1987», которую Гермипп считал священным сосудом и не позволял трогать.
На отдельном ложе, как на алтаре, лежали часы. Их было много — штук двадцать, разных размеров и форм. Механические, электронные, кварцевые. Одни тикали. Другие молчали, у них сели батарейки. Третьи показывали время, которое Гермипп не мог расшифровать. Циферблаты с римскими цифрами, с арабскими, со стрелками и без. Один хронометр, водонепроницаемый, до сих пор работал и каждые полчаса издавал мелодичный писк, от которого у Гермиппа начинался нервный тик.
Филипп подошел к ложу с часами. Он взял одни — маленькие, на пластиковом ремешке, с цифрами, которые светились тусклым оранжевым светом. Он нажал какую-то кнопку — и часы запищали. Филипп от неожиданности чуть не выронил их.
— Что это? — спросил он.
— Никто не знает, басилевс, — пролепетал Гермипп. — Мы думали — это магия. Но жрецы сказали, что магией здесь не пахнет. Тогда мы подумали — это живое. Но оно не ест, не пьет и не размножается. Тогда...
— Довольно, — оборвал его Филипп.
Он смотрел на часы, и его единственный глаз сузился. Маленькая вещь. Легкая. Светится без огня. Пищит, как живая. Не золото, не серебро, не бронза. Материал, которого он никогда не видел.
— Опять дали какую-то поломанную игрушку, — проговорил он сквозь зубы. — Они думают, что я дикарь. Что я буду радоваться блестящей безделушке, как ребенок. Они присылают мне сломанные механизмы, дрянные книги и вонючие мази. Они смеются надо мной.
Он сжал часы в кулаке. Пластик хрустнул, экран погас. Филипп швырнул обломки в угол.
— Кто еще знает об этих комнатах? — спросил он.
— Только я, басилевс. И рабы, которые переносили вещи. Но они немые.
— Хорошо. — Филипп прошелся по залу, пиная коробки и тюки. — Значит, так. Всех «прикомандированных», которые сейчас в городе, — переписать. Поименно. Где живут, с кем говорят, что носят. Мне нужен полный список.
— Список... — Гермипп судорожно кивнул, делая пометку на восковой табличке. — Будет сделано, басилевс.
— И найди мне того, кто принес эти, — Филипп кивнул на обломки часов. — Я хочу с ним поговорить. Лично.
— Того, кто принес эти часы... — Гермипп забормотал, роясь в памяти. — Это было... это было весной. Маленький человек, лысый, говорил с акцентом. Назвался Глебосом из Фасалиды. Он принес несколько таких штук и предлагал купить за золото. Но я не купил, и он ушел. Кажется, он до сих пор в городе.
— Найди его.
В этот момент в дверях андрона появился человек. Высокий, широкоплечий, с изрубленным шрамами лицом, которое не выражало никаких эмоций. Это был Кратер, правая рука царя. Он вошел без доклада — ему это позволялось.
— Басилевс, — сказал он. — Прибыл гонец от Аристотеля. Стагирит просит аудиенции. Говорит, у него важные новости о чужеземцах.
Филипп обернулся к Кратеру, и в его глазах вспыхнул интерес.
— Аристотель? — переспросил он. — Сам пришел? Интересно. Обычно он не выходит из своего Ликея без крайней нужды.
— Он говорит, что к нему явился новый чужеземец. Молодой, из Фессалии — так он утверждает. Но Аристотель говорит, что это ложь.
Филипп медленно улыбнулся. Это была недобрая улыбка — улыбка охотника, который почуял дичь.
— Молодой, — сказал он. — Значит, их уже двое в городе. Мамаев и этот... новенький. — Он повернулся к Кратеру. — Пусть Аристотель войдет. А ты, — кивок Гермиппу, — пока свободен. Но списки мне нужны к завтрашнему утру. И найди Глебоса. Если не найдешь — пеняй на себя.
Гермипп поклонился так низко, что чуть не упал, и попятился к выходу. У двери он споткнулся о коробку с батарейками, едва не растянулся на полу и выскочил наружу, как мышь, за которой захлопнулась ловушка.
Филипп проводил его взглядом и повернулся к Кратеру.
— Ну что ж, — сказал он. — Посмотрим, что скажет старый философ. Если чужаки действительно затевают что-то серьезное... — Он не договорил, но Кратер понял без слов.
Кратер был единственным человеком в Македонии, которому не нужно было ничего объяснять. Они прошли вместе двадцать три года — с того самого дня, когда двадцатитрехлетний Филипп, только что взошедший на шатающийся трон, собрал вокруг себя горстку верных людей и начал строить армию. Кратер был среди них. Он видел, как Филипп терял глаз под Мефоной. Он нес его на щите, когда кабан разорвал ему бедро. Он знал царя лучше, чем кто-либо — возможно, лучше, чем сам Филипп знал себя.
— Ты думаешь, они опасны? — спросил Кратер.
— Я думаю, что они непонятны, — ответил Филипп. — А непонятное всегда опасно. Но мы разберемся. — Он хлопнул Кратера по плечу. — Пойдем. Аристотель ждет.
В тронном зале горели факелы. Их свет плясал на мозаичном полу, изображавшем охоту на льва, — искусная работа, привезенная мастерами из Сиракуз. Филипп сел в кресло с высокой спинкой — не на трон, он редко использовал трон, предпочитая обычное кресло, — и жестом пригласил Аристотеля войти.
Философ вошел быстрым шагом, и Филипп сразу заметил, что старик возбужден. Обычно Аристотель держался с достоинством, говорил медленно, взвешивая каждое слово. Сейчас он почти бежал, и глаза его горели — не гневом, а тем самым огнем, который Филипп помнил с тех времен, когда Аристотель еще жил при дворе и учил юного Александра.
— Басилевс! — начал он без обычных приветствий. — У меня важные новости.
— О чужеземцах, — сказал Филипп. — Я уже слышал. Кратер доложил.
— Да! — Аристотель остановился перед царем, пытаясь отдышаться. — Сегодня ко мне явился человек. Молодой, лет двадцати пяти. Назвался Антоносом из Фессалии. Но он не из Фессалии. Он говорит с акцентом, который я никогда не слышал. Его амулет — такой же, как у того пьяницы, Мамаева. И он принес мне послание.