Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

Через десять минут они уже чокались пластиковыми крышечками, бабка уступила — не пропадать же добру и пили за здоровье птицы, которая эти яйца снесла, и за стабильность белка в каждом яйце в отдельности.

— Курица — это ведь, по сути, женщина в перьях! — философски изрек Гаврил после третьего тоста. — Тоже хочет есть, пить, и чтобы её уважали.

Бабка крякнула, хлебнула самодельного «растирания» и покачала головой:

— Ты, сынок, с такими сравнениями — давай не… Прошу вас придерживаться фактов. Ваше утверждение действительности не соответствует – только одним словом. У меня, знаешь ли, внук — кандидат наук по птицеводству. Он тебе такое про куриц расскажет — мама не горюй. Одна надежда: без ста граммов не разобраться. Но мы, кажется, уже разобрались? — она оценивающе глянула на почти пустую фляжку Гаврилы.

— Так точно, — отрапортовал Гаврил. — Разобрались и протрезвели. До следующей остановки.

Бабка подумала и выудила из своей корзины помимо яиц еще и бутерброд с салом. «Пей и катись дальше, путешественник», — сказала она, укладывая это все кратко, емко и в одно слово. Гаврил покатился.

Следом было купе номер шесть, где ехали шахтеры. Они занимали две нижние полки и все пространство столика. В центре стола возвышалась пятилитровая канистра с жидкостью янтарного цвета. От нее пахло так, что у Гаврилы заслезились глаза на расстоянии двух метров. Не от горечи — от уважения.

— Присаживайся, проходимец, — сказал главный шахтер, мужик с лицом, изрезанным угольной пылью и жизненным опытом. — Слышали, ты великих людей учил. Может, и нас чему научишь? Как под землей самогон гнать, чтобы начальство не спалило?

— Легко, — сел Гаврил, чувствуя, что вот оно — его звездный час. — Но сначала — информация к размышлению. Ваша канистра откуда? У дальней тещи взяли?

— Точно, — удивились шахтеры. — А ты откуда знаешь? Колдун?

— Не колдун, — скромно улыбнулся Гаврил. — Практик. У тещи всегда самогон, который она «настаивает для компрессов». И если он пропадает, то пропадает тихо, ночью, и без свидетелей. И мы у нее не крали, — он поднял указательный палец, — мы родню поддержали. Чтобы не застаивалось хорошее дело. Чтобы циркуляция в масштабах семьи.

Шахтеры грохнули смехом и налили Гавриле полную кружку. Гаврил выпил, крякнул и рассказал им историю о том, как помогал Циолковскому рассчитывать траекторию ракеты, сидя на заборе и жуя подсолнечные семечки. «Константин Эдуардович, говорю, а вы не думали, что ракета — это как бутылка с газировкой? Откроешь — и полетела. Только там вместо газа — керосин, и пробку не закрутишь обратно». Циолковский, по словам Гаврилы, тогда аж прослезился и записал все в тетрадку. А потом полетели. Не сразу, конечно. Гаврил не спорил с людьми, у которых кулак шире его головы, а с шахтерами спорить не хотелось — их кулаки были шире всей его тушки целиком. Тем более под такой замечательный самогон.

Каждые сорок минут, как по расписанию, Гаврил Захарович заглядывал в свое купе — «в гнездо», как он его называл. Проверял, на месте ли Лиля Васильевна. Она была на месте. Но садиться рядом не спешил. Он заглядывал, радостно докладывал: «Васильевна, я здесь! Я просто культурно знакомлюсь с пассажирами. Расширяю кругозор. И тебе потом расскажу, какие люди ездят! Есть даже один генерал. Очень патриотичный. И бабка с яйцами — у нее внук — кандидат наук по птицеводству! Представляешь?». И исчезал, пока Лиля не успела схватить его за воротник.

Лиля Васильевна периодически металась по вагону с лицом организатора панихиды, который забыл, где закопал покойника. Она проверяла каждый угол, заглядывала под каждую полку, спрашивала у проводницы та лишь разводила руками — Гаврил был неуловим, заглядывала даже в туалеты и однажды случайно открыла дверь в тамбур, где какой-то гражданин мирно спал, обняв ведро. «Это не мой», — вздохнула Лиля и пошла дальше. Она пыталась вспомнить, зачем вообще двадцать лет назад вышла замуж за этого… этого… «энциклопедию на спирту», как она его про себя называла. Они с Гаврил Захаровичем разминулись в коридоре, как два сосуда: она — с кипящей яростью, он — с булькающим энтузиазмом, и ни один не уступил дорогу.

В купе номер десять, куда Гаврил заглянул «на огонек», угощали ликером «Вишня на коньяке», купленным с рук у бойкой бабушки прямо на перроне перед отправлением. Ликер был сладким, как жизнь после премии, и тягучим, как решение собрать вещи в отпуск.

— За веру, надежду, любовь! — провозгласил тост жизнерадостный попутчик с усами а-ля Будённый.

— За Васильевну! — немедленно подхватил Гаврил, потому что это было безопасно и всегда уместно, даже если она этого не слышит.

— А кто такая Васильевна? — поинтересовалась дама в цветастом платке.

— Моя боевая подруга, — с гордостью ответил Гаврил. — Она у меня, знаете, как таран. Прямая, сильная и если бьет, то наверняка. Но зато, — он добавил шёпотом, — с ней не пропадешь. И шпроты у нее волшебные — из воздуха появляются. Я до сих пор не понимаю, как. Наверное, кандидатскую по логистике защитила, а мне не сказала.

В купе номер двенадцать мужик по кличке Плотник, хотя плотником он не был, он был токарем, но кличка прилипла еще в армии из-за привычки плотно завтракать, рассказывал про баню, в которой можно было гнать самогон просто из воздуха.

— Пар, — вещал Плотник, — как слеза из рюмки. Только что он был на потолке, а через минуту — уже в тебе. Так и самогон. Молекулы, они везде. Главное — уметь их уловить. И холодильник из снега с крыши соорудить.

— Давайте проверим вашу теорию, — немедленно откликнулся Гаврил Захарович и принял участие в проверке дважды. И даже трижды, но третий раз они делали вид, что проверяют систему охлаждения снежком из холодильника, который Плотник принес в шапке с вагон-ресторана.

Их бурное научное заседание прервал мужик из соседнего вагона, который влетел без стука с дикими глазами:

— Нет ли у кого коньяка? Человеку плохо!

Плотник, недолго думая, вложил в руки мужика початую бутылку коньяка, которую берег для особого тоста. Мужик тут же откупорил ее, запрокинул голову и — жадными глотками — ополовинил.

— Эй! — возмутился Плотник. — Это же для сердечника! Капли!

— Что-что? Какого еще сердечника? — мужик вытер губы и икнул. — Это вы, может быть, железные люди, а мне всегда не по себе, когда вижу без меня пьющих. А коньяк — он полезный. Он, — мужик подумал и вернул пустую бутылку, — он как завод в СССР: плохого не делает, а от хорошего всё равно не убережешь.

Гаврил восхищенно покачал головой. Такой логике позавидовал бы сам Сократ, если бы Сократ пил коньяк. Но Сократ пил цикуту, поэтому его логика была другой. Менее оптимистичной.

В какой-то момент, когда поезд особенно сильно качнуло на стрелке, Гаврил Захарович понял, что его вестибулярный аппарат подал заявление об увольнении. Ему срочно понадобился свежий воздух. Он пошел в тамбур. Открыл окно. Подышал. Потом присел на корточки, потому что ноги вдруг стали ватными — скорее всего, от усталости. А потом… отключился. То есть не просто уснул. Он сложился, как дорожный шезлонг, прямо у стенки тамбура, в обнимку с какой-то чужой хозяйственной сумкой, в ней, к счастью, оказались сушки и пара бутылок пива — подарок судьбы. Проводник случайно обнаружил его по запаху — смесь коньяка, ликера, шахтерского самогона и «растирания» — и по ровному, умиротворенному вздоху.

— Это шестой сегодня, — устало сказал проводник в рацию. — Похож на профессора. В усах — огурец. Да, наверное, тот самый, про которого жена уже третий круг поисков наматывает.

Пассажиры, шедшие в туалет, осторожно перешагивали через Гаврилу, как через открытый колодец с характером. Один даже придержал дверь, чтобы та не прищемила спящему гению руки.

Лиля Васильевна нашла его после четвертого круга поисков, когда обошла уже все купе, включая багажное, и начала подозревать, что муж материализовался в другом измерении, чтобы продолжить банкет там. Она прошла в тамбур, увидела это живописное тело, лежащее в позе «зародыш с чувством собственного достоинства», и замерла. С лицом каменным, как перрон в Омске в феврале, и с дыханием тяжелым, как его чемодан, полный «дипломатического алкоголя», она склонилась над супругом.

— Ну и кто тут у нас снова «просто пошёл воды попить»? — спросила она риторически.

Гаврил, не открывая глаз, вздрогнул всем телом и что-то промычал про «голубой вагон, бегущий вдаль», и чтобы «кто-то завязал с содой».

С ловкостью, которой позавидовал бы Иван Сергеевич Ярыгин — двукратный олимпийский чемпион по вольной борьбе, чемпион мира и Европы — Лиля Васильевна подхватила мужа под мышки. Обхватила, крякнула, подняла. Гаврил был не из легких — в нем было много правды, много юмора и литров пять «дипломатического добра», часть из которых, впрочем, уже перекочевала в мочевой пузырь. Она протащила его через весь вагон, не обращая внимания на любопытные взгляды, сгрузила у своей полки и — методично, сноровисто, без лишних движений — водрузила на верхнюю полку. Поправила одеяло. Подоткнула простыню. Заботливо повернула голову набок, чтобы не захлебнулся слюной или внезапным откровением. И только потом села на свою полку, вытащила спицы и начала вязать.

Она вязала горло для нового свитера. Серого, плотного, такого же непробиваемого, как ее характер. Спицы стучали в такт колесам.