Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински
Бормотухин и Запойный скромно крякнули, слегка пошатываясь на месте, как мачты в шторм. «Держитесь, гражданка, – произнёс Бормотухин, передавая Лиле Васильевне её мужа, как чемодан без ручки, но с явной течью и подозрительным запахом. – Ваш супруг… культурно отдыхал. Очень… содержательный собеседник. Рассказывал… про космос… про медведей гризли… и про то, что глухарь ваш — тайный масон». Запойный одобрительно кивнул, добавив хрипло: «Пацан реально в теме. Про тёщу анекдот – просто огонь, обзавидоваться!». И протянул Лиле смятый магнит «Я РЖД». «На, гражданка. Сувенирчик. От нас. На долгую память.»
Лиля Васильевна, инстинктивно схватив Гаврилу за шиворот, чтобы он не уплыл по перрону вниз головой в поисках новых «архитектурных красот», а глухаря — под другую мышку, посмотрела на своих невольных «спасителей». В её глазах читалась бездна усталости, но и крошечная, нелепая искорка… немой благодарности? Они же не обобрали его до нитки, хотя кошелёк-то давно у неё, не бросили в грязной луже, а притащили, как потерянный, но ценный багаж, куда надо. Пусть и в состоянии «горизонталь».
«Спасибо, – выдавила она, чувствуя, как это слово режет ей горло, как осколки битого стекла. – Большое… человеческое спасибо.» Она подумала добавить «идите к черту, пока целы», но сдержалась. Моральные силы были на исходе, а поезд ждать не будет.
«Не за что, – махнул рукой Бормотухин, уже оглядываясь в поисках новых приключений или просто свободной скамейки. – Бывай, Гаврила Захарович! И чучелу вашему… привет передавай! Скажи, мол, от Бормотухина и Запойного — респект!» Двое «эстетов» растворились в вокзальной толчее, вероятно, направляясь к следующей точке для «культурного обмена» или просто к уединённому углу, чтобы переварить услышанное про космос, медведей и тёщин борщ.
Лиля Васильевна взглянула на Гаврилу. Он уже начал мягко сползать вниз, как медуза на солнце, тихо подключившись к сети «сон стоя». Он слегка похрапывал и улыбался каким-то своим, очень пьяным и, наверное, счастливым снам, где он летал с Гагариным вокруг Луны и бил медведей мокрой тряпкой по носу. Поезд, о чудо, стоял у перрона, готовый к отправлению. Она вздохнула, взвалив его руку себе на закалённые плечи с мастерством циркового силача, глухаря пристроила на чемодан, и потащила всю эту инсталляцию к вагону. Ярость куда-то ушла, оставив после себя пустыню усталости и привычную, горькую покорность судьбе. Мысли текли вяло: «Ну хоть до поезда донесу. А там… там он проспится. Или не проспится. Всю долгую дорогу. Главное, что едет. Со мной. И с этим идиотским глухарём. А не с теми… эстетами из закоулка.»
Лиля Васильевна, основываясь на блестящем опыте с вокзальной тележкой, снова толкает свою импровизированную колесницу – привокзальную тележку. Гаврила Захарович, подскакивая на стыках плит, начинает тихонько, фальшиво подпевать «Эх, дороги… Пыль да туман, холода, тревоги да степной бурьян…». Его голова качается в такт, а кепка вот-вот слетит в грязь. Глухарь во главе тележки тоже «подпевает» — его клюв, приоткрытый в вечном таксидермическом крике, сейчас выглядит так, будто он орёт благим матом на верхней ноте. Лиля Васильевна уже не злится. Она – победитель. Она только что обошла бюрократическую систему с помощью природной смекалки, железной наглости и ста двадцати килограммов супружеского «долга». Доехав до нужного вагона, она так же ловко выгружает Гаврилу, как мешок отборной картошки перед посадкой. Глухаря сгружает с чемодана с той же бережностью, но и с тем же раздражением: «Сиди, пернатый, не высовывайся». «Вставай, родной, – говорит она с лёгкой, язвительной нежностью, поднимая мужа. – Приехали. А тележку… оставим следующим пассажирам.» Она бросает прощальный, почти благодарный взгляд на блестящую, скрипучую помощницу. Кто знает, сколько ещё пьяных Гаврил, отчаянных Лиль и дурацких чучел она вывезет сегодня? Ведь вокзальная история, как колесо, вечно повторяется. А Лиля Васильевна, взвалив на себя саркофаги, чучело глухаря — это громоздкое, нелепое, но уже почти родное недоразумение — и под руку с оживающим, но всё ещё шатким Гаврилой, устремляется к своему купе. Ей ещё предстоит закинуть его на верхнюю полку и придумать, куда деть птицу, чтобы та не сверлила её всю ночь своим стеклянным, осуждающим взглядом.
Когда поезд наконец тронулся, увозя этот уникальный супружеский «набор» — уставшую до предела, но несломленную жену, её вечно пьяную, вечно теряющуюся половину и чучело глухаря с видом утомлённого жизнью сюрреалиста, — Лиля Васильевна глядела в заляпанное мухами и пылью окно на медленно уплывающий вокзал. Мысли её приобрели привычный саркастичный оттенок: «Красота… – подумала она с горечью. – Какая красота? Настоящая красота – это когда твой муж, хоть и в стельку пьяный, но всё-таки сидит в поезде. Рядом. Не заснул на улице под забором. Не ввязался в драку из-за последней банки пива с местными гопниками. Просто спит. И не надо его искать по вонючим, крысиным закоулкам. По крайней мере, сегодня. И даже глухарь этот дурацкий на месте. Не потерялся. Сидит, смотрит своими стекляшками, молчит».
Она посмотрела на Гаврилу, который мирно посапывал, положив голову ей на плечо, и слюна его медленно впитывалась в ткань её старого, верного пальто. Глухарь, пристроенный на соседней полке, взирал на эту сцену с осуждающим выражением.
«Завтра… – продолжила она мысленно, глядя на мелькающие за окном огоньки. – Завтра будет новый день. Новые «дрожжи», которые он обязательно найдёт, даже если мы поедем в самую глухую пустыню Сахара. Новые «эстеты», которые с восторгом оценят его байки про покорение Эвереста на санках завода «Красная звезда». Новая вокзальная эпопея. И глухарь опять будет сидеть на чемодане с видом главного свидетеля обвинения.»
Лиля Васильевна с выражением лица, будто ей поручили сопровождать ядерную боеголовку в рабочем состоянии и с живым характером, а в придачу выдали таксидермический талисман с IQ деревянной табуретки, — подумала, что надо было следить за Гаврилой Захаровичем повнимательнее, как за бурлящим котлом: вроде и варится сам по себе, но кто его знает — может и рвануть куда глаза глядят.
Она аккуратно поправила его сползающую, тяжёлую голову. «Ничего. Прорвёмся. Опять. Ибо так-себе альтернатива – искать мужа. А где я найду такого… уникального специалиста по медведям, космосу и тёщиным борщам?».
Глава 7. Пробуждение или где ночует дипломатический самогон
Поездная качка — штука коварная. Она баюкает не хуже старухи-няньки, которая знает тысячу и одну колыбельную и ни одной приличной. Вчерашний день ворвался в сознание Гаврила Захаровича стремительным десантом: там были и проводы, и сумки, и загадочное исчезновение одного из носков, и — самое главное — тот самый «наполнитель». Крепкий, домашний, настоящий. Вперемешку с нехитрой закуской из вчерашнего утра, он сработал лучше любого снотворного. Морфей, видимо, получил Гаврилу в свои владения с распиской: «Принято в бессознательно-блаженном состоянии от стука колес», а ангелочки на проплывающих мимо облаках дружно недоумевали: «Чего это усатый мужик так сладко сопит и булькает во сне? Не иначе, контрабанду во сне перегоняет».
Проснулся Гаврил Захарович не где-нибудь, а на верхней полке купе. И не просто проснулся, а обнаружил себя в условиях, достойных армейского смотра перед приездом самого министра обороны. Постель была застелена так идеально, что даже старый генерал, спавший по соседству с трофейной фляжкой, прослезился бы от умиления. Простыня натянута, как струна; одеяло — углом; простынь, судя по всему, кто-то ровнял пинцетом выправляя каждую складочку. В памяти тут же всплыла картина: Лиля Васильевна с уставшим лицом сапера, разминирующего бомбу, проводила тихую домашнюю спецоперацию под кодовым названием «Спящий красавец». Пока Гаврила путешествовал по стране грез и «наполнителю», она добыла у проводницы свежее белье, переодела супруга, подняла на верхотуру с силой, которой позавидовал бы штангист, и заботливо поправила подушку.
Ровно в 6 утра, по заведенному внутреннему хронометру. Будильник в голове Гаврил Захаровича сработал точнее швейцарских часов, несмотря на внушительный «наполнитель», поскольку был выработан годами супружеской жизни, где проспать завтрак — значит, выслушать лекцию о пользе раннего подъема до самого обеда. Потолок купе слегка покачивался. Вчерашний день вспоминался сквозь сварочное стекло: отдельные лица, чьи-то тосты, пластиковая крышечка вместо рюмки… но главное — он на месте! В поезде. Значит, план «Поездка» выполняется. Главное — не задумываться, как именно выполняются пункты этого плана, особенно те, что связаны с личным участием Гаврил Захаровича в их реализации. Главное — вектор движения верный, а суть — неважна.
Первая мысль проснувшегося эстета — инвентаризация ценных активов. Не «Где я?» поезд, это понятно, не «Что со мной?» вроде все конечности на месте, даже те, о которых забываешь до первой мозоли, а жесткий контроль над самым ценным грузом. Нет, не чемодан с дипломатической миссией. Лиля Васильевна! Быстренько сверив курс — нижняя полка — Гаврила убедился: груз 1 цел, невредим и даже мирно посапывает. «Значит, доставил в нужное место в нужное время», — подумал Гаврил Захарович с законной гордостью. — «Она у меня хрупкая, в трех соснах заблудится может. А тут чужой незнакомый город, эти вокзалы, переходы, железнодорожные пути… Ох и устал я вчера, вот меня и вырубило, как младенца. Но ничего, ради родного человека все тяготы — в радость». Можно переходить к грузу 2, ради которого, собственно, и затевалась вся эта логистическая эпопея: легендарный чемодан. А в нем… носки! В носках, литров восемь «крепкого самопального добра», бережно укутанных в шерстяные носочки для маскировки и сохранности температурного режима. Транспортировка столь ценного вещества объяснялась благородной целью: дар Свояку. Ведь едут же к людям, культурным, а не на лесную гульбу какую! Надо соблюдать приличия. Дипломатическая миссия, можно сказать.
Удостоверившись в сохранности «дипломатического алкоголя», чемодан на месте, замок не взломан, поверх «добра» аккуратно подоткнуты майки и трусы для конспирации, Гаврил Захарович почувствовал легкое томление в области пищевода. Нет, не голод. Зов предков. Зов тех самых, кто строил Братскую ГЭС и пил за нее стоя. Отказать себе в небольшой апробации было бы не просто неразумно, а преступно по отношению к качеству. Тем более, когда представился такой грандиозный шанс: Лиля Васильевна еще спала, и бдительный контроль временно отсутствовал. Гаврил Захарович тихо, как мышь на пенсии, спустился с верхней полки, достал из чемодана заветную банку, предусмотрительно припрятанную под ворохом газет «Аргументы и факты», и сделал контрольный глоток. Жидкость пошла теплая, мягкая, с легким привкусом укропа и теплой радости. Жизнь налаживалась.
Но тут, словно почуяв неладное своим шестым чувством, которое работало безотказнее любого радара, заворочалась Лиля Васильевна. Она села на полке, поправила сбившиеся волосы, и взгляд ее — ясный, как утренняя заря над тайгой — уперся в Гаврилу. Тот замер с банкой в руке, застыв в позе «Орел, пьющий из горного источника».
— А это что у нас, Гаврил, с утра пораньше? — спросила она голосом, от которого у особо чувствительных граждан начинала икаться родословная до седьмого колена.
— Контроль качества, Васильевна, — не моргнув глазом, ответил Гаврил. — Перед дальней дорогой всегда надо проверить, не испортился ли продукт в пути. Жара, тряска…
— Шесть утра, — уточнила Лиля, глянув на часы. — И на улице плюс двенадцать.
— А в чемодане — плюс двадцать пять, — парировал Гаврил Захарович, который уже освоился с ролью подсудимого и перешел в контратаку. — Микробы, знаешь ли, тоже путешествовать любят. Я ж Свояка берегу! От некачественного суррогата.
Лиля Васильевна поджала губы. Она знала своего мужа. Он мог выкрутиться из любого положения, даже если его застать в стельку пьяным в бассейне с крокодилами. «Я их дрессировал, они меня слушаются!» — была бы его версия. Поэтому она решила действовать иначе. Не спрашивать, а досматривать. Тщательнее, чем на вывоз киви из Новой Зеландии.
Она спустилась, молча отодвинула Гаврилу, открыла чемодан и начала ревизию. Первой на свет появилась плотная банка, завернутая в многолетнюю газету «Правда».
— Это что? — ткнула она пальцем.
— Огурцы! Соленые. Домашние! — отбарабанил Гаврил Захарович, уже наготове. — С той самой грядки, где ты в прошлом году полола и нашла мою заначку. Думаешь, я забыл? Я помню! Память у меня, знаешь, как у слона. Только слон забывает обиды, а я — нет. Я все помню.
— А это? — Лиля извлекла литровую банку подозрительно темного цвета, обернутую в полотенце.
— Варенье! — ни секунды не колебался Гаврил. — Малина. С той самой поляны, где тебя в позапрошлом году клещ укусил… Я специально для Свояка! Витамины. Иммунитет поднимать.
— А запах откуда такой? — Лиля Васильевна принюхалась. — Пахнет не малиной.
— Так малина перебродила чуток с дороги, с кем не бывает? — Гаврил развел руками. — Органический процесс. Натуральный продукт, он живой. Дышит. Квасится.
Лиля Васильевна вздохнула. Про «варенье» она знала все. И про «огурцы» тоже. Но главная цель — дипломатический самогон в носках — каким-то чудом осталась незамеченной. То ли газеты так удачно легли, то ли сам Гаврил Захарович, пятясь, создал отвлекающий маневр, но заветные бутылки остались в тени. Лиля Васильевна все же пропустила их. Или сделала вид, что не заметила. Гаврил Захарович знал: у нее нюх, как у трассировочной собаки, но выдержка — как у штатного психолога в Государственной Думе. Главное — не жевать чеснок в вагоне, не хрюкать и ни в коем случае не пытаться обсуждать политику с проводницей. Тогда, возможно, поездка пройдет без летальных исходов и скандалов, которые потом будут передавать из уст в уста как сагу о «семейной паре из пятого вагона».
После завтрака, который прошел на удивление мирно, Лиля Васильевна и Гаврил Захарович, плотно умявшие по бутербродику с колбасой «МаВР» и запив все это горячим какао с молоком, услышали жалобное урчание. Оно доносилось не из-под полы, а из соседнего вагона. Целая рота солдат, возвращавшихся из учебки домой, томилась без провианта, потому что сухой паек закончился еще вчера, а питание в поезде, как известно, стоит как крыло самолета, а пахнет как подошва сапога. Гаврил Захарович лишь намекнул супруге: «Васильевна, видать, нашим сухпаями придется делиться…» — явно недооценив стратегические запасы и оперативно-кулинарный гений своей второй половины.
Лиля Васильевна, будто фокусник из цирка «Дю Солей», которого накачали витаминами и кофеином, принялась извлекать из сумок, торб, авосек и потаенных карманов своего необъятного саквояжа немыслимые богатства. Из термоса, размером с детский сапожок, полилось еще горячее какао: «А как же, Гаврил, ты же знаешь, я всегда про запас чутка поболее беру! Не пропадать же добру!». Следом появилась скатерть-самобранка, она же старая клетчатая клеенка, которая мгновенно покрыла все свободные поверхности купе. Потом — как из рога изобилия — полетели вареные яйца, упакованные в чистые носки «чтоб не бились, Гаврил, а то у тебя руки — крюки!», горы бутербродов с маслом, сыром и той самой колбасой «МаВР». «Немножко отрезала от каждой палки, чтобы всем хватило!» — гордо пояснила Лиля. Соленые огурцы хрустнули из банки «Из-под кофе», помидоры, чуть помятые, но гордые, лежали в коробке «Из-под конфет «Мишка на севере». Вареная картошка в мундире, еще тепленькая, была аккуратно завернута в фольгу «Еще с вечера сварила, знала, что пригодится!», связка редисок — «Как раз к огурчикам, для остроты!». Батон нарезной, свежий, ароматный, пропитал все купе запахом, который мог свести с ума любого голодного. И даже банка шпрот обнаружилась в самом дальнем углу сумки: «Ну, для солидности, Гаврил! Не с одними же яйцами людей встречать».
Гаврил Захарович только чесал затылок, наблюдая, как его скромный дорожный паек, а он-то думал, что они взяли только бутерброды! Превращается в пир на весь мир, вернее, на всю роту. Солдаты, которые сначала робко заглядывали в купе, а потом и вовсе остолбенели от вида этого внезапного гастрономического изобилия, принялись с энтузиазмом голодных богатырей опустошать «стол». Лиля Васильевна, красная от удовольствия и суеты, подкладывала каждому: «Кушайте, родненькие, на дорожку! Не стесняйтесь! Ой, да я еще пакетик с сушками где-то припрятала… И печенье было… Ах, вот оно!». Гаврил Захарович, глядя на пустые, но довольные лица солдат, на свою раскрасневшуюся супругу и на опустевшие сумки, тихо бормотал:
— Лиль… а откуда шпроты?.. Мы же вчера собирали только бутерброды и огурцы. Я сам складывал один чемодан, два пакета и чувство тревоги…
Но ответа он так и не получил. Лиля лишь загадочно улыбнулась и подложила ему самый большой кусок колбасы. Тайна сумки Лили Васильевны осталась величайшей загадкой логистики и материализации еды из воздуха, авосек и, возможно, четвертого измерения.
Через полчаса, когда солдаты, набившие животы до состояния «кто лопнет, тот герой», разбрелись по своим полкам, а Лиля Васильевна достала вязание, новый свитер, размера явно на медведя, но она пояснила, что это «на вырост» — Свояк же за последние годы рос только вширь. Воспользовавшись моментом Гаврил Захарович, испарился. Растворился. Сделал ноги. Просто взял и пропал, пока жена отвлеклась на подсчет петель.
Он нашелся только через час в пятом купе от их собственного. Там, в тесной компании двух мужиков из Кемерово, Гаврил Захарович вспоминал, «как мы под Братском аквабалк строили, и как потом культурно отдыхали, и как потом опять строили, потому что первый раз — разведка была». Увидев супругу на пороге купе, он не смутился. Лишь утер усы и выдал:
— Васильевна! А я тут людям помогаю. У человека — консервы, а ножа нет. А у меня, — он торжественно достал из кармана перочинный ножик, — опыт! Многолетний. Я, знаешь, сколько консервов в своей жизни открыл? Миллион. Может, два. Я даже однажды открывал консервы без ножа — силой мысли. Но тогда я был моложе и глупее, а теперь я мудрый, поэтому пользуюсь инструментом.
На губах его блестела довольная улыбка, а взгляд слегка косил, но исключительно в правильную сторону — на столик, где стояла начатая бутылка коньяка «Три звездочки» хотя звездочек было четыре, но одну съели мыши в магазине.
— Я, Лиль, вот думаю, — начал он, пока Лиля пыталась увести его за ухо. — Люди ведь как поезда. Кто-то идет по расписанию, аккуратно, без приключений. Кто-то всегда опаздывает, но весело. А кто-то вообще на запасном пути всю жизнь стоит и ржавеет. Счастливый, но ржавый.
— Ты по какой бутылке сейчас такие мысли выдаешь? По первой или по второй уже? — уточнила Лиля Васильевна с металлическими нотками в голосе.
— По нулевой, — честно признался Гаврил. — Вдохновение, Васильевна, это такая штука… оно от количества не зависит. Оно от качества. А тут мужики душевные попались, из Кемерово. У них там уголь — не простой, а с душой. Они мне рассказали, как они его добывают. Сплошной героизм. Я аж прослезился.
Мужики подтверждающе закивали, и один из них, с лицом человека, который видел и коррупцию, и обвал породы, добавил:
— Верно бает, дядь Гаврил. Он нам даже историю рассказал, как Менделееву самому таблицу подсказал. Во сне, правда. Менделееву — во сне, а Гаврил Захарович при этом стоял рядом и кашу мешал. И каша та была на всю тайгу известная. Даже в учебниках про нее писали, но потом вырезали, потому что рецепт засекретили.
Лиля Васильевна, понимая, что одним ухом мужа не вытащить, решила поменять тактику. Она не стала его выволакивать силой, а сказала:
— Ну хорошо, Гаврил. Рассказывай дальше. Но через полчаса — умываться и ко мне. У нас там белье менять будут. И смотри, чтобы от тебя пахло не углем, а мылом!
И ушла, величественно покачивая бедрами. Гаврил Захарович выдохнул. Первый раунд остался за ним.
Но не успел он выпить вторую или третью? Сбился со счета. В общем рюмку, как его потянуло на новые приключения. Он тихо попрощался с кемеровцами, пообещав прислать им по почте чертеж «вечного двигателя на угле» который он давно придумал, но все руки не доходили запатентовать, и двинулся дальше по вагону.
На этот раз он тихонько присоседился в купе, где ехал старый генерал в отставке. Гаврил зашел, сел на свободное место и… замер. Генерал не разговаривал. Он дышал, иногда похрапывал и излучал такие мощные феромоны патриотизма, что даже стены купе начинали пахнуть нафталином и доблестью. Под подушкой у генерала обнаружилась пыльная книжка с заголовком: «Боевые действия на Чусовой в 1943-45 годах» и записная книжка с пометками, сделанными дрожащей рукой: «Водка — 100 000 р.», «Жена — 700 000 р. (не продавать. Долг)», «Не забыть свитер, а то опять простыну».
Гаврил Захарович уважал генерала молча. Он налил себе стопку из личных запасов генерала, предусмотрительно взятых в дорогу в плоской фляжке, откусил патриотический огурец и проникся. Генерал — это, знаешь ли, всегда человек с историей. Даже если он её не рассказывает. Даже если он храпит. В этом храпе слышались залпы «Катюш», марши и чей-то крик: «За Родину! За Сталина!». Или, может, Гавриле просто показалось после пятой стопки.
Вдруг генерал открыл один глаз.
— Ты, — сказал он хрипло. — Тот самый, который таблицу Менделееву в соседнем купе подсказывал?
— Ну, — скромно потупился Гаврил. — Не то, чтобы подсказывал… Я просто намекнул. Дмитрий Иванович, говорю, а давайте мы элементы по порядку расположим, а то у вас в кабинете бардак. А он уже сам додумал. Талант!
— А Эйнштейна знал? — спросил генерал, приподнимаясь на локте.
— Альберта? — Гаврил оживился. — Это мы в позапрошлом году на конференции пересеклись. Он мне говорит: «Гаврил Захарович, у вас такая голова! Вы бы думали, а я бы писал. А то мне одному скучно». Я ему: «Альберт, пиши свою теорию относительности, не отвлекай меня от важных дел. У меня тут самогон дозревает». Он обиделся немного, но потом прислал открытку. Из Парижа, кажется. Или из Праги. Я её куда-то засунул, в книгу «В помощь домашнему виноделу».
Генерал хмыкнул и достал из-под подушки еще одну фляжку.
— Угощайся, — сказал он. — За знакомство с великими умами.
Гаврил не заставил себя упрашивать. Они чокнулись фляжками, выпили и ещё долго молчали, уважая друг друга. Потом Генерал опять захрапел, а Гаврил, чувствуя, что его начинает слегка покачивать, поезд, однако, был ни при чем, отправился дальше.
Следующей остановкой стала семья Ткачёвых, ехавшая в Краснодар из Ачинска. Их целью было «посмотреть, как там всё устроено, и, возможно, остаться насовсем, если не выгонят».
— В Краснодаре, говорят, тепло, — мечтательно объяснял глава семейства, мужик с ладонями-лопатами и добрыми глазами. — А у нас как? Только посадишь огурцы в мае — бах! — и снег. И не успеешь оглянуться, а уже Новый год.
— Летом снег? — переспросил Гаврил Захарович, искренне удивляясь климатическим аномалиям соседнего региона.
— Ну не снег, а Новый год, — поправился мужик. — Он к нам быстрее приходит, чем в Краснодар. У нас и зима длинная, и лето короткое, а весна — это просто осень, которая не поняла, что пора уходить.
Гаврил Захарович, проникнувшись глубиной этой географической особенности, немедленно достал недопитую фляжку генерала. Ткачёвы в ответ выставили домашнюю колбасу, пахнущую чесноком, перцем и той самой тоской по несбывшемуся урожаю. Они выпили, обменялись адресами, и Гаврил торжественно пообещал зайти в гости, если «меня не заберут раньше в Научно-исследовательский институт мозга Академии медицинских наук для изучения моих паранормальных способностей. Потому что, — таинственно понизил он голос, — Кашпировский и Чумак, между прочим, у меня учились. Я им так, по-дружески, пару приемов подсказал: как гипнотизировать банку с огурцами и как заряжать воду через телевизор, не вставая с дивана. Они потом сами всё развили, а я скромно остался в тени. Не люблю публичности».
Ткачёвы смотрели на него с уважением, граничащим с испугом. Особенно когда Гаврил добавил, что может зарядить любую жидкость просто взглядом, но сегодня не будет, потому что устал с дороги.
Поезд тем временем стучал колесами, и этот стук казался Гавриле веселой дробью, отбивающей ритм в его голове. Стук-стук, буль-буль, стук-стук — «ты в дороге, и ты не один… ты с собой, а это уже много, но на многих своих запасов, к сожалению, не хватит, если не нормировать».
В купе номер восемь его ждала новая встреча: бабка с корзиной яиц и огромной бутылью мутной жидкости, которую она называла «для растираний». Гаврил, конечно, не мог пройти мимо.
— Вам, уважаемая, жидкость для растираний не нужна? — галантно поинтересовался он, похлопав себя по карману, где булькала фляжка. — Моя, натуральная, на травах. Можно внутрь, можно наружу. И то, и другое одинаково полезно.
— Не нужно, милок, — ответила бабка цепким взглядом. — У меня свой полно. Аж три литра. Для радикулита заготовила.