Абазинский делирий, или Чёртображничество по-абазински

И вот они, долгожданные врата железнодорожного рая под вывеской «Железнодорожный Вокзал г. Абакана». Прохлада, гул сотен голосов, специфический запах поездов, дезинфекции и… ряды блестящих, таких соблазнительных багажных тележек, выстроившихся, как солдаты на плацу. Лиля Васильевна замирает. Её взгляд, обычно полный усталой покорности судьбе, вдруг загорается искрой Прометея, укравшего огонь у богов. Или Архимеда, в экстазе кричавшего «Эврика!». Она пристально смотрит на тележки. Потом переводит взгляд на Гаврилу Захаровича, который в этот момент пытается неуклюже присесть на ближайший чемодан, но промахивается и мягко, как тряпичная кукла, сползает на колени, бормоча про «инопланетян и их коварную антигравитацию». Затем её взгляд на долю секунды встречается со стеклянными глазами глухаря, и в этой безмолвной пантомиме читается отчаянный вопрос: «Ну что, пернатый? И этого тоже грузить?» Глухарь молчит, но всем своим видом как бы отвечает: «А что, есть варианты?» Потом её взгляд снова, с нарастающей надеждой, возвращается к тележкам. Молниеносные расчёты, достойные лучших умов ХГУ, проносятся в её измученной голове: грузоподъёмность стальных конструкций, центр тяжести неустойчивого груза, диаметр колёс и их проходимость, вероятность встречи с бдительным, неумолимым работником вокзала.

«Вста-а-а-а-а-нь!» – гремит она над ухом Гаврилы с такой нечеловеческой силой и командной интонацией, что тот инстинктивно вскакивает… и тут же начинает заваливаться набок, словно подкошенный. Но Лиля Васильевна уже тут как тут. Ловким, отточенным годами упаковки непослушных перин и одеял в чехлы движением, она проворно подставляет тележку под его мягкое место. «Садись, Захарыч! – вещает она с деланной, почти театральной бодростью. – Экскурсия по перронам начинается!» Гаврила, смутно осознавая, что вертикаль – это хорошо, а горизонталь под ногами разгневанной жены – чревата катастрофой, покорно плюхается на холодную металлическую решётку. Тележка жалобно скрипит, проседает, но, к счастью, выдерживает. Лиля Васильевна торжествующе водружает один саркофаг к ногам мужа, другой – ему на колени, прижимая его к сиденью, как ремнём безопасности, сплетённым из нейлона, отчаяния и супружеского тщеславия. А затем, с особым, почти церемониальным тщанием, она устанавливает глухаря во главе тележки — словно ростру на носу боевого корабля. Чучело возвышается над всей композицией, напоминая то ли геральдическую фигуру, то ли навигационный прибор, сошедший с ума. Его дурацки-надменный профиль теперь будет рассекать вокзальный воздух, а стеклянный глаз — надзирать за порядком.

И поехали! Лиля Васильевна везёт свой бесценный, хрупкий груз по шумному перрону. Это зрелище, достойное цирковой арены! Гаврила Захарович важно восседает, как римский патриций на триумфальной колеснице, если бы патриций был изрядно пьян, в помятой панаме и с лицом, выражающим глубокую экзистенциальную пустоту и лёгкую тошноту. Чемодан на его коленях добавляет сюрреализма – кажется, он вот-вот произнесёт вещее пророчество или громогласно захрапит. А впереди, гордо выпятив деревянную грудь, красуется глухарь — эдакий таксидермический талисман транспортного безумия, смотрящий на мир с выражением брезгливого превосходства: «Видали? Это всё моя свита!» А Лиля Васильевна? Она – локомотив, капитан дальнего плавания, шкипер и тягловая лошадь в одном, измученном, но не сломленном лице. Каждый толчок неповоротливой тележки – это волевое усилие, испытание на прочность. Колёса визжат на поворотах, Гаврила покачивается, как маятник Фуко в день землетрясения, глухарь кланяется публике с ритмичностью пьяного дирижёра, но конструкция, чудом, держится!

«Эй, гражданка! – раздаётся властный голос бдительного дежурного в форменной фуражке. – На тележках только багаж возят! Пассажиры – пешком!» Лиля Васильевна резко останавливается. Она медленно, с достоинством поворачивается. Её взгляд – это коктейль из ледяного спокойствия сибирской тайги и раскалённой лавы Везувия на грани извержения. Она театрально указывает пальцем сначала на чемодан у ног Гаврилы, потом на чемодан, придавивший ему колени, потом на чучело глухаря, что застыл истуканом с видом оскорблённого императора, и наконец – на самого Гаврилу Захаровича, который в этот момент мирно посапывает, уткнувшись лицом в ремешок саркофага.

«Молодой человек, – голос её звенит, как натянутая до предела струна, готовая лопнуть, – вы что, слепы? Видите БАГАЖ? (Чемодан 1). Видите БАГАЖ? (Чемодан 2). Видите САМЫЙ ТЯЖЕЛЫЙ, ЦЕННЫЙ И ХРУПКИЙ БАГАЖ? Видите вот это недоразумение пернатое, которое тоже само не пойдёт?!» — пауза, уничтожающий взгляд на Гаврилу, глухарь возмущённо поблёскивает стеклянным глазом: «Позвольте! Я, между прочим, украшение интерьера, а не недоразумение!». «Или вы хотите, чтобы я его по дороге к поезду разбила вдребезги? И потом предъявляла претензии к вокзалу? А?»

Дежурный открывает рот, ошарашенно оглядывает ирреальную сцену: решительная, как бульдозер, женщина, два гигантских, явно перегруженных чемодана, возглавляемые не то индюком, не то коротким павлином с явным диагнозом «острая деревянная дурость» на лице, и… ну да, объект, внешне и функционально напоминающий очень крупный, неудобный и явно «хрупкий» груз, требующий бережной перевозки. Он что-то невнятно бормочет про «правила внутреннего распорядка», но под испепеляющим взглядом Лили Васильевны, который мог бы просверлить бетонную плиту, машет рукой в бессилии: «Да везите уже! Только аккуратнее, гражданка! И чтоб без происшествий!» Глухарь, кажется, подмигивает дежурному: не боись, служивый, прорвёмся.

Железнодорожный вокзал. Это не просто пункт отправления поездов. Это гигантская чаша Петри, где в режиме реального времени культивируются самые причудливые и невероятные формы человеческого бытия. И вот в этот храм транзитного безумия и вечного ожидания вкатили, точнее, вволокли Гаврилу Захаровича. Состояние его можно было описать двумя словами: «довольный и доведённый до вокзала». Не метафора, а в самом что ни на есть буквальном смысле – под руки, с мутным, ничего не видящим взором и шаткой уверенностью новорождённого оленёнка в собственной походке. Глухарь, которого Лиля временно пристроила на ближайший свободный стул, провожал эту процессию взглядом, полным философской меланхолии: «Ну вот, опять началось. А я тут сиди, как дурак, с этим выражением вечного удивления на лице». Лиля Васильевна, его законная половина и по совместительству главный буксир Гаврилы Захаровича, тащила его под мышки, вкладывая в этот процесс всю накопленную ярость двадцатилетнего брака и тихую, отчаянную мольбу к небесной канцелярии о внезапном, точечном обрушении потолка. Только не на неё, конечно. Исключительно на него.

Гаврила Захарович представлял собой зрелище, от которого отворачивались даже привычные ко всему вокзальные коты. Глаза – две мутные лужицы после проливного дождя, куда угодил любопытный кот и энергично взбаламутил всю тину и ил. Ноги двигались по сложной, непредсказуемой траектории, напоминающей попытку написать своё имя ногой на зеркальном льду. Во время сильнейшего заноса. В целом, он напоминал очень дорогой, но безнадёжно сломанный витринный манекен, которого везут на помойку, но по пути вдруг решили: «А вдруг ещё пригодится?».

И вот случилось чудо! Едва переступив порог этого царства специфических запахов – гремучая смесь дезинфекции, пота, пирожков сомнительной свежести и вечной, щемящей дорожной тоски – Гаврила Захарович дрогнул. Не нравственно, а чисто физиологически. Его веки, до этого словно приклеенные к глазным яблокам какой-то неведомой липкой субстанцией, медленно, с характерным хрустом старого дивана при смене позы, приподнялись. Взгляд, тусклый, как лампочка накаливания мощностью в жалкие 5 ватт, блуждал по высоким сводам зала. Наткнулся на глухаря. Замер. Гаврила громко крякнул, звук, напоминающий попытку запустить летающую тарелку после десяти лет простоя в болоте, и произнёс нечто среднее между «о-о!» и «надо взбодриться», что прозвучало как призыв к немедленным действиям. Глухарь в ответ уставился на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Я тебя знаю? А, это ты — тот самый, который в прошлый раз пытался меня налить».

Лицо Лили Васильевны в этот миг выражало всю скорбь мира, предсказанную Нострадамусом для пятницы после выдачи зарплаты, она лишь испустила тихий, но невероятно глубокий вздох. Этот вздох обладал такой плотностью отчаяния, что мог бы заменить бетонную плиту при строительстве нового терминала.

«Га-а-аврила, – начала она голосом, в котором ледниковый период соседствовал с вулканической яростью на грани взрыва. – Ты. Сядешь. Вот на эту скамейку, а Я пойду за билетами. И будешь сидеть как вкопанный. Как живой памятник собственному бессилию и глупости. Рядом с нашим пернатым другом. Он хоть и дурак дураком, но зато не бегает.» Она сделала паузу, доставая из сумочки невидимый, но острый меч сарказма. «И, ах да…» – тут её рука совершила молниеносный выпад, достойный кота-Васьки, укравшего последнюю, драгоценную пельмешку со стола хозяина. Кошелёк Гаврилы, который он, едва придя в относительное сознание, инстинктивно прижал к груди, словно надеясь, что алкоголь просочится в кровь осмосом прямо через кожу, оказался в её цепких, неумолимых пальцах. «…финансовые потоки перекрыты. Во избежание недоразумения. Пьяного недоразумения у кафе «Встреча» или ларька с сувенирами.»

Гаврила Захарович изобразил на лице такую глубокую, искреннюю скорбь, будто у него на глазах раздавили не кошелёк, а его детскую мечту стать космонавтом или знаменитым артистом. «Ли-и-ленька! – взвыл он, драматично заламывая руки. – Да я же… эстет! Хочу красоту вокзала оценить! Архитектурные изыски! Эти… арочки величественные! Лепнина изысканная! Дух великих путешествий! Во отчую оценить задумку архитектора и используемый им стиль Романский, Готический или может быть Классицизм» Он театрально махнул рукой в сторону стены, украшенной шедеврами народного творчества: «Здесь был кАлЁсик», «РЖД-КОЗЕЛ» и обязательным «Не сорить! Штраф пятьсот тысяч миллионов рублей!». Глухарь, прислонённый к той же стене, казалось, внимал этому искусствоведческому пассажу с глубочайшим скепсисом: «Ну-ну, Рёскин доморощенный, давай, расскажи ещё про готику».

Лиля Васильевна окинула его взглядом, которым смотрят на человека, убеждённо доказывающего, что лужа у выхода – это миниатюрная, но подлинная копия озера Байкал. «Красоту? – спросила она с убийственной, ледяной вежливостью. – Ты – единственная «достопримечательность» здесь, способная упасть лицом в урну и принять её за объятия Родины. Сиди. Не двигайся. Или я приклею тебя к скамейке жевательной резинкой, которой тут, слава богу, предостаточно. А глухарь пусть за тобой присматривает. Он в этом деле опытный — сам уже сколько лет приклеен к собственной подставке.» Она метнула в него последний, уничтожающий взгляд, способный испепелить на месте, и растворилась в густой толпе, направляясь к кассам, где очереди двигались со скоростью тектонических плит в период затишья.

Оставшись под присмотром двух бойких бабулек, обсуждавших, как цены растут быстрее, чем чужие дети, с интенсивностью биржевых трейдеров в час пик, всевидящего ока потрёпанной камеры наблюдения и стеклянного, немигающего взора глухаря (который, честно говоря, уже сам начал уставать от этой роли — быть единственным вменяемым предметом интерьера), Гаврила Захарович внезапно почувствовал прилив адреналина. Вернее, то, что он с радостью принял за адреналин, но было скорее остаточным брожением «старых дрожжей» в его организме. Его мозг, этот загадочный орган, большую часть времени находящийся в режиме энергосбережения, вдруг включил единственную активно работающую нейронную сеть: «Где взять выпить? Срочно!». Так началась секретная, но уже проверенная операция: «Миссия аба-ссусь!».

Лиля Васильевна вернулась с билетами, похожими на билеты в один конец к окончательному безумию. Гаврила скорчил лицо, изображающее человека, которому мараапунизавр не просто наступил на мочевой пузырь, а устроил на нём пикник с прыжками и танцами. «Лиленька! Коллапс мочевой функции! SOS! Природа зовёт! Не могу терпеть! Сейчас случится… энурезный инцидент между вокзального масштаба!» Глухарь, услышав это, казалось, слегка отодвинулся по скамейке — насколько это возможно для чучела. Лиля, скрипя зубами так, что искры могли бы зажечь походный костёр, махнула рукой в сторону таблички «Туалет»: «Иди. Только быстро. И чтоб без «культурных» остановок по пути!». Гаврила рванул, как олимпийский чемпион на последнем издыхании, оставив за собой шлейф решимости. Глухарь проводил его долгим взглядом, в котором читалось: «Ну всё, теперь жди беды». Вернулся через 10 минут. Глаза его блестели подозрительно ярко, как у кота, нашедшего целую плантацию валерьянки. От него несло «ароматом», который можно было описать лишь как «медово-терпкий, с нюансами горчинки, пудровости и сладости – ярко выраженный триметиламин». «Воздух там! – рапортовал он, старательно дыша в противоположную сторону. – Свежий! Прямо как на Ергаках! Вентиляция – мечта санэпидемстанции! Настоящий курорт!»

Лиля Васильевна отвлеклась на попытку расшифровать таинственные, мигающие знаки на табло отправлений. Гаврила уловил момент. «Лилюш! Смотри! – он ткнул пальцем в мутное, заляпанное окно, отражавшее лишь потолок и ряды люминесцентных ламп. – Какая красота неземная! Прямо как в Красноярске на площади перед театром! Пойду полюбуюсь!» Лиля Васильевна поймала его за полу пальто с силой, способной остановить лёгкий танк на полном ходу. «Гаврила, – пробрюзжала она сквозь зубы. – За этим окном – ровно три квадратных метра грязного асфальта, разбитая бутылка и пьяный от местной экологии голубь, размышляющий о смысле жизни. Сиди. Не шевелись. Или я тебя привяжу к этой скамейке своим шерстяным шарфом и объявлю новым арт-объектом вокзала под названием «Вечный Покойник». Ты же эстет, должен оценить концепцию. В пару к этому дурацкому глухарю — будете диптихом.»

Казалось бы, тупик. Но Гаврила Захарович обладал уникальным, почти мистическим даром – радаром на единомышленников. Его внутренний сонар «Свой, бродячие ребята, обыватели, друзья» пищал с бешеной частотой, указывая направление. Пока Лиля Васильевна, в очередной раз рискуя остатками психического здоровья, пробивалась к киоску за минералкой, конечно, для «успокоения нервов» и тщетной попытки отрезвить мужа целебными гидрокарбонатами, он уловил мощный сигнал. Два таких же «ценителя вокзальной эстетики» стояли у ларька «Сувениры и Подарки», разглядывая ассортимент с видом знатоков. Ассортимент ларька был исчерпывающ и печален: магнитики «Я РЖД», ржавые значки с паровозиками и… святая святых – небольшой холодильник с пивом и слабоалкоголькой. Мужчины изучали содержимое холодильника с серьёзностью учёных, разглядывающих редкий артефакт в музее. Взгляды встретились. Мгновенное, почти телепатическое понимание сверкнуло в шести блестящих, оживлённых глазах. Без лишних слов, как заправские члены тайного братства — первые объединения вольных каменщиков возникли ещё при строительстве храма царя Соломона для защиты и взаимопомощи — они синхронно двинулись не просто в туалет, а в таинственный, потаённый закоулок за туалетом. Место, известное лишь избранным, где воняло ещё сильнее, зато не было назойливых глаз. Место для истинных адептов, стремящихся построить идеальное общество, основанное на принципах терпимости, справедливости и немедленного утоления жажды.

Лиля Васильевна вернулась с бутылкой воды, стоившей ей нервов, сравнимых с битвой за Сталинград, и… обнаружила зияющую пустоту. Там, где должен был сидеть Гаврила, валялась только смятая газета «Хакасия», горстка ореховой скорлупы и глухарь с возмущёнными стеклянными глазами, всем своим видом кричащий: «Ну а я что? Я его не держал! Он сам! У меня даже рук нет — вон, крылья примотаны!» Сердце Лили не упало – оно провалилось сквозь грязный вокзальный линолеум, пробило бетонную плиту и устремилось прямиком к расплавленному ядру Земли, надеясь там сгореть и забыться. «Га-а-аврила?! ГАВРИИИЛ ЗАХАРЫЧ!!!» – её вопль, полный предчувствия немедленного апокалипсиса, слился с дребезжащим, бесстрастным объявлением: «Скорый поезд РЖД 65/66 сообщением Абакан — Москва — Абакан Красноярской железной дороги задерживается на неопределённый срок. Приносим извинения за доставленные неудобства». Неудобства? Лиля Васильевна готова была лично найти того, кто придумал это жалкое слово, и утопить его в ближайшем вокзальном писсуаре.

Начались лихорадочные поиски пропавшего алкоголика в лабиринте вокзального безумия. Лиля Васильевна носилась по залам и коридорам, как античная фурия с бутылкой минералки вместо факела. Глухаря она прихватила с собой — исключительно чтобы не свистнули, а не как талисман, но тот под мышкой мотался с таким обречённым видом, будто участвовал в безумном кроссе без права на дембель. Она заглядывала в душный буфет, где запах жареных пирожков смешивался с запахом безысходности: «Га-а-н-я! Если ты сидишь тут за пятой порцией кваса, который явно крепче пива, я тебе…!». Она отчаянно штурмовала мужской туалет, вызывая переполох и возмущённые крики: «Мужики! Там чьята баба! Шмон!». Она всматривалась в лица спящих на скамейках личностей, чья степень опьянения делала Гаврилу Захаровича образцом трезвенника. Она даже подошла к вокзальному полицейскому, который с видом экскурсовода в музее скуки, лениво ковырял в зубах зубочисткой. «Пропал муж!» – выдохнула Лиля Васильевна, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Глухарь в её руке дёрнулся и замер в позе «я свидетель, ничего не знаю». «Описание?» – лениво, по-канцелярски спросил страж порядка, не отрываясь от изучения своего ногтя. «Средних лет, выглядит как… ну, как сильно выпивший мужчина средних лет. В сером пальто. Или в коричневом? Не помню! Запах… специфический. Очень. А! Ещё с ним чучела нет. То есть чучело-то вот оно, — она потрясла глухарём, — а мужа нет». Полицейский вздохнул так, будто это была тысячная потерянная душа за его смену: «Гражданка, тут таких каждый час теряют и находят. Сядьте, подождёте. Или смотрите в багажное отделение, иногда там спят особо культурные отдыхающие. А чучело ваше… заберите, а то пугает личный состав».

А тем временем в Царстве Закоулка Соломонова царил настоящий пир духа и тела. Гаврила Захарович, подкрепив «старые дрожжи» многослойного коктейля из отваров, настоек и выдержек, свежей порцией «культурного обмена» в виде низкоценового Молдавского вина, купленного новообретёнными друзьями – Бормотухиным — человек-хрип, похожий на ворона, и Запойным — человек-квач, бесформенный и вечно мокрый – может их и не так звали, но Гаврила Захарович так запомнил, преобразился до неузнаваемости. Из полуживого мешка с костями он расцвёл, как ядовитая поганка после тропического ливня. Он стал Оракулом, придворным шутом, гением места и бесспорной душой компании. Его новые друзья, Бормотухин и Запойный, слушали его разинув рты, словно птенцы, ждущие очередной порции невообразимой кислицы от мудрой птицы-говорун. Кстати о птицах — где-то там, в большом зале, на скамейке скучал глухарь, и Гаврила, на секунду отвлёкшись от повествования, икнул и пробормотал: «И этот… глухарь-то наш… тоже эстет. Но молчаливый. Потому что мёртвый. Но взгляд! Вы бы видели его взгляд!»

«Вот так, братцы, – вещал Гаврила Захарович, размахивая пластмассовым стаканчиком с вином, как скипетром короля Артура. – А я как дам этому медведю по морде мокрой тряпкой! Он – хлоп! И в стойку, как заправский гладиатор! Потом мы с ним, понимаешь, на «брудершафт» выпили! По-мужски! Он – малиновочки, я – смородиновочки!» Бормотухин кивал с глубоким пониманием медвежьей психологии и тонкостей алкогольного этикета тайги. «А пупок — это бывший рот...» – выдавал порционально информацию Гаврила Захарович. «А однажды, – продолжал он, понижая голос до конспиративного шёпота, от которого задрожали пустые бутылки под ногами, – я лично инструктировал самого Гагарина, как не блевать в невесомости! Секрет – в правильном угле наклона головы и ста граммах «Столичной» перед самым стартом! Не для слабаков, конечно! Сам Королёв потом лично благодарил!» Запойный проникновенно крякнул, явно представляя себя в белоснежном скафандре с потайной фляжкой у сердца.

Гаврила Захарович сыпал анекдотами так густо и неудержимо, что мог бы завалить ими всю Восточную Сибирь. Про Штирлица, который передавал шифровки, сдавая пустые бутылки из-под шнапса. Про Чапаева, чья знаменитая тачанка работала исключительно на чистом медицинском спирте. Про тёщу, которая варила борщ такой невероятной крепости, что ложка в нём стояла колом, а соседи-ракетчики выпрашивали рецепт для заправки двигателей. Он пел застольные песни, фальшивя так оглушительно, что даже вечно сонный вокзальный кот, валявшийся на тёплой батарее, открыл один презрительный глаз и зашипел в его сторону. Он был Королём этого вонючего узилища, Властителем Тумана в собственной голове и героем новообретённых, пьяных сердец. Дрожжи старой закваски бурно реагировали на новое сусло, создавая внутри Гаврилы Захаровича давление, сравнимое с тем, что бушует в котле паровоза легендарной серии «ФД».

Но ничто не вечно под луной, особенно подобие трезвости после такой «взбучки». Энергия «новых дрожжей» начала стремительно иссякать, уступая место тяжёлой, липкой волне «старых». Глаза Гаврилы снова затянуло мутной, непроницаемой пеленой. Он бубнил что-то невнятное про «Лилюшку», «поезд», «Свояка», «зелёных человечков» и «этого дурацкого глухаря, у которого взгляд, как у налогового инспектора». Бормотухин и Запойный, несмотря на собственную «эстетическую» увлечённость и изрядную степень подпитки, проявили неожиданную братскую солидарность и остатки инстинкта самосохранения, ведь допустить, чтобы их новый друг и источник безумных историй уснул здесь, среди крыс и вечного подтёка, было как-то не по-пацански, не по понятиям их содружества.

«Гаврила Захарович, – хрипло, но с усилием спросил Бормотухин, тряся Гаврилу за плечо, как мешок с промёрзшей картошкой. – Твой поезд… куда путь держит? Номер? И… когда он там, значит, отправляется?» Гаврила Захарович, борясь с накатывающей волной небытия, выдавил из себя нечто, отдалённо напоминающее номер поезда и направление. Этого хватило. Два «эстета», взвалив Гаврилу под мышки, — он благодарно обмяк, привычно превратившись в бесформенную тряпичную куклу с устойчивым запахом перегара, — двинулись в сторону перронов. Несли они его не столько как друга, сколько как ценный, но сильно битый и протекающий груз, требующий срочной доставки. Гаврила в процессе слегка подпевал себе под нос что-то про «дороги дальние, пыльные» и пытался помахать воображаемой публике, что каждый раз приводило к опасным кренам и проклятиям носильщиков.

Лиля Васильевна находилась у стойки информации в состоянии, близком к кататоническому ступору. Глухарь, пристроенный тут же на стойке, буравил пространство стеклянным взглядом, как следователь по особо важным делам. Она уже мысленно писала пространное заявление в милицию, продумывала текст объявления «Пропал муж. Очень нужен. Не очень. Примета: с ним должно быть чучело глухаря. А, нет, чучело у меня. Тогда просто муж», и представляла, как будет объяснять многочисленной родне, что Гаврила Захарович сбежал в Забугорье с бродячими циркачами или инопланетянами. Её взгляд был устремлён в пустоту, а в руке бессмысленно сжималась бутылка минеральной воды, теперь тёплой, как слёзы крокодила на сковородке.

И вдруг… Она увидела приближающуюся странную группу. Первая мысль: «Носильщики несут чьи-то бесформенные чемоданы». Вторая мысль, ударившая током: «Боже правый, этот пьяный мешок… МОЙ!». На лице её отразилась целая палитра сменяющих друг друга чувств: Дикое, щемящее облегчение: жив! Не расплющен поездом! Не арестован за попытку продать вокзальные колонны как антиквариат инопланетянам! Ярость апокалипсиса: опять! До состояния «овощной культуры» высшего разряда! И с кем?! С этими… оборотнями в человеческом обличье? Глубокое, почти мистическое недоумение: кто эти люди? Почему они его несут? Что они с ним делали в закоулках? И почему у одного из них на шее болтается магнит «Я РЖД», как орден? Снова облегчение, но уже с горьким оттенком фатализма: успевают! Хоть и выглядит он как ходячее последнее предупреждение Минздрава о вреде пьянства. Глухарь, сидящий на стойке, казалось, выдохнул с облегчением — если бы мог, конечно: «Ну наконец-то. Я уж думал, он там новый вид алкогольной философии открывает».

Бормотухин и Запойный, тяжело дыша и обливаясь потом, — нести Гаврилу Захаровича было всё равно что тащить по глубокому снегу грузовой самолёт «Antonov An-225 «Mriya»» с непредсказуемым центром тяжести, — подтащили «груз» к Лиле Васильевне ровно к началу объявленной посадки на их поезд. Гаврила Захарович, уловив сквозь алкогольный туман знакомый, грозный силуэт и рядом — знакомый, не менее грозный силуэт глухаря, расплылся в пьяной, блаженной улыбке нашедшего потерянную авоську с полной бутылкой.

«Ли-и-люш! – торжественно, с придыханием, возвестил он, делая шаг вперёд и едва не выполняя сальто через собственную спутавшуюся ногу. – Я тебя нашёл! И глухаря нашёл! А я тут… красоту вокзальную смотрел! Архитектуру величественную! И друзей нашёл! Люди – золото! Настоящие эстеты, как я! Обменялись… культурными ценностями!»