Бюро ненормальных дел. Похититель картин

Руби машет Астрид, чтобы та замолчала, но Камилла уже вытаскивает свежий выпуск газеты из-под стопки папок и таращится на него, приоткрыв рот. Астрид достает смартфон.

– Твою ж мать! – вскрикивает Камилла. – Мы на первой полосе! Погодите-ка…

Она присматривается, приближая страницу почти к носу, и по кабинету разносится вопль:

– У меня в зубах долбаный салат!

Астрид поднимает смартфон, и вспышка света съедает кабинет. Разворачивается потасовка. Так начинается самый обычный рабочий день в Бюро ненормальных дел.

Призрак – спектральный отпечаток сознания, возникший в момент гибели человека внутри аномальной зоны. В большинстве случаев призрак лишен целостной личности и повторяет один и тот же травматический сценарий. В исключительных случаях наблюдается сохранение полной структуры личности. Такие сущности способны осознанно взаимодействовать с реальностью и формировать новые воспоминания, однако остаются критически зависимыми от состояния своего артефакта-якоря. Повреждение якоря приводит к призрачной эрозии. В розовом спектре фонарика с чипом Animatech следы призраков имеют градиент от бирюзового до синего (чем старее аномалия, тем темнее цвет). Сами призраки всегда отливают синевой, а их глаза затянуты белой пленкой.

Фамилия «Эшкрофт» никогда не казалась Клоду старинным холстом, покрытым благородным налетом веков. Она не украшала свитки с родословными герцогов и баронетов. Скорее он видел в ней свежий слой липкого лака, который нанесли в спешке, чтобы скрыть грубый набросок неприглядного прошлого.

Его дед был человеком деловой хватки и необъятных амбиций, который сменил прежнюю фамилию, после того как разбогател на текстиле. Дед хотел, чтобы имя звучало достойно; чтобы на балу не переспрашивали дважды; чтобы оно не резало слух аристократии; чтобы на конвертах и визитках оно смотрелось уместно. Так и появился новый род Эшкрофт.

Позже отец Клода, сэр Годфри, добавил к этой картине финальный штрих: оформил пожалование герба – ветви ясеня на молочном фоне. Весьма недурная композиция, если не присматриваться. Но Клод с юных лет подмечал изъян: в закатном свете ткань гобелена менялась, а дерево увядало на глазах, словно истина пыталась проступить сквозь зыбкую выдумку.

Однако даже после смены фамилии в аристократических кругах на семейство все равно посматривали свысока. «Новодельные, пусть и портной у них с Сэвил-роу», – шептались за спиной. Поэтому Клод с детства понимал: он должен соответствовать. Должен быть более Эшкрофтом, чем сам король – Георгом. Должен быть настоящим, а не поддельным – элегантным, выдержанным, благородным. Обязан доказать, что их род достоин уважения, даже если герб появился на стене не по праву рождения.

После того как два старших брата пали на фронтах Первой мировой, оставшись в памяти лишь застывшими фигурами в траурных рамах, сэр Годфри обзавелся молодой супругой – Клариссой. Тогда и появился на свет Клод, став последним преемником угасающего рода. Он рос в просторном особняке на окраине Лондона, с ранних лет чувствуя, что этот дом принадлежит теням прошлого гораздо больше, чем ему самому.

Увы, над их родом навис злой рок. Мать Клода перенесла тяжелую хворь, едва не отойдя на тот свет, и с той поры жизнь в ней начала выцветать. Каждое новое зачатие становилось трагедией, размывая ее рассудок, как вода размывает акварель.

Клод замечал, как она замыкалась в себе и подолгу не выходила из спальни. В такие темные дни в доме становилось так тихо, что было слышно, как скрипят половицы в соседнем крыле. В конце концов болезнь привела ее в психиатрическую лечебницу – место, о котором в семье предпочитали не распространяться, где она и закончила свои дни. Клоду было одиннадцать.

Смерть сыновей и жены надломила отца Клода. Он начал пить и терять хватку: его рука, когда-то уверенно державшая поводья семейного дела, дрожала, сжимая стакан с виски. Экономический кризис ворвался в особняк холодным сквозняком, выдувая последние остатки благополучия. Банк, хранивший их сбережения, прогорел, и положение семьи стало катастрофическим.

Попытки отца отыграться за карточным столом напоминали Клоду работу неумелого реставратора: он стремился залатать дыру в холсте, но лишь делал разрыв шире. Вещи исчезали одна за другой, будто детали натюрморта, которые стирали ластиком: сперва подлинники картин и коллекционные тома, потом мебель, затем – прислуга. От прежней роскоши остались стены, вязкая тишина, подпорченная репутация и гобелен с гербом, который выглядел как горькая карикатура на родовое достоинство. В этой шаткой, гнетущей реальности, среди пустеющих залов, и проходила юность Клода.

Став старше, он часто возвращался мыслями к матери. В его памяти ее образ был написан в технике нежной пастели: мягкие руки, скользящие по его волосам у пруда; хрупкий взгляд, в котором не было ожесточенности, а лишь усталая ласка. Клод тосковал по ее соловьиному голосу, который наполнял сад по утрам, когда дом еще нехотя пробуждается, кутаясь в утренний туман. И вместе с теми драгоценными осколками прошлого неизменно поднимался густой, осязаемый запах мастерской: аромат бумаги, терпкого угля и свежей масляной краски.

Мать любила рисовать – столько, сколько Клод себя помнил. Но после вынужденного замужества страстное увлечение выродилось в лишенный притязаний девичий досуг – занятие, которое сдержанный отец скорее терпел, чем одобрял. И если она плакала – в надежде, что ее никто не слышит, – Клод догадывался: это были слезы по безмятежному детству в отчем доме, по рисованию на веранде и по будущему, которое увядало так же неотвратимо, как камелии в заброшенной оранжерее.

Но если мать была ласковым поцелуем в прогретую солнцем макушку, то отец – тяжелой рукой на плече, пригвождающей к земле. Он неустанно повторял: «Будь безупречен – и этого достаточно». В такие мгновения, наперекор укладу, мать уводила Клода в тень, прикладывала прохладную ладонь к ссадине на его персиковой щеке и шептала: «Будь счастлив, мой мальчик. Этого достаточно».

Где-то в зазоре между «будь безупречен» и «будь счастлив» возникло его убежище – живопись. Клод впитывал любовь к искусству с младенчества. Он не выдумывал, не творил свое, а копировал. Филигранно. Одержимо. Точно. Сначала ради забавы, затем – ради выживания. Подростком он повторял старинные полотна, и вскоре его дар приметили нужные, пусть и весьма сомнительные, люди. И Клод не чувствовал вины. Для него это стало надежным подспорьем, хотя все еще недостаточным, чтобы вернуть утраченное положение.

В двадцать один год все, что он строил, поглотило пламя. Клод не знал, был ли виноват отец, опрокинувший лампу, или это была месть кредиторов. Особняк выгорел дотла, превратившись в груду пепла и обугленных балок. Много лет спустя, уже будучи частью Бюро, Клод узнал, что медальон-артефакт с его портретом всплыл в одном из музеев. На обратной стороне расцвела камелия: лепестки уложены так, будто мастер – штрих за штрихом – пытался приручить хаос штихелем[6]. А внутри – гравюра: «Зимний цветок для летнего мальчика». С тех пор Клод часто смотрел на свои руки в перчатках и думал о том, что город навсегда запомнил его как обманщика, погибшего в огне со своими подделками.

Мир давно изменился, а Клод остается прежним – застрял меж двух миров в обличье призрака. В Бюро его зовут Эш. Он носит костюмы и галстуки, блюдет манеры и старается держать спину прямо. Но страх огня и ощущение поддельности – не только в картинах, но и в нем самом – не отпускает его и по сей день…

Иногда, когда в Бюро становится тихо, Клоду кажется, что память – это полотно, на котором слишком много ретуши. Он чувствует себя собранным из фрагментов, как сложная мозаика, старательно подогнанная под рамку. Так, он помнит вкус яблок из сада в особняке, но не их цвет. Помнит голос матери, хотя порой тот звучит так странно, будто его наложили поверх другой записи.

– Земля вызывает Эша, – жужжит над ухом назойливый голос Астрид. – Прием-прием.

Клод промаргивается и отрывает взгляд от окна фургона, где луна-полумесяц то возникает, то вновь тонет в облаках, словно раздумывая, стоит ли вообще участвовать в происходящем. Ветер с Темзы приносит прохладный воздух; редкий гудок речного катера вмешивается в монотонное пиликанье приборов, а под оранжевыми фонарями поблескивает еще влажный после дождя асфальт.

– Прости, задумался.

– Дай угадаю, если я попрошу тебя повторить, что я сказала…

– Ты сказала, – перебивает ее Клод, – Эш, прекрати любоваться своим ослепительным отражением в стекле. – Затем он очаровательно улыбается и добавляет: – С прискорбием подчиняюсь твоей просьбе.

С водительского сиденья в него летит смятая бумажка, и, не будь Клод прозрачен, она наверняка угодила бы ему в лоб. Астрид фыркает, сует стилус обратно в дреды и тут же тараторит:

– Заходим через сервисную зону, а оттуда – в сторону северного крыла. Охрану уточняю. На первом уровне один или два. Круг – примерно каждые пятнадцать минут.

Клод с внимательным видом кивает, как на премьере самой переоцененной оперетты своего времени:

– Увлекательно, продолжай.

Он выводит на стекле невидимое слово «скука» и вновь возвращает взгляд на засыпающую улицу, ища более увлекательный сюжет.

Фургон Бюро прячется в тени широколиственных платанов неподалеку от служебного въезда галереи Тейт. На борту – свежие наклейки фирмы по контролю микроклимата, на крыше – спутанные гроздья антенн. Изнутри тянет остывшим кофе из термоса и мятной жвачкой.

Ожидание действует на нервы.

Руби с силой оттягивает резинку на запястье и отпускает. Щелчок звучит резко, почти неприлично, как удар пастушьего кнута. В его эпоху дамы выражали недовольство куда поэтичнее. Не проще ли упасть в обморок?

Камилла гасит дальний свет и нетерпеливо барабанит пальцами по рулю, разглядывая полупустую улицу Аттербери. Волосы стянуты в длинный рыжий хвост, продетый сквозь кепку. В приоткрытое окно врывается колючий осенний ветер, принося запах прелой листвы и мокрого камня. В такие минуты Клод с радостью подмечает, что не чувствует ни холода, ни жары.

Кондиционер не работает уже неделю, как и окно, которое застревает на середине. Однако никто из команды так и не удосужился отогнать фургон в ремонт. Все терпеливо ждут, пока «мамочка» Руби разберется – так же основательно, как когда-то это делал ее отец.

Сама Руби сидит на пассажирском кресле с планшетом на коленях и пледом на плечах. Она сосредоточенно сверяет две пары часов на запястьях – электронные и механические. В аномалиях легко затеряться. И не только в пространстве, но и во времени.

За перегородкой скрывается сердце фургона: узкий столик, три монитора, стойка с приборами и беспорядочная груда вещей, не разобранных с прошлых вылазок. Астрид поджимает одну ногу под себя и с осторожностью покачивается на складном стуле. Рядом, подсвечивая аппаратуру холодным, почти больничным светом, сидит Клод – полупрозрачный, как отпечаток на стекле.

– Что по показателям? – включается в работу Руби.

Астрид стучит по клавиатуре, выводя на центральный монитор план здания.

– По ШИАД: умеренный уровень. Перехватила датчики. Во всей галерее температура понижена, но в одном из залов особенно. Пересылаю координаты.

Клод чувствует знакомое предвкушение, которое привык прятать, как постыдный секрет. Наконец он вновь ощутит себя живым, вдохнув полной грудью воздух.

Камилла присвистывает:

– Умеренный? Миленько. А так и не скажешь… – Она вытирает пот с виска тыльной стороной ладони.

– В эфире помехи. – Астрид не отрывается от мониторов, делая вдох лекарства через ингалятор. – Это уже тянет на балл. И раз мы улавливаем отклонения снаружи, то размер аномалии явно больше сорока футов. А это уже плюс два балла. Точнее посчитаю, когда вы окажетесь на объекте.

Руби проверяет фонарик[7], и на миг салон окрашивается в розовый.

– Рации готовы?

– Уже настроила. – Астрид вытаскивает из корзинки компактные кирпичики с гарнитурой и раздает команде.

– Так, – продолжает она инструктаж. – Все по нашей схеме. Заглохнем в ноль…

– …Возвращаемся в фургон, – добивает Камилла, теребя кончик хвоста.

Астрид разворачивает экран к ней и Руби:

– Подшаманю с допуском. Главное, не смотрите в камеры, и все будет хорошо.

За время работы в Бюро Клод привык к странному языку коллег – к оборотам, которые поначалу вынуждали его переспрашивать, уточнять и делать мысленные пометки. Теперь же он воспринимает их частью нового лексикона: пытается неловко и невпопад использовать их, чем неизменно вызывает смешки. Впрочем, он предпочитает верить, что Астрид, при всей своей сумасбродности, не собирается в действительности прибегать к шаманским практикам сомнительного толка.

– Принято. – Руби закрепляет рацию на поясе, прячет провод под ворот, а микрофон с тангентой[8] цепляет за воротник и зажимает кнопку передачи: – База, прием.

– Слышу чисто, – откликается Астрид. – Кэм?

– На связи. Прием.

– Отлично. – Руби натягивает кепку, подхватывает с пола рюкзак и открывает дверь. – Выходим. Постарайтесь не привлекать внимание. И помните, – она оборачивается и заглядывает в салон, – героям – спасение мира, а нам?

– Работа! – хором отвечает команда.

На мониторах вспыхивает тревога, и Астрид едва не падает со стула.

– Ребят… – Она сглатывает и торопливо щелкает по клавиатуре. – Не хочу вас подгонять, но температура в залах падает слишком быстро.

Девианты (от лат. Homo Devians – «человек отклоняющийся») – люди, чьи психофизические показатели вышли за пределы нормы вследствие спонтанной мутации. Согласно классификации Министерства, девианты подразделяются на четыре класса. Любое применение способностей неизбежно влечет «плату» – каскад побочных психосоматических эффектов.

Камилла всегда знала: жизнь – это правильно подобранный образ. Она родилась в Инвернессе, среди суровых шотландских пейзажей: тяжелое свинцовое небо, ковры из фиолетового вереска и туман, который обволакивал горы, словно полупрозрачный занавес перед началом великой драмы. Там, в тени высокогорья, она впервые научилась менять лица. Это был их с отцом секрет, их личная гримерка, о которой не знали ни братья, ни сестры, ни даже мать.

Отец был единственным, кто ее понимал. После его смерти Камилле пришлось рано повзрослеть. Пока ее сверстницы репетировали монологи в школьном театре, она играла роль главы семьи: была опорой каждый раз, когда их дом погружался в хаос после очередной выходки матери.

Когда они уезжали из Инвернесса, всем казалось, что горе останется позади – заплутает в горах и больше никогда не найдет дорогу обратно. Но оно забралось к ним в машину и проехало тысячу миль до Уиттершема, не давая вздохнуть. Горе стало их вечным багажом, который нельзя было забыть на обочине. Камилла несла его в себе, бережно укрывая слоем наивной надежды на то, что однажды все изменится.

С детства, как и любой ребенок, она грезила будущим, в котором ее мать была точно такой же мамой, как и любая другая. Но раз за разом реальность врезалась в их дом, как фура на огромной скорости, и жизнь приходилось отстраивать заново. Перемены – то, чего ждал каждый в семье. Перемены – то, чего каждый научился бояться. Этот парадокс до сих пор сбивает Камиллу с толку, заставляя искать подвох там, где его, возможно, и нет.

Повзрослев, она втайне грезила о свете софитов и настоящих подмостках, но реальность привела ее в Бюро. Здесь платили стабильно, и Камилла с легкостью играла примерную сотрудницу, но внутри нее все еще жил тихий, изматывающий страх: а что, если этот затянувшийся антракт и есть ее настоящая жизнь?

По сей день Камилла чувствует себя случайным предметом реквизита, который по ошибке занесли не на то представление. И очередное действо разворачивается прямо сейчас, в промозглых сумерках Лондона, где вместо театрального грима на лица ложатся тени от городских фонарей.

Улица Аттербери пуста. Она тонет в полутьме, а от Темзы веет прохладой, илом и водорослями. В кронах деревьев шуршит ветер. Неподалеку бухтит кондиционер. Над служебным входом мигает старая желтая лампочка, а с дороги долетают шум редких автобусов и отголоски сирены. Воздух вокруг пахнет сыростью, свежескошенной травой и озоном – так ощущается ее родная Шотландия после затяжного ливня.

Не доходя до двери, Камилла останавливает Руби, схватив ее за локоть:

– Дальше попадаем под камеру.

Руби опускает тяжелую сумку с оборудованием на асфальт. Камилла присаживается рядом, открывает замок и смотрит внутрь. Теперь каждый прибор нужно «переодеть» во что-то более будничное.

Так, модифицированный пирометр превращается в рожковые и накидные ключи, гравиметрический детектор искажений – в набор отверток, скрутка проводов – в резонансный демпфер, а портативный лидар для сканирования пространственных искажений становится мало отличимым от лазерной рулетки.

– Твоя очередь. – Камилла поднимается, чувствуя в руках жжение. Скоро оно станет навязчивым и перекинется на лицо, разукрашивая его красными пятнами. Таков неизбежный гонорар за смену образа.

Руби встает напротив. Камилла кладет ладони ей на плечи, сосредоточиваясь на образе. Важно не переборщить: чем меньше нюансов приходится удерживать в ментальной гримерке, тем дольше живет иллюзия. Камилла выстраивает ее в уме слой за слоем.

Сперва появляется сеть мимических морщин в уголках глаз. Затем проступает пигментация на щеках – верный признак того, что эта женщина проводит на солнце гораздо больше времени, чем офисный клерк. Челюсть обретает волевой изгиб, а нос слегка искривляется.

Следом руки. Эта незначительная деталь однажды чуть не выдала их. Камилла переворачивает ладони Руби вверх и представляет, как кожа на них грубеет. На пальцах проступают мозоли, а под ногтями темнеют следы от мазута.

С голосом сложнее. Связки маскировке не поддаются, так что Руби предстоит отыгрывать партию самостоятельно: снизить тон, имитируя привычку перекрикивать шум стройки.

– Эша бы удар хватил от одного взгляда на эти заусенцы, – Руби с усмешкой разглядывает новый маникюр.

Камилла фыркает, слишком живо представляя лицо их штатного эстета.

– Если спросят, почему опоздали, скажем, что машина заглохла и пришлось лезть под капот. – Закончив маскировку, она вытирает испарину со лба. – И спасибо за синяки под глазами, ты облегчила мне работу. Кстати, когда ты в последний раз спала в кровати, а не в кабинете отца?

– На мне куча бумажной волокиты, – отрезает Руби.

– Ее было бы меньше, найми мы еще одного сотрудника. – Камилла отходит на шаг и маскирует медальон с Эшем под рабочий бейджик.

– Много болтаем. – Руби подхватывает сумку и направляется к двери с табличкой «Только для персонала». – Пошли, пока аномалия не разрослась до масштабов «упс, как оно так вышло».

Камилла следует за ней, закатив глаза.

– «Упс, как оно так вышло»? Да было всего раз.

– Или два, – подтрунивает Руби.

Камилла на ходу подправляет свой облик, стараясь не отставать.

– Не моя вина, что Эш засмотрелся на свое отражение. Я была занята делом! – Она небрежно откидывает хвост с плеча. – И не я разлила острую лапшу на панель в фургоне, когда нужно было следить за показателями.

– «Дело» – это так ты называешь маникюр рядом с узлом аномалии?

– Стратегическое подпиливание ногтей и точечное устранение заусенцев, прошу заметить! Я просто ждала, пока Эш принесет кейс с резонатором.

– Тот самый, который вы с ним забыли в фургоне?

Камилла поднимает руки вверх.

– Виновна!

– С таким подходом нам никогда не опередить остальные Бюро.

– Знаешь, – Камилла обгоняет ее, разворачиваясь к ней лицом. – Иногда цифры – это просто цифры.

– Иногда премия – это просто премия, – парирует Руби.

– Ай! – Камилла прикладывает ладонь к сердцу, изображая смертельное ранение. – Это было больно.

Руби мнется, пожевывая щеку. Камилла драматично выдыхает, давая ей зеленый свет:

– Что? Говори уже.

– Да нет, ничего.

– Руби-Роуз Дефф!

Она нехотя отвечает, растягивая слова:

– Ты стала рассеянной, Кэм. Это из-за…

Камилла сильнее сжимает ручку сумки, и в этот миг густая тень улицы накрывает ее с головой.

– Мать названивает целыми днями. Я выслала ей последние накопления, но ей все мало. Для нее каждая годовщина – это лишний повод устроить сцену. Спасибо, что не рассказала остальным про… Ты поняла. Когда она заявилась в прошлый раз прямо под окна Бюро, было…

– Было неловко. – Руби мягко улыбается. – Но не настолько, чтобы ты из-за этого переживала. А миссис Черри не выдаст тебя команде, даже если они будут шантажировать ее пряжей или – о боже! – заставят распустить готовый свитер. Она не сдастся.

Камилла смеется.

– Спасибо. И тебе, и ей. Кстати, я слышала, – она наклоняется и заговорщицки шепчет, хотя на улице и так ни души, – что миссис Черри однажды остановила грабителя спицами. Бедняга перепутал наше Бюро с обменником на соседней улице и очень сильно об этом пожалел.

Руби косится на нее с недоверием.

– Неужели? Мне рассказывали, как она обмотала его пряжей и непринужденно попивала чай до приезда полиции.

– Похоже на вымысел.

– Согласна. Но предпочитаю не отвлекать ее от вязания. Целее буду.

– О да. – Камилла чувствует, как тревога отступает, и поднимает взгляд к небу, затянутому тяжелыми тучами.

До полуночи остаются считаные минуты, и воздух вокруг начинает сгущаться. Она знает: спешить нет смысла. Днем и до глубокой ночи аномалии ведут себя как робкие дебютанты: они слабо активны, прячут свои изломы и трещины. Но стоит стрелкам сойтись на полуночи – и все сокрытое в тени валится на город, как содержимое переполненного шкафа с костюмами.

Обыватели, попавшие в опасную зону, часто даже не догадываются, что за сюжет разворачивается у них под носом. Свою внезапную головную боль они послушно списывают на давление, а пропажу вещей – на обычную забывчивость. Они и не подозревают, что за их мигренью стоит призрак вредной соседки, а ключи прячет разгневанная балерина, запечатанная в антикварной шкатулке еще век назад. Для них это – досадные мелочи, для Камиллы и ее команды – работа.

Бывает так, что простые жители становятся свидетелями незримых явлений. И чем травматичнее пережитый опыт, тем серьезнее последствия. И несмотря на ущерб, задача сотрудников – его минимизировать, чтобы обыватели продолжали верить в скучный, но безопасный мир.

Заметив, что камера направлена прямо на них, Камилла легким рывком дергает Руби за комбинезон. И они наклоняют головы, чтобы спрятать лица.

Оптика не верит в иллюзии. Она игнорирует наложенные слои маскировки так же легко, как не замечает плывущий в воздухе розовый туман или блуждающих призраков. Для камеры не существует аномалий – только свет, падающий на матрицу, и две фигуры, которые объектив выхватывает из тени с пугающей четкостью.

Они останавливаются под козырьком, натянув на глаза кепки. Камилла бегло смотрит в сторону таблички «Посторонним вход воспрещен» и прочищает горло:

– Ладно, театр начинается с вешалки, а наше шоу – с маленького обмана. Готова?

Руби зажимает кнопку звонка. Домофон пиликает. Возникает непреодолимое желание убежать, от которого по спине – вдоль позвоночника и к шее – ползут мурашки, тот самый знакомый мандраж перед школьным спектаклем. «Каждый выход на дело – как вечер премьеры», – однажды сорвалось у нее с языка, и эта ночь не станет исключением.

Камилла расправляет плечи, вживаясь в роль. Стоит представить, что за ней следит полный зал зрителей, – и волнение тут же уходит за кулисы. Туда, где она когда-то проводила бесконечные дни в качестве гримера: в одиночестве и с полным ощущением собственной никчемности.

Динамик трещит, и через него прорывается огрубевший голос мужчины:

– Служебный вход. Кто вы?

– Доброй ночи. Подрядчики по микроклимату. Прибыли по заявке на ночную проверку.

– Опаздываете. Сколько вас?

– Двое.

Охранник замолкает. Внутри – в области груди – нарастает тревога, но стоит услышать короткое «Проходите», как дышать становится легче, словно в душном зале включили кондиционер.

Замок щелкает – и металлическая дверь на магнитах открывается. Руби наваливается на нее. Камилла протискивается вперед и шепчет:

– Держись рядом.

В их спектакле есть одно неочевидное ограничение: маскировка – это не статичная декорация. Стоит Руби отойти дальше десяти футов, и она выпадет из зоны действия. Тогда весь труд мгновенно превратится в тыкву, а их, непутевых Золушек, под конвоем выведут прямиком в участок.