Круговорот и тени
– Лично я послушаю с удовольствием. А ты, Свин, что скажешь?
– Хо! Точно так!
– Ладно, слушайте. Много лет тому назад жил здесь богач, богатей из богатеев, и была у того богатея дочь, безобразная с виду – просто на диво. До такой степени, что в жены её брать никто не хотел. Задавал богатей балы, закатывал званые ужины, созывая к себе всех неженатых юношей города, однако мужа для дочери среди них не находилось никак. И вот однажды явилась к нему на порог ведунья с ног до головы в чёрном. Богатей накормил её, дал ей целую карточку и попросил совета: как же быть, что же делать с безобразием дочери? А ведьма и говорит ему: держи дочь взаперти, и чтоб никто, кроме тебя самого, её не видел… Что с тобой, Бивень?
– Ничего страшного… просто мне только что – в тысячный раз! – сделалось очевидно, какой же я идиот. Будь добр, рассказывай дальше. Чем же всё это кончилось?
– Как пожелаешь.
Подняв бутылку, из которой отхлёбывал, Выжлец обнаружил, что вина в ней до сих пор куда больше половины, и вновь припал губами к горлышку.
– Словом, присоветовала ему ведунья держать дочь взаперти и никому не показывать, пока все не забудут, как она безобразна. Так богатей и сделал. Запер дочь в тёмной, совершенно пустой комнате с голыми стенами, ставни ни днём ни ночью не открывал и даже еду ей носил сам, чтобы никто её не увидел, и вскоре о ней вправду все позабыли. Все, кроме авгура, когда-то совершившего над нею обряд имянаречения. Как её звали, не знаю, хотя тот авгур, не сомневаюсь, знал…
– Звали её Мукор.
Выжлец в изумлении поднял брови.
– Прошу прощения, я вовсе не собирался перебивать тебя. Продолжай, мне хотелось бы дослушать рассказ до конца.
– Так вот, тот авгур порой приходил в дом богатея и спрашивал о ней. А богатей всякий раз изобретал какую-нибудь отговорку: дескать, дочери нездоровится или, скажем, её сейчас дома нет. В скором времени авгур заподозрил неладное. Был у него топорик такой, небольшой, и вот как-то ночью явился он с этим топориком сюда, к богатею, взломал ставень и начал время от времени выпускать безобразную дочь богатея на волю. Выпустит, а она ходит из дома в дом, просит хозяев приютить её, однако никто её, такую безобразную, к себе не пускал, и тогда принялась дочь богатея чинить над людьми всякое озорство: кому тарелку с ужином в лицо швырнёт, кого заставит себя самого кулаком по носу стукнуть и так далее.
Сделав паузу, Выжлец глотнул вина.
– Но вот кто-то из богов велел авгуру уходить, и он ушёл, а с отцом-богатеем покончила генералиссима Мята. Некому стало выпускать безобразную дочь на волю и носить ей еду, и спустя недолгое время умерла она с голоду у себя в комнате, под замком. Однако её призрак до сих пор обитает здесь, в доме, то по стене, то по крыше разгуливает, а случается, останавливает прохожих и проезжих. Если выйдет тебе навстречу, а ты обойдёшься с нею учтиво, предскажет будущее и удачу в делах наворожит, но если хоть намекнёшь на её безобразие, проклянёт тебя так, что умрёшь не далее чем через год.
Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.
– Р-рассказ… Хор-рошо!
– Вот и всё, – улыбнувшись, подытожил Выжлец. – Всё, что я знаю… да, и ещё: у нас, в Тупике, есть семейство, утверждающее, будто у них хранится топорик, вроде как оставленный в доме богатея тем авгуром. Топорик этот я видел сам. По-моему, ничего особенного – просто старый топорик безо всякой волшебной силы… а ты, Бивень, похоже, о чём-то крепко задумался?
– Так и есть, – кивнув, подтвердил он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон… и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.
Ненадолго умолкнув, он повернулся к Свину.
– Понимаешь, никто – никто, включая меня самого – не задавался вопросом, что сталось с другими, жившими здесь, а зря. Зря. С Кровью покончил Шёлк, Мускуса лишила жизни Эхидна, Гиацинт стала женой Шёлка, а Шёлк заботился о Мукор, пока Мукор с бабушкой не улетели на Синий. Доктор Журавль – едва не забыл о нём, а напрасно – погиб, по ошибке застреленный стражниками. Многие другие, особенно из охраны Крови, не сомневаюсь, пали в сражении за свободу Шёлка и других пленников, удерживаемых в этом доме Аюнтамьенто… но какова же дальнейшая судьба ещё двух, а может, даже трёх дюжин человек – поваров, горничных, лакеев, продажных девиц?
– Они бы что, браток, объяснили нам, как слепошарому удалось разглядеть какую-то бабу? – проворчал Свин, не отвернув безглазого лица от огня.
– Нет, Свин. Конечно же нет. Однако они могли бы поведать мне кое о чём столь же важном, но едва мною не позабытом – о том, что подлинная история, подлинные события в действительности не имеют конца. Садясь писать несколько страничек о том же Крови, мы с Крапивой решили, что история Крови и этой громадной виллы на сём завершилась окончательно и бесповоротно. Кровь убит, вилла разграблена – осталось всего-то-навсего изложить на бумаге услышанное от Шёлка с Гиацинт и старого мастера-змеедела, сотворившего тот громадный воздушный змей… Кстати, он, мастер, улетел с нами на Синий и не позволил назвать его в книге по имени, хотя многое, очень многое рассказал о Мускусе и его птицах. Нам с Крапивой и в голову не приходило, что Кровь, и его дочь, и эта вилла продолжат жизнь в преданиях, но, очевидно, так и произошло!
– То есть ты, браток, целую книгу написал самолично?
– Да, только писали её мы с женой, вместе. Позволь, Выжлец, и мне вина глотнуть?
– Ясное дело. Держи. Только ты ж говорил, что не будешь.
– Говорил…
Вздохнув, он протёр горлышко бутылки и поднёс его к губам.
– Из-за меня, браток, да?
– Да. Ты ведь не пьёшь с тех пор, как потерял зрение… по крайней мере, именно так сообщил мне.
– В точности так. Пьющему без зрения никуда, не то как выпьешь – живо носом в канаву свалишься.
– Понимаю. Мы, Свин, с тобой гораздо ближе один к другому, чем любой из нас к Выжлецу, хотя они с Пижмой так замечательно приняли нас. Нельзя вино пить тебе, не стану и я… однако сейчас нам нужно на время расстаться, и, сказать правду, по-моему, пара глотков доброго вина, прихваченного в дорогу Выжлецем, может потребоваться, чтоб отгонять призраков. Держи, Выжлец. Благодарю тебя.
– Ты о призраке безобразной дочери? – принимая обратно бутылку, уточнил Выжлец.
– А как по мне, вовсе она и не безобразная, – нарочито, излишне громко возразил Свин.
– Шёлк – говор-рить!
– Нет, я пойду поискать саму Мукор – дочь богатея из твоего рассказа.
Опершись о посох, он поднялся с пола.
– Фонарь, пожалуй, оставлю вам, здесь. Свечи, как ты сказал, нынче дороги, и то их ещё поди поищи, а чтоб разглядеть её, фонарь мне, полагаю, нужен не более, чем Свину – глаза. Подумать только… мне ведь и в голову не приходило задаться вопросом, каким образом Шёлк видел Мукор, являвшуюся к нему не в вещном, осязаемом образе…
Свин тоже поднялся на ноги.
– С тобой пойду, браток.
– Я… нет, извини, но этим я предпочёл бы заняться в одиночку.
– Вслепую ж пойдёшь, браток. Вслепую, как Свин. Горев – он те, конечно, кой-что подскажет, но лучше б с тобой шёл человек привычный. И, слышь, браток…
– Что, Свин?
– Милая она девчонка, браток. Милая – просто страсть. Мне, старику Свину, прям-таки красавицей показалась. Ты, браток, мужик умный…
Он отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит.
– Зря ты так думаешь, Свин. Зря.
– Не-е, точно те говорю. Росточком, понимаешь, по пояс мне, костлява на удивление, но для меня – милей нету… смекаешь, браток, почему?
– Да. Думаю, да. Потому что тебе удалось увидеть её: ведь ты вот уже сколько лет не видел ничего… никого.
– В яблочко, браток, в яблочко. А ты с ней, стал-быть, знаком?
– Так и есть, Свин. Я… да, понимаю, хотя для тебя это мало что значит, но я помогал кормить её и приглядывать за ней, когда оба мы жили в Вироне, во Дворце Кальда.
С этим он повернулся к Выжлецу.
– Тебя не удивляет, что мне довелось провести пару дней во Дворце Кальда?
Выжлец отрицательно покачал головой.
– Там-то мы, я и Крапива, и познакомились с Мукор – с женщиной, которую ты называл безобразной дочерью богатея. Много позже она подарила мне ручного гуса. Сейчас мне хотелось бы показать ей, что я стараюсь отплатить ей добром за добро, разыскивая новые глаза для её бабушки, а после спросить, где найти Шёлка.
– То есть её призраку вы оба, и тот и другой, доверяете, – пробормотал Выжлец.
– Вполне. Вот только призраки тут ни при чём: сколь мне известно, она жива и уж точно не умирала от голода здесь, в этом доме.
– Ладно, браток, не хошь, чтобы Свин с тобой…
– Да… пожалуй, да. Останься здесь.
– А чо ты делать-то такое собрался? Думаешь пройти тихонько, так, чтоб никто не слыхал? Думаешь, выйдет у тя?
– Свин – идти, – объявил Орев.
– Говорить с ней будешь, браток… а Свин чо? За спиной постоит, через голову твою поглядит… ох ты! Слыхал, браток? «Поглядит» сказал…
– Понимаю, Свин, понимаю. Поможешь мне, если с собой тебя взять соглашусь? Там наверх лезть придётся. Справлюсь ли в одиночку, ещё вопрос, а вот если на плечи тебе встать…
– На плечи-то? Эт сколько хошь!
– Тогда идём со мной.
За порогом обоих окружила непроглядная темень. Услышав шаги людей, один из осликов издал радостный рёв, и оба заговорили с ним, в той же степени радуясь чьему-либо голосу – пусть даже голос и подал всего-навсего смирный, послушный вьючной осёл. Стоило им, остановившись, оглянуться назад, неяркие отсветы пламени в проёме парадного входа на виллу показались далёкими, словно горящий город в небесных землях.
– Куда нам, браток?
– В ту самую комнату из рассказа Выжлеца…
Обнаружив, что сипло шепчет, он звучно откашлялся и продолжил:
– В ту самую комнату, где Кровь держал взаперти Мукор. Сейчас мы лицом к вилле, а значит, комната где-то справа, хотя полной уверенности в этом у меня нет. Орев, ты здание впереди видишь?
– Дом – видеть!
– Прекрасно. Сбоку к дому примыкал зимний сад, не слишком высокая пристройка с зубцами, как у всех прочих строений, наверху, и обширными окнами. Видишь что-либо похожее?
– Птичка – найти! – объявил Орев и взвился в воздух. – Идти птичка!
– Направо, браток.
– Да, помню, – двинувшись вправо, откликнулся он. – А знаешь, Свин, когда-то здесь росла мягкая, сочная трава…
– О как?
– А над зелёной, стриженной ровно, как под гребёнку, лужайкой возвышался, по сути, дворец, здание куда роскошнее любого из городских – и Дворца Кальда, и даже Дворца Пролокутора. С трудом верится, что все совершившиеся здесь перемены, в конечном счёте, к лучшему… однако так оно и есть.
Рука Свина стиснула его плечо.
– Помаши-ка посошком шире, браток. Ещё малость, и стенку как раз нащупаешь.
– Спасибо тебе. Признаться, о посохе я позабыл вовсе.
– Точно так. Ты, браток, в темноте видишь не хуже птицы своей?
– Идти птичка! – услышав его, окликнул обоих Орев.
– Нет, Свин. В такой темноте я вижу нисколько не лучше, чем ты.
– Тогда посошком не стесняйся махать и землю под ногами не забывай щупать. Свалишься – на собственных-то шишках учиться куда больней.
– Хорошо. Обязательно. Орев, ты как там? Отыскал зимний сад?
– Птичка – найти! Идти птичка!
– Кажется, он уже где-то близко… как по-твоему, Свин? И, кстати, не сможешь ли ты оценить высоту стены слева? Уменьшилась она или осталась, какой была? Насколько я помню, в главном здании три этажа и вдобавок чердак.
– Нет. Больше нет. Теперь вроде невысока совсем, – после продолжительной паузы отвечал Свин.
– Ну, стало быть, мы на месте.
Кончик посоха нащупал стену.
– Так… Свин, я вовсе не акробат, а удержать равновесие, стоя на твоих плечах в темноте, по-моему, нелегко даже для акробата. Не мог бы ты нагнуться здесь, возле самой стены? Я заберусь к тебе на плечи, обопрусь о стену, а ты держись к ней как можно ближе, хорошо? Вот только, боюсь, тяжеловат я…
– Ты-то, браток? – хмыкнул Свин, ободряюще стиснув его плечо. – Вот раз мне одного злосчастного мужика вытаскивать на себе пришлось… капитан Ланн его звали… – С этим Свин присел на корточки, и его голос зазвучал вровень с ушами слушавшего. – Такой, говорили, тяжёлый, только ты и снесёшь… залезай, браток.
– Стараюсь…
– Так вот, искать его пришлось долго, а весу в нём оказалось, будто в щенёнке. Хоть прям иди да помахивай им, как тростинкой! Вернулись к своим, обратно: о, грю, вот и лошадь твоя. И – раз, на шею её, что твоё коромысло! Теперь вставай, браток, разгибай коленки. Руками в стену упёрся? Готов?
– Да, – подтвердил он, – готов.
Предприятие оказалось куда сложней, чем он думал, однако протиснуться в одну из амбразур ему, пусть с великим трудом, удалось.
– Шёлк – идти! – с гордостью объявил Орев.
– Ну…
Поднявшись на ноги, он шумно перевёл дух.
– Ну что ж, по крайней мере, настоящий Шёлк здесь некогда побывал.
Перегнувшись через зубчатый парапет, он сощурился, однако друга внизу, во мраке, разглядеть не сумел.
– Свин, как полагаешь, сумеешь мой посох сюда подать? Я его там, под стеной, положил, и теперь мне дорогу нащупывать нечем.
– Ага… – Пауза. – Вот он. Руку вниз протяни.
– Близко – нет. Идти птичка!
Внезапно хозяина Орева охватил страх.
– Только не зашиби его ненароком, как я однажды!
– Руку тянешь, браток?
– Шёлк – тянуть!
– Да. Да, я… стой! Только что пальцев коснулся… ага, вот. Поймал.
– Вот и ладно. А со мной как быть, браток? Как Свину-то влезть туда, а?
Выпрямившись, он поднял шишковатый посох над парапетом и постучал по неровной поверхности кровли у ног.
– Тебе – никак. Тебя нам сюда не поднять, да и кровля, по-моему, твоей тяжести может не выдержать. С Мукор я, о чём уже упоминал, знаком, и в прошлом она не отказывала в моих просьбах. Если найду её, обязательно приведу к тебе… ну, или пришлю, – оценив благонравие последнего обещания, поправился он.
Не дожидаясь возражений Свина, он отвернулся от края крыши и двинулся вперёд. Вскоре нащупывавший дорогу кончик посоха провалился в пустоту на месте стеклянной крыши зимнего сада, и после этого он, замедлив шаг, пошёл дальше вплотную к парапету – так близко, что левая нога то и дело цепляла мерлоны.
– Стена – идти, – предостерёг его Орев.
Кончик посоха нащупал и стену, а руки, управляемые инстинктом, отыскали окно.
– Здесь, – сообщил он Ореву, оттолкнув в сторону остатки разбитого ставня. – Именно здесь, как я себе и представлял. Внутри есть кто-нибудь?
– Человек – нет. Девочка – нет.
Подняв руку, он просунул посох в окно, развернул концами в стороны, подёргал – держит, и подтянулся кверху, скребя о стену носками изрядно изношенных ботинок.
– Та самая, сердцем чувствую! Комната Мукор, первая комната, в которой оказался Шёлк, проникнув на виллу!
Посох нащупал лишь пол и пустоту.
– Орев, мебель здесь, внутри, есть? – спросил он. – Стол или ещё что-нибудь в том же роде?
Опершись ладонью о стену, он с осторожностью двинулся вперёд. Шаг, другой…
– Во времена Шёлка дверь комнаты запирали снаружи, – сообщил он в темноту, – но уж теперь-то навряд ли.
Ответа не последовало.
– Орев? Орев! – негромко окликнул он, потратив на знакомство с комнатой ещё с полминуты.
Ни Орев, ни прочие птицы на оклик не отозвались.
– Ты себя дурно вёл?
Голос казался невообразимо, до боли далёким.
– Словно говорящая в действительности не здесь, а на Синем, – заметил он вслух. – Как оно, полагаю, и есть.
Безмолвие… мрак… тяжесть минувших лет…
– Мукор, мне очень хотелось бы поговорить с тобой. Мне есть о чём рассказать и есть о чём расспросить тебя. И просьба к тебе тоже есть. Ответишь? Откликнешься?
Далёкий голос молчал.
Нащупав впереди дверь, он распахнул створку настежь.
– Ты себя дурно вёл?
В голову тут же полезли воспоминания о Зелёном, о начатой и проигранной там войне и, конечно же, о ночных утехах с однорукой возлюбленной, о поцелуях, отдававших сладостью морской соли.
– Да, так и есть. Множество раз…
И тут перед ним внезапно, словно там и стояла всё это время, возникла Мукор.
– Ты ищешь меня.
То был отнюдь не вопрос.
– Да, чтоб сообщить: я здесь, ищу глаза для твоей бабушки, как ей и обещал.
– Долгое же время ты странствуешь.
– Знаю, – смущённо кивнув, согласился он. – Разыскиваю Шёлка, стараюсь, как только могу, но всё ещё не нашёл его. Всё ещё продолжаю поиски.
– Найдёшь.
Тон Мукор не допускал ни малейших сомнений.
– Найду? – От радости сердце в его груди на миг замерло. – Это же просто чудесно! Но… Мукор, ты уверена? Тебе в самом деле известно будущее, как бессмертным богам?
Молча стоявшая перед ним, Мукор казалась не больше, не выше девчонки. Костлявое, точно череп, лицо, прямые чёрные волосы до самого пояса…
– Знаешь, ты ведь на вид, словно… – Тут он осёкся, не сразу сумев подобрать подходящее выражение. – Словно в тот день, когда я увидел тебя впервые.
– Так и есть.
– Словно вот-вот исчахнешь, умрёшь от голода, а я-то… а я-то думал, мореплаватели привозят к вам на остров провизию, да и рыбу вы с бабушкой ловите…
– Долгое же время ты странствуешь, – повторила Мукор, но на сей раз добавила: – А вот я – нет.
– Да, вижу… то есть кажется, вижу. Тебя-то уж точно вижу, и это напомнило мне об одной просьбе, с которой я и обращусь к тебе минутку спустя, но самое главное: где искать Шёлка? Где я его найду?
– Там, куда направляешься.
– То есть в Вироне? Благодарю тебя! Уверен, ты совершенно права. Не согласишься ли ты, Мукор, сделать мне величайшее одолжение? Будь добра, выйди наружу, поговори с моим другом, Свином, хотя бы минутку, а?
Миг – и Мукор исчезла, оставив его в темноте. Повернув обратно, он двинулся прежним путём, отыскал окно её комнаты и выглянул наружу. Разумеется, увидеть там он не смог ничего, кроме мрака темнее тьмы любой из природных ночей, зато услышал голос Свина и, хотя сказанного разобрать не сумел, понял: голос друга исполнен невиданной радости. Пауза, полминуты безмолвия… и бас Свина зазвучал снизу вновь, с дрожью, с таким восторгом, словно Свин вот-вот разрыдается.
– Ну-ну, спокойно, спокойно, – забормотал Выжлец, гладя округлые, мягкие ноздри ослика. – Чего испугался? Нечего тут бояться.
Казалось, ослик (по кличке Черепашка, не тот, на котором ехал Выжлец) согласиться с хозяином отнюдь не готов, однако твёрдо настроен соблюсти учтивость.
– Окажись рядом волки, я б знал, верно ведь?
Отступив назад, Выжлец взмахнул над головой едва горящей, угасающей хворостиной. Во тьме узорчатым хороводом заплясали искры, раздутый огонь запылал ярче, озарил стреноженных осликов, в страхе жмущихся один к другому.
– Птичка… тут! – каркнул Орев, устроившись на одной из вытянутых в стороны рук Сциллы. – Птичка – тут! Шёлк – тут! Идти огонь!
– Рад слышать, – заметил Выжлец, – а то я уже малость заволновался. Долго же они там со Свином бродят…
Пройдя сквозь портик, Выжлец переступил порог полуразрушенного приёмного зала виллы.
– Вот ты где! Ну как, Бивень? Всё в порядке?
– Нет, – отвернувшись от огня, отвечал он. – Можно мне ещё немного вина?
– Конечно же! Угощайся. Допивай всё: в бутылке осталось не так уж много.
– Благодарю тебя.
– Усталым выглядишь, – вздохнул Выжлец, усаживаясь рядом с ним. – Может, всё дело в свете очага… надеюсь, что да, а то с виду тебе вроде как нездоровится, либо очень не по себе.
– Шёлк… Хор-роший, – пробормотал Орев, устраиваясь на хозяйском плече.
– Я… – Хлебнув вина, он опустил бутылку на пол. – Впрочем, неважно. Я должен перед тобой извиниться. Прошу, прими мои самые искренние извинения. Перед уходом я опрометчиво, с дурной, недостойной целью выпил твоего вина, доброго вина, а это сродни преступлению. В вине ведь есть нечто священное… ты не замечал?
Выжлец пожал плечами.
– Ну, надо думать, оно принадлежит кому-то из меньших богов – не одному, так другому… однако всё прочее, что не принадлежит Девятерым, тоже.
– Да, принадлежит оно сыну Фионы. Не странно ли, что я об этом помню? Согласно общему мнению, менее незначительных фактов в богословии не найти, но вот поди ж ты, засело в памяти… и вспомнилось, когда мы с Крапивой писали книгу о патере Шёлке. И сейчас вспомнилось снова. Можно мне ещё толику?
– Ясное дело.
Кивнув, Выжлец вновь подал ему бутылку.
– Вино являет собою один из символов Фельксиопы, поскольку пьянит, отравляет разум и тело, а всевозможные яды и дурманные снадобья, наряду с колдовством, иллюзиями, парадоксами – её удел. Однако ж вино само по себе как таковое принадлежит сыну Фионы. Фионы, одной из самых неприметных, мелких меньших богинь.
– Не с тем, чтоб сменить тему, – вздохнул Выжлец, – но не знаешь ли ты, что случилось со Свином?
– И знаю, и нет.
– Бедный Свин! – каркнул Орев.
Собеседники умолкли, глядя в огонь. Спустя некоторое время Выжлец заговорил снова:
– То есть, что с ним случилось, ты объяснить не можешь?
– Как и случившееся со мною самим, хотя кое-что я, пожалуй, расскажу несколько позже, собравшись с мыслями.
– Шёлк… мудр-р!
Он улыбнулся.
– Подобным же образом Молот на каждом шагу превозносил патеру Наковальню. Наковальня до сих пор Пролокутор?
– Да, кажется, имя то самое, – кивнув, подтвердил Выжлец.
– А вот это просто прекрасно. Возможно, он не откажет мне в помощи. Тут осталось всего на глоток. Хочешь? Держи.
– Нет, я и так уже перебрал малость. Сколько уже силюсь вспомнить насчёт недостойной цели, о которой ты говорил, однако ничего подобного не припоминаю. С вином всегда так: выпьешь – и чего только не забудешь… Помню, ты сказал: чтоб, дескать, призраков отгонять, но не имел же в виду призрак безобразной дочери богатея! С ней ты, наоборот, повидаться хотел…
– Вот это-то, отгонять призраков, и оказалось дурной, недостойной целью, – кивнув, подтвердил он. – Видишь ли, Выжлец, питие вина ради чего-либо, кроме него самого, – грех, причём довольно серьёзный. Что есть вино? Приятный на вкус, подкрепляющий силы напиток, лучший из всех, что даны нам, после свежей, прохладной воды. Прибегая к нему с иной целью – допустим, дабы забыть прошлое, что я и имел в виду, говоря о призраках, или согреться, когда замёрзнешь, – мы извращаем саму его суть. Кстати, не заметил ли ты, что сейчас уже не так жарко, как прежде?
– Так и есть, – заулыбался Выжлец. – Хвала Пасу!
– Нет, вовсе нет. Пас – бог солнца, а наш круговорот остывает в то время, как Длинное Солнце погашено. Итак, об упомянутом мною сыне Фионы. Именуется он таким образом, поскольку никто не знает его имени. Известно о нём, что он сумрачен, что ему принадлежит вино, а более – ничего. Однако не утомляю ли я тебя? Разговор этот, по сути, праздный…
Выжлец поднял бутылку, но тут же опустил её, так и не сделав глотка.
– Нет-нет, нисколько. Как по-твоему, не оставить ли это для Свина?
– Сомневаюсь, что он станет пить, но забота о нём, разумеется, дело доброе.
– Стало быть, имя бога вина никому не известно… но как же так? Это же… крайне странно, по меньшей мере! Я думал, мы знаем по именам всех богов… ну, если не я, то авгуры уж точно!
– Действительно, случай странный, да, однако не единичный. Некогда один из моих наставников пошутил на сей счёт. Богов мы изучали подробно и Фионе с её сумрачным сыном посвятили, наверное, половину дня. И мой наставник сказал: сын Фионы, дескать, так много пил, что мы позабыли его имя.
Выжлец негромко хихикнул.
– Далее он сказал, что случай с сыном Фионы – единственный в своём роде, а все прочие боги известны нам поимённо. И я лишь многие годы спустя понял: нет, тут он ошибся. Иносущего мы поминаем гораздо чаще, но очевидно же: «Иносущий» – вовсе не имя… скорее, эпитет. Прозвание.
– Бог… Хор-роший! – заметил Орев.
– А он же любимец твой? – вспомнил Выжлец. – Самый любимый среди богов, верно?
– Вернее, единственный любимый мною вообще, если, конечно, мне когда-либо удавалось действительно, искренне полюбить его. По большому же счёту, он – единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Выжлец, я ведь побывал там, снаружи. В иных пространствах, на Синем и на Зелёном – в иных круговоротах, весьма и весьма отличающихся от этого.
Выжлец кивнул.
– Уходя вовне, всякий полон высоких идей, но в скором времени обнаруживает, что боги – все, даже Пас – остались дома. Насколько плохи дела в Новом Вироне, я уже рассказывал.