Круговорот и тени
– Верно, рассказывал.
– Уверен, именно в этом кроется одна из главных тому причин. Сколь многие из нас оставались людьми порядочными лишь из страха прогневать богов! А Иносущий – вот это вполне в его духе, в его манере – показал нам самих себя. «Вот, – говорит, – полюбуйтесь, взгляните, много ли в вас истинной честности, много ли подлинной доброты…» Сколько мне помнится, ты надеешься стать отцом?
– Хотелось бы сына, – кивнув, признался Выжлец, – но и дочка без нашей любви не останется, нет!
– Так вот, одни дети метут полы в надежде на вознаграждение, другие же берутся за метлу, видя, что пол пора подмести, а мать совсем выбилась из сил. И разделяющая тех и других бездна куда как глубже бездн, отделяющих нас от Синего.
– Боги нас гонят, твердят: уходите-де, уходите. Все об этом судачат, а сам я…
– Таково уж их предназначение.
– А сам я, Бивень, в мантейон не хожу. Мне лично кажется, боги обязаны отправиться с нами. Таков уж их долг.
– А мне дело видится так. Должно быть, боги считают, что нам следует взять их с собою самим, охотно, по собственной воле… что таков наш долг перед ними, и далеко не единственный.
Выжлец, не ответив ни слова, устремил взгляд в огонь.
– Три сотни лет они позволяли нам жить-поживать здесь, в подвластном им круговороте. Порой чинили людям зло, но большей частью относились к нам вполне благосклонно. Сцилла… пример, конечно, неважный, однако, раз уж она известна тебе лучше прочих, её и возьмем. Сцилла помогла основать Вирон и милостиво согласилась стать его покровительницей. И написала Хартию, служившую нам верой и правдой на протяжении трёх веков. Как по-твоему, разве тем, кто покинул Вирон, не надлежало взять её с собой… если, конечно, удастся? Разве не в том состоял их долг перед нею?
– Отчего же ты назвал её неважным примером?
– Оттого, что её, вероятнее всего, более нет в живых. Старшая из чад Эхидны, она наверняка, заодно с матерью, сыграла немалую роль в покушении на отца… но, разумеется, вполне может вернуться к нам, как и он. Не просто же так мы именуем богов бессмертными!
Выжлец, поднявшись, переломил о колено сухую ветку и бросил обломки в огонь.
– Полагаю, тебе уже хочется спать, а я отвлекаю тебя разговорами? Прости. Забылся.
– Ничего подобного. Ослики мои нынче ночью чем-то напуганы, и я не лягу, пока они не успокоятся. Уснёшь сейчас – потом ищи, лови их по всему лесу.
– Как по-твоему, что могло напугать их?
– Волков они не на шутку боятся. Поэтому мне и хотелось остановиться здесь. С тех пор, как хозяева съехали, в доме наверняка развелось мелкой живности на целый зверинец, но волки логова пока не устроили, да и за стену, внутрь заходить им, кажется, не по нраву. А может, их призраки отгоняют…
– Вполне возможно. Уверен, мне после нынешней ночи сюда возвращаться совсем не захочется, а все по их милости… Кстати, сейчас действительно ночь? Где окажется тень, если солнце зажжётся сию минуту?
– Откуда же мне знать?
– Вот и мне неоткуда. Орев, ты с тех пор, как мы пришли сюда, волков не видел?
– Видеть – нет.
– Ослики Выжлеца чего-то боятся. Не знаешь ли ты чего? Может, хотя бы догадываешься?
– Нет… нет.
– Тогда, в качестве одолжения, будь добр, слетай наружу, оглядись вокруг. Увидишь волка – или другого зверя, кого там ослы могли испугаться, – держись от него подальше, возвращайся сюда и расскажи о нём нам.
Орев взмыл в воздух.
– Так вот, Выжлец, возвращаясь к призракам. Должен сказать, я видел женщину, названную в твоей истории безобразной дочерью богатея. По её словам, Шёлк в Вироне, где я его и найду. Только, пожалуйста, не проси показать её тебе…
– Я и не собирался! – выразительно объявил Выжлец.
– Управлять ею, её появлениями и исчезновениями, я не могу, хотя в прошлом, признаться, не раз жалел об этом всем сердцем. Особа она отнюдь не дурная, однако меня откровенно пугает, причём я в жизни не боялся её сильней, чем сегодня, даже сидя с ней рядом в хижине, выстроенной ими с несчастной майтерой Мрамор из плавника. В тот день она предстала передо мной во плоти, то есть сидела рядом, как мы с тобою сейчас. На сей раз её в действительности рядом не было, да и быть не могло, а разговаривал я с… пожалуй, с оставленной ею здесь памятью о себе.
Выжлец сломал о колено ещё одну ветку.
– Помнится, ты говорил, что она не настоящий призрак. И, насколько тебе известно, до сих пор жива.
– По-моему, да, говорил.
– Ну а Сцилла – нет. Стало быть, загляни она к нам с Пижмой на свадьбу, в Священном Окне того крохотного мантейона, где нас объявили мужем и женой, появился бы призрак? Призрак богини? Когда я ещё мелюзгой числился, вокруг нередко поминали призрак Всевеликого Паса, а некоторые клянутся им даже сейчас.
– По-моему – да, вполне вероятно, однако с уверенностью ничего утверждать не могу. Я вообще знаю о богах много меньше, чем ты полагаешь, и, не сочти за нескромность, считаю, что обилием знаний о них не может похвастать никто. Мы склонны приписывать им сходство с самими собой, наделять их нашими собственными страстями и недостатками… в чём, разумеется, и заключалась соль шутки моего наставника. Если нас раздражает сосед, мы нимало не сомневаемся, что и богов он раздражает в той же степени, и так далее и так далее. Я даже слышал от разных людей: такой-то бог, дескать, спит, а чтоб разбудить его, необходима жертва.
Выжлец раскрыл было рот, промычал нечто невнятное, тут же умолк и, наконец, выпалил:
– Бивень, как ты считаешь, не мог ли твой друг, Свин, уснуть где-нибудь в другой комнате?
– Возможно, вполне возможно, однако весьма сомневаюсь, что так оно и произошло… но если произошло, это, пожалуй, лучшее, на что мы могли бы надеяться. Молюсь, чтоб мои сомнения оказались напрасны.
– Стало быть, ты тоже волнуешься за него?
– Да, и ещё как. Вот ты не ложишься спать, поскольку беспокоишься о своих осликах, а я не сплю из-за тревоги о Свине… и, откровенно признаться, о себе самом, не говоря уж о взятом на себя поручении.
– А эта женщина, которая не призрак… она не могла с ним что-нибудь сотворить? Ты говоришь, она не призрак… ладно, согласен. Пусть так. По-моему, Бивень, она на богиню здорово смахивает, а богини – они… Головой качаешь?
Он слегка выпрямился, отвёл глаза от огня, встретился взглядом с Выжлецем.
– Она вовсе не богиня. Позволь, я объясню, кто она и что собой представляет? Хотя, возможно, правду, либо часть правды, ты уже знаешь… в таком случае, прошу меня извинить.
– Послушаю с удовольствием, – отвечал Выжлец. – А ещё, знаешь, зря ты, по-моему, не послал Орева за Свином вместо того, чтоб беспокоиться о волках! Что, не согласен?
– Нет, не согласен. Вероятно, принести какую-то пользу это могло бы, не знаю, не знаю… однако сам полагал и до сих пор полагаю, что такое поручение для Орева гораздо, гораздо опаснее выслеживания волков. Волк – что, волку птица на воле не по зубам, а вот человек очень большого роста, вооружённый мечом, обладающий острым слухом и поразительной способностью отыскивать по звуку даже предметы безмолвные, да ещё в тесной комнате, – дело совсем иное. Разозлённый вторжением, что, на мой взгляд, отнюдь не исключено, Свин вполне может взять да пристукнуть Орева насмерть…
– Хочешь сказать, сейчас Свина лучше оставить в покое?
– Именно.
Выжлец вновь опустился на пол, скрестив пухлые ноги.
– Из-за того, что ему призрак сказал?
– Возможно. Точно не знаю.
– Расскажи о ней.
– Как пожелаешь. Недавно ты упоминал о том, что боги велят всем и каждому уходить. Аппараты, позволяющие, пересекая бездну, долететь до Синего либо Зелёного, называются посадочными шлюпками. Знаком ли ты с ними?
– Слышать-то про них слышал, но сам ни разу не видел, – признался Выжлец.
– А знаешь ли ты, что перед тем, как Круговорот покинул Круговорот Короткого Солнца, Пас снабдил их провизией и вообще всем необходимым? И что после большую их часть разорили, разграбили?
– У нас говорят, будто все до единой.
– Спорить с этим не стану. Среди прочих припасов имелись древние человеческие зародыши, эмбрионы, предохранявшиеся от порчи с помощью холода гораздо холоднее студёнейших зимних ночей. Порой мародёры не трогали тех эмбрионов вовсе. Порой бесцельно, из озорства, уничтожали… а порой забирали с собой, на продажу, обложив льдом, дабы сохранить их живыми до помещения в утробу матери.
– Человеческие, говоришь? Ну знаешь, Бивень… слыхал я, что со скотом такое проделывали, но…
– Да, – посерьёзнев, нахмурившись так, что его голубые глаза исчезли из виду под седеющими бровями, подтвердил он. – Человеческие эмбрионы имелись там тоже. Как и семена, замороженные подобно эмбрионам, а посему сохранившие способность к прорастанию даже спустя сотни лет, однако нас с тобою сейчас интересуют именно человеческие эмбрионы, поскольку таким замороженным эмбрионом некогда была Мукор. И патера Шёлк также.
– Кальд Шёлк? Ну это ты точно в шутку!
Он отрицательно покачал головой.
– Понимаешь, я начал рассказ о Мукор, однако, по-моему, без патеры Шёлка не было бы и Мукор… а их обоих не существовало бы без Паса, в Круговороте Короткого Солнца звавшегося Тифоном.
– Ну да, я слышал, что в разных краях богов порой называют разными именами, – заметил Выжлец.
– Видимо, именно так произошло с Пасом, Эхидной и остальными. В Круговороте Короткого Солнца все эти особы – Тифон, его родные, друзья и подруги – звались иначе и продолжили жизнь там после того, как поднялись в Круговорот.
– И что же дальше?
– Дальше? Далее нужно отметить, что однажды я слышал, как Паса назвал Тифоном один мой давний знакомый, человек по имени Чистик: так его, дескать, при нём назвала сама Сцилла. Человеком он, Чистик, был скверным, грабителем и громилой, однако – на свой лад – глубоко верующим… и вряд ли стал бы выдумывать нечто подобное. Не в его духе такая ложь, понимаешь? Так вот, решив отправить смертных в круговороты за пределами Круговорота Короткого Солнца, Пас – продолжим называть его Пасом, поскольку так нам привычнее – прибег, ни много ни мало, к трём совершенно разным способам. Некоторых отправил в путь спящими, пребывающими без чувств в цилиндрах тонкого стекла до тех пор, пока их не разбудят, разбив стекло снаружи. Некоторых – твоих, Выжлец, а также моих предков – попросту поселил здесь, в Круговороте. А некоторых велел погрузить на шлюпки в виде замороженных эмбрионов, зачатых в его мастерских, согласно расчётам и указаниям людей сведущих.
– А зачем целых три способа? – полюбопытствовал Выжлец.
– Об этом я могу только догадываться, в точности как и ты сам. Попробуй, смелее.
Выжлец задумчиво наморщил лоб.
– Ну, он же хотел, чтоб мы освоили, заселили новые круговороты, верно? Для этого людей сюда и поместил.
– Бодрствующих или спящих?
– Наверное, и тех и других. Должно быть, боялся, как бы мы здесь не передрались и не истребили друг дружку подчистую. Или, к примеру, как бы нас какой-нибудь мор не выкосил… хотя нет, неверно я думаю: не останется никого, кто ж тогда спящих разбудит?
– Полагаю, разбудить их мог бы Майнфрейм.
– Понимаешь, Бивень, я со спящими не встречался ни разу. Даже не видел ни одного. А тебе, видимо, доводилось. Они – как, сильно от нас отличаются?
– С виду? Нет, не отличаются вовсе. Им уничтожили, стёрли память о некоторых вещах, заменив подлинные воспоминания ложными, однако то одному, то другому нет-нет да удаётся, пусть смутно, что-то припомнить.
– То есть ты хочешь сказать, что спать могли бы мы все? Все до единого? Ни домов, ни людей, только леса да звери?..
– Нет, я о том, что Пас наверняка поразмыслил над этим и отверг сие решение как несостоятельное либо нежелательное.
– Ну да, – кивнул Выжлец, – кто бы ему тогда поклонялся!
– Само по себе соображение верное, однако, на мой взгляд, вряд ли стало решающим доводом. Не граничь сие с богохульством, сказал бы, что Капитул и мантейоны кажутся чем-то сродни шутке, что Пас сделался величайшим из наших богов в основном для забавы. Помнишь притчу о крестьянине, который всю жизнь жаловался: то дожди ему слишком часты, то, наоборот, редки, и на землю жаловался, и на ветры и так далее и так далее? Уж эта-то притча наверняка не кощунственнее шутки моего наставника насчёт сына Фионы, а мудрости в ней не меньше.
Выжлец отрицательно покачал головой.
– Умер тот крестьянин, отправился в Майнфрейм и в скором времени был призван в грандиозный зал, где Пас вершит суд. «Насколько я понимаю, – заговорил Пас, – тебе кажется, что я безнадёжно запорол кое-какую работу, пока строил Круговорот». Замялся крестьянин, но признаётся: «Точно так, сударь мой, мне частенько казалось, что сам я мог бы справиться лучше». А Пас ему и отвечает: «Ладно, вот сейчас и займёшься…»
– Да уж, не в бровь бьёт, а в глаз, – с улыбкой подтвердил Выжлец.
– Вот именно, а ещё многое, очень многое объясняет, стоит только усвоить, что сам Пас был сотворён Иносущим. Пасу требовалось развивать, наставлять нас, а стало быть, нам следовало бодрствовать. Позиция главного божества подходит для этого идеально, хотя ложные воспоминания, внушённые спящим, вполне могли служить той же цели. Подобно крестьянину из притчи, мы жалуемся на бури, однако Пас, несомненно, предвидел заранее, что новые круговороты встретят нас и бурями, и куда более серьёзными испытаниями. А как мы справимся с ними, если ни разу в жизни не видели ни метелей, ни ураганов?
– Оно понятно, только насчёт эмбрионов я до сих пор не понял. По твоим словам, ты… э-э… кальд Шёлк был выращен из замороженного эмбриона, и эта Мукор тоже.
– Чтобы освоить и заселить новые круговороты… кстати о бурях и прочих напастях: снаружи ветер поднимается, слышишь?
– Да, вот уж давненько слушаю, но ослов в дом не поведу, если буря не разгуляется вовсю. До тех пор пусть травки пощиплют.
– Чтобы освоить и заселить Синий с Зелёным, людей требовалось доставить туда живыми хоть в каком-то количестве. Об этом Пас весьма неплохо позаботился, разделив нас на две группы – на бодрствующих и спящих. Если продолжительный сон, какова б ни была его природа, не сохранит жизнь спящих на протяжении трёх сотен лет, поселенцами станем мы. Если нас, как ты выразился, выкосит подчистую какой-нибудь мор, спящих разбудит Майнфрейм либо хемы, помещённые Пасом в сей круговорот наряду с нами. Одним словом, нам следовало непременно дожить до прибытия к Синему и Зелёному, но не только, не только! После нам предстояло продолжить жизнь в этих круговоротах. Допустим, Синий принял нас вполне радушно, там страшнейший наш враг – мы сами. Однако Зелёный много суровее: в его джунглях плодятся ингуми, а уж сколько там пагубных хворей, сколько опасных зверей! Чувствуя, что нам, людям обычным, всё это может оказаться не под силу, Пас позаботился, чтоб среди нас оказалось хотя бы немного людей необыкновенных, вроде Мукор, умеющей отправлять в странствия собственный дух, оставаясь в живых, или же Шёлка, прирождённого вождя из тех, которых мы окружаем ореолом легенд, но крайне редко видим у власти… либо, позволю себе добавить, заслуживаем.
– Стало быть, большая часть этих эмбрионов растащена или погублена? – со вздохом пробормотал Выжлец, глядя в огонь.
– Боюсь, что да.
– И, значит, новых круговоротов нам не заселить?
– Возможно. По крайней мере Зелёного.
– А знаешь, мне бы хотелось туда. Может, я разумом повредился, а? Никогда раньше отсюда улетать не тянуло, а тут…
– Не стану отрицать, перелёт через бездну весьма опасен. Однако на Синем вы с Пижмой вполне можете устроить новую жизнь для себя самих и своих детей, куда лучшую, чем здесь, да ещё исполните волю Паса.
– Нет, Бивень, я не о Синем, – возразил Выжлец, – я на Зелёный хочу. Хочу туда, где нужнее всего.
Прежде чем ответить, он лёг, растянулся во весь рост на полу, подложив ладони под голову.
– Храбрый ты человек…
– Вот уж нет! Нисколько, мне ли не знать! Однако… однако…
– Выходит, ты не слишком-то хорошо разбираешься в самом себе.
– Зато я честен, упорен, с головой на плечах, и не пьянствую, и не крушу со зла всё вокруг без разбору. Не бедокур, одним словом. И руками работать умею, и торговлю вести, а значит, могу тамошним пригодиться, очень даже могу!
– Уверен, так оно и есть.
– Надо будет подумать. Только думать придётся долго… наверное, пока малыш у нас не родится, и даже дольше того.
На этом оба умолкли. Какое-то время безмолвие, воцарившееся в стенах полуразрушенной виллы, нарушали лишь завывания ветра снаружи, треск пламени да негромкое дыхание человека, навзничь разлёгшегося у очага.
Наконец Выжлец поднялся, вынул из очага горящую хворостину и снова вышел наружу, а вернувшись, укрыл принесённым с собой одеялом лежавшего на полу.
– Благодарю тебя, – приоткрыв глаза, пробормотал тот.
– Не спишь, значит, – отметил Выжлец.
– Боюсь, что так.
– Нынче вечером ты рассказывал кое-что довольно-таки… как бы сказать… ну, не слишком благочестивое. И сам признал это.
– Анекдот об усопшем крестьянине?
– Ага, и не только. И я спросить у тебя хочу, Бивень… только вопрос, боюсь, выйдет не из приятных. А может, вовсе дурацким.
– И ты опасаешься, что я не приму тебя всерьёз?
Выжлец уселся на пол.
– Наверное, да.
– Ну, если спросишь всерьёз, я и ответить всерьёз постараюсь. В чём же вопрос?
– Вот ты говоришь, есть два бога, нам неизвестных… в смысле, мы знаем: да, есть такие боги, только не знаем их по именам. А ещё говоришь, что Пас сотворён Иносущим, так?
– Да. И богов, и людей – то есть весь род людской – сотворил Иносущий. В Хресмологическом Писании так прямо и сказано, и я уверен, это святая истина.
– А другой безымянный бог… сын Фионы, так? Кто отцом его был, кому-нибудь известно?
– Предположительно, Пас. Фиона считается одной из низших его конкубин, не столь любимой, как Киприда.
– Тогда мой вопрос точно выходит совсем уж дурацким. Я собирался спросить, не могут ли оба оказаться одним и тем же богом.
Лежавший на полу не ответил ни слова.
– Ну, раз уж имена их нам неизвестны… Может, Иносущий – и сын Фионы, и бог вина.
– Что ж тут дурацкого? Наоборот, весьма проницательно. Какая-то пара минут, и ты удивил меня уже дважды! Да, это возможно и вполне может оказаться истиной… но точный ответ мне, разумеется, неизвестен.
– Но если Иносущий сотворил Паса, а Пас – отец винного бога…
– Скажи, Выжлец, видел ли ты Фиону хотя бы раз? В Священном Окне или ещё где-либо?
Выжлец отрицательно покачал головой.
– Вот и я не видел. А как насчёт Паса? Лично я и его не видел ни разу.
– И я тоже.
– Тогда что мы с тобой можем знать о происхождении бога вина и о возможных последствиях подобного происхождения? Какие пределы для Иносущего непреодолимы, а каких словно бы вовсе нет? Помнишь, я рассказывал о человеке по имени Чистик, услышавшем от Сциллы, что в Круговороте Короткого Солнца Паса именовали Тифоном?
Выжлец кивнул.
– Говорила с ним Сцилла устами девушки по имени Синель, в которую вселилась на время: вскоре после этого Синель многое рассказала о пережитом моей жене. Не думаешь ли ты, что Сцилла, вселившись в Синель, покинула Майнфрейм? Или что Сцилла не могла пребывать в теле ещё одной женщины – либо, если уж на то пошло, мужчины – в то же самое время?
– Наверное, могла бы, если бы захотела.
– Ну конечно, могла бы! – Лежавший на полу поднял голову и сел. – Было дело, я собирался рассказать, что случилось со мной и со Свином после того, как мы оставили тебя здесь. Затем решил, что лучше от этого воздержаться… пусть, дескать, Свин сам расскажет обо всём нам обоим, если захочет, а не захочет, так промолчит. Но теперь вновь передумал. Тебе просто необходимо это выслушать. Вы с женой приняли нас как гостей, и, умолчав о случившемся, я отплачу вам чёрной неблагодарностью.
– Это как-то богов касается? – осведомился Выжлец.
– Возможно. Пожалуй, возможно. Как ты сам помнишь, мы вышли наружу, я побеседовал с Мукор, а после, закончив беседу, попросил её поговорить со Свином.
Выжлец кивнул.
– Затем я долго не мог решить, вернуться ли сюда сразу или вначале навестить комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт.
– Жене Шёлка?
– Именно. Жене Шёлка, некоторое время жившей здесь, в этом доме. Красива она была очень: женщин красивее я не видывал в жизни. Встречал с тех пор разве что одну, способную с ней посоперничать, несмотря на увечье…
– А дальше-то, Бивень?
– Так вот, вспомнил я о ней, вспомнил, какой красавицей считал её в те времена, и мне вдруг страшно захотелось отыскать принадлежавшие ей комнаты – не поглядеть, так хоть стены пощупать. В спальне она разрубила азотом каменный подоконник… вот его-то мне и захотелось пощупать, если он до сих пор на месте, и постоять минутку-другую возле того самого окна, из которого выпрыгнул Шёлк. Сколько ни убеждал себя: глупости, дескать, всё это, сюда возвращаться надо, но вот поди ж ты!.. Кстати, упоминал ли я, что Орев меня оставил?
Выжлец отрицательно покачал головой.
– Так вот, он улетел. Поскольку побаивается Мукор, о чём я совем позабыл, а зря. Темень вокруг, разумеется – хоть глаз выколи, так что без Орева пришлось целиком положиться на посох. Одни только поиски двери из комнаты Мукор в коридор заняли минут пять, не меньше. Поразмыслив, я решил вернуться сюда, к тебе, а если по пути забреду в комнаты, по описанию Шёлка похожие на комнаты Гиацинт, тем лучше.
– По-моему, мысль резонная.
– Спасибо на добром слове. Возможно, она и резонна, однако толку не принесла никакого. Выйдя из комнаты Мукор, я в скором времени безнадёжно заплутал и горько пожалел об оставленном здесь с тобой фонаре. Долго бродил вслепую вокруг да около, искал лестницы, а комнаты, обыскав две-три, старался обходить стороной, уверенный, что лестница скорее отыщется в коридоре…
– Понимаю.
– Однако в какие-то комнаты ненароком всё же забрёл и ещё минуту-другую ни о чём не догадывался. А после, сообразив, что случилось, отыскал дверь, прошёл ею, рассчитывая снова оказаться в коридоре, однако попал в ещё одну комнату, куда просторнее первой и при этом, насколько я мог судить, о трёх углах. Не знаю, есть ли у геометров название для подобной фигуры… вроде растянутого в ширину треугольника, только пара углов как бы отсечена. Тут-то я, Выжлец, и понял, причём с абсолютной уверенностью, что именно эта комната служила Гиацинт гардеробной. Разумеется, прежде я ни разу там не был, хотя, как уже говорил, побывал в этом доме многие годы назад, однако тысячу раз думал о ней, представлял её в воображении, и ни на секунду не усомнился, что нахожусь именно в ней. Если тебе угодно в сём усомниться – пожалуйста, я не обижусь.
– Рассказывай дальше, – в который раз поторопил его Выжлец. – Что же ты сделал?
– Ну, мне подумалось: раз уж меня сюда занесло, отчего бы не отыскать и спальню с тем самым окном, из которого выпрыгнул Шёлк, не пощупать тот подоконник, не постоять у окна и так далее и так далее. Стучу вокруг посохом, ищу дверь и вдруг слышу оглушительный грохот! Грохот удара и треск разбитой в щепки доски. Не представляю себе, как описать мой испуг: один, в кромешном мраке, а тут такое!..
Выжлец поднял брови.
– А знаешь, я, кажется, тоже слышал. Бабахнуло что-то с треском где-то далеко, в глубине дома, задолго до твоего возвращения… Ну, думаю, наверное, Свин с ног свалился…
– Возможно, так оно и было, хотя я в этом весьма сомневаюсь. Сам я решил – но это всего лишь догадка, не более – что Свин с силой ударил в стену мечом, которым нащупывает путь в темноте, как я посохом, либо кулаком.
– В стену ударил?
– Да. По-моему, мебели здесь, в доме, уже много лет как не осталось вовсе. Судя по всему, что я слышал о Крови, жил он на широкую ногу, виллу обставил роскошно, и обстановку наверняка вывезли отсюда давным-давно. Видишь ли, Выжлец, мы множим богатства, копим сокровища, по глупости веря, будто копим их для себя, тогда как в действительности накопленное достанется тем, кто придёт после нас. Позволь, я расскажу по секрету кое-что личное и при том довольно постыдное касательно собственной семьи?
– Ясное дело, рассказывай, если сам хочешь.
– Со старшим из моих сыновей порой – причём нередко – трудно было поладить. Он, понимаешь, считал себя куда умней нас с Крапивой и полагал, будто нам надлежит во всём его слушаться и радоваться, что он снизошёл до указаний и наставлений.
Выжлец заулыбался.
– Да уж, со мной отцу в своё время тоже приходилось несладко!
– Однажды, рассердившись на нас с Крапивой, он врезал по сделанному мной шкафчику так, что прошиб дверцу и вдобавок изрядно повредил руку. Теперь представляешь себе, что за грохот я слышал?
Выжлец почесал в затылке.
– Но что ж Свина так рассердить могло?
– Полагаю, стук моего посоха.