Вот такие загадки жизни

— Что и говорить, Григорий, поистине великолепная, сильная получилась партия. Твой упреждающий манёвр я намертво запомню.

Патриарх Бордо плавно поднялся со своего шоколадного кожаного кресла, оправил лацканы пиджака, и его серые глаза наполнились глубокой, непреклонной серьёзностью мафиозного графа. Он неторопливо подошёл к Английскому камину, внутри которого яростно и жарко потрескивали дубовые поленья, и заговорил своим бархатным тоном с весомой шлейфовой хрипотой:

— Завтрашний Конклав старших Капо и твой Священный обряд посвящения на крови — это великое, переломное событие в жизни абсолютно каждого мужчины нашего картеля де Руа. Это печать сокола. Конечно, скрывать карты перед тобою не стану... некоторые наши суровые, варварские обычаи и этот новый проект «Живого коридора», который так яростно одобрил мой отец Луи, я на подсознательном уровне не совсем принимаю и не одобряю. Но я смирился с законами картеля. И я искренне, всем сердцем рад, что такой монолитный боец со стальным стержнем офицера ФСБ официально вступает в нашу семью и наш картель.

Дядя Анри доверительно продолжил:

— Но также, Григорий, я бы очень хотел тебе посоветовать на будущее: никогда не суди наш мафиозный мир только по одной его внешней, кровавой и жестокой изнанке. Наш мир может быть в разы глубже, тоньше и интереснее, чем тебе кажется со страху. Наша империя строится далеко не на одних только бесконечных перестрелках, карательных операциях или огромном миллиардном трафике теневых товаров. Логистика — это лишь каркас. Наш легальный бизнес — это то самое баснословное раздолье личных интересов, в которое каждый член семьи де Руа может по-своему, в открытую вложить всю свою душу и сердце. Это то дело, где ты можешь сорвать все маски синдиката и творить. Мой брат Эдуард безумно картины, антиквар, Даниэль — высшую политику Парижа,Ариан - легальное хорошое дорогое оружие,Себастьян- море и корабли ,я — наше великое коллекционное вино Бордо, а моя сестра Беатрис — Модный дом и парфюм Граса. Это наши подлинные отдушины, Григорий.

Гриша, удерживая безупречную струнную армейскую осанку в своём тёмно-шоколадном костюме, внимательно выслушал Патриарха Бордо. В его серых глазах зажёгся живой, искренний интерес. Он плавно крутанул на левом запястье тяжелые золотые часы Rolex и ровно ответил:

— Знаете, господин Анри, ваших рассуждениях есть колоссальный, мудрый смысл. Я бы действительно очень хотел в самом скором будущем открыть и развивать своё личное, абсолютно легальное и чистое дело в Европе, в которое я мог бы вложить душу. Шпионские архивы контрразведки — это сильный опыт, но созидать и строить свой собственный бизнес — это чертовски интересная и заманчивая перспектива.

Дядя Анри от такой мощной мужской подачи Гриши азартно, хищно улыбнулся самым краешком своих губ:

— Вот это — слова истинного де Руа! Мужской подход. Знаешь, Григорий... я лично, тихонько и максимально мягко переговорю завтра после Конклава с Эдуардом. Я найду нужные рычаги и усердно поспособствую тому, чтобы мой брат официально позволил тебе открыть своё собственное легальное дело и развивать. Мы подберём для тебя идеальное направление.

Гриша от такого внезапного, крупного и щедрого предложения Патриарха Бордо изрядно, просто колоссально удивился. Контуры его выдержки на секунду дали сбой, а на мужественных скулах проступило искреннее удивление. Медведев поднялся с кресла, по-военному чётко поклонился дяде Анри и с глубоким мужским уважением ответил:

— Я... я по-настоящему удивлён такому предложению, господин Анри. Честно, не ожидал. Но от всего своего сердца искренне благодарю тебя за такую колоссальную поддержку и доверие. Я это безумно ценю.

Дядя Анри понимающе, по-семейному тепло улыбнулся и крепко пожал ему руку, окончательно запечатывая их шахматный союз.

И прямо в эту самую секунду в монументальном полумраке библиотеки, беззвучно шурша накрахмаленной униформой, материализовалась горничная поместья. Она сделала безупречный, изящный реверанс перед мужчинами, опустив глаза в зеркальный ореховый пол, и почтительно произнесла :

— Прошу прощения за беспокойство, Патриарх Анри, Господин Григорий. Ужин официально подан в Среднюю обеденную залу.

Гриша и дядя Анри синхронно, вежливо поблагодарили прислугу за своевременную информацию. Горничная ещё раз почтительно поклонилась и бесшумно испарилась в дверях галереи, унося с собой остатки тишины.

Дядя Анри бодро объявил, разряжая обстановку:

— Ну что, Григорий, пора сворачивать лавочку. Гранит шахматной науки надкушен весьма успешно, белые выиграли этот раунд. Пошли скорее в Малиновую залу, приведём наш аристократический лоск в порядок и порадуем семью своим присутствием. Нас там Ариан, небось, уже наглухо потеряла и вовсю разворачивает свою поисковую операцию!

Гриша раскатисто, очень свободно и нежно рассмеялся, застегивая пуговицу своего шоколадного пиджака:

— Полностью согласен, господин Анри. С Ариан шутки плохи, её радары бьют без промаха.

И они в самом прекрасном, счастливом и монолитном расположении духа слаженным, чеканным шагом вышли из пахнущей кедром библиотеки, направляясь по вымощенным мрамором прохладным коридорам прямиком в Среднюю обеденную залу, навстречу новым тайнам, интригам и зловещему бездействию нашего сумасшедшего картеля.

Горничная в накрахмаленной ливрее сделала изящный приглашающий жест рукой и беззвучно поплыла впереди по зеркальному мрамору коридоров правого крыла.

Путь Крис в святая святых Прованского замка пролегал через анфиладу самых старинных, затенённых галерей родового поместья де Руа. По мере того как они продвигались вглубь строения, аристократичный лоск рококо плавно уступал место суровому, давящему величию средневекового зодчества. Стены здесь были выложены из массивных, необтёсанных плит прохладного серого камня, а узкие стрельчатые окна-бойницы пропускали лишь блёклые, багровые лучи заходящего прованского солнца. Шаги Крис в лакированных лоферах казались панически громкими в этой звенящей, изолированной тишине. В воздухе, очищенном кондиционерами, плавно и густо начал разливаться совершенно новый, ни с чем не сравнимый аромат: шлейф векового ладана, мирры, оплывающего воска и старой дубовой коры.

Наконец, коридор упёрся в массивную, монументальную двухстворчатую дверь из мореного чёрного кедра. По всему её периметру тянулась тяжелая, кованая железная вязь, а по центру ручек хищно скалились рельефные головы пикирующих соколов де Руа. Служанка почтительно склонила голову, и открыла дверь, створки с глухим, роковым стуком плавно начали открываться, и Кристина переступила порог семейной церкви.

Семейная церковь картеля де Руа представляла собой ошеломляющий, пугающий и парализующий воображение шедевр готической архитектуры, ювелирно соединённый с элементами мрачной средневековой литургии. Грандиозные масштабы этой изолированной залы заставляли сердце Крис биться в бешеном, рваном ритме. Колоссальные двенадцатиметровые своды уходили высоко вверх, теряясь в густом полумраке, где перекрещивались тяжелые каменные нервюры и стрельчатые арки из чёрного туфа. Прямо над алтарной зоной высился гигантский круглый витраж-роза из цветного венецианского стекла, сквозь который багровые лучи заката ложились на каменный пол кровавыми, рваными бликами.

Световая геометрия церкви была продумана до совершенства, погружая пространство в обволакивающую, зловещую игру теней. Прямо по центру залы стояли ровные монолитные ряды тяжелых скамей из столетнего мореного дуба, потемневшего от времени. Вдоль стен на массивных кованых канделябрах и настенных факелах яростно и жарко потрескивали сотни толстых восковых свечей, чей оплывающий воск лениво капал в специальные латунные чаши. Воздух здесь был прохладным, плотным, буквально пропитанным концентрированным духом ладана. Пол церкви был выложен из плит редчайшего тёмно-угольного мрамора, в зеркальном глянце которого лениво отражались пляшущие языки свечного пламени.

В самом сердце церкви, на монументальном возвышении из серого прованского камня, находился Алтарь. Он был накрыт тяжелым бордовым бархатным покрывалом с ювелирной золотой вышивкой пикирующего сокола, сжимающего в лапах распятие. На алтаре высилось массивное кованое распятие из чернёного серебра, инкрустированное редчайшими сапфирами экстра-класса, и большая мраморная купель со святой водой. Слева от алтаря располагалась резная деревянная кабина католического конфессионала (исповедальни) из темного ясеня с позолоченной фурнитурой. На стенах, задрапированных сапфировым шёлком, висели старинные иконы в массивных рамах и геральдические щиты де Руа. Всё здесь дышало абсолютной, незыблемой властью синдиката и вековыми пуританскими традициями, скрытыми от внешнего мира.

Прямо у алтарной купели, застыв монолитным изваянием старой мафиозной Европы, Кристину ожидал личный фамильный священник картеля — святой отец Жан-Поль. Ему было далеко за семьдесят, но его высокая, поджарая фигура с безупречной, струнной королевской осанкой внушала благоговейный трепет. Его абсолютно белые, как чистейший снег, волосы были аккуратно зачёсаны назад, а суровые, резко очерченные скулы аристократично бледного лица выдавали в нём человека с железной, непреклонной волей. Его проницательные, цепкие тёмно-зелёные глаза смотрели на Крис со сканирующими, твердым взглядом, словно он за одну секунду читал до самого дна все скрытые мотивы и тайны её души.

Святой отец был одет с помпезным, строгим изыском высшей католической литургии. На нём красовалась роскошная, тяжелая сутана из плотного черного лионского бархата. Поверх сутаны была накинута шёлковая бордовая стола с ювелирной ручной вышивкой золотыми нитями, изображающей соколиные крылья. Его сорочка была наглухо застёгнута под строгим белым колоратом. На его правой руке, поверх сухой бледной кожи пальцев, поблёскивал массивный платиновый перстень с редчайшим, зловеще мерцающим чёрным ониксом, на котором был высечен герб де Руа. В левой руке он мёртвой хваткой сжимал старинный кожаный служебник в серебряном окладе. От всей его величественной фигуры веяло пугающей святостью, абсолютной властью над грехами мафии и леденящей выдержкой.

Святой отец Жан-Поль сделал плавный шаг вперёд, его бархатная сутана тихо зашуршала по угольному мрамору, а в изумрудных глазах промелькнул живой, глубокий интерес. Он обвёл Кристину сканирующим взором и заговорил на безупречном французском с тихой, обволакивающей шлейфовой хрипотой Патриарха:

— Войди, дитя моё, и отринь страх. Двери Господа и соколиного гнезда де Руа открыты перед тобой. Мне досконально известно, через какой адский бункер, химические пытки и ментальные кризисы тебе пришлось пройти. Твой стержень выдержал, и это великая заслуга. Но сегодня ты стоишь здесь ради большего — ради спасения своей души и официального вступления в семью. Ты готова принять католическую веру, подчиниться нашему Кодексу и связать свою судьбу с Себастьяном - Габриэлем де Руа ?

Кристина ни на миллиметр не сдвинулась под его свинцовым, рентгеновским давлением. Она гордо перехватила его взгляд, струной натянула спину в бирюзовом платье и ответила кристально чётко, со стальной мужской силой в голосе:

— Да, Святой отец. Я всё абсолютно точно, до последнего параграфа Кодекса понимаю и принимаю. Мой выбор осознан, и я готова пройти этот путь до самого конца.

Святой отец Жан-Поль одобрительно, веско качнул своей абсолютно белой головой. Он плавным жестом ладони указал Крис на кабину исповедальни:

— В таком случае, дитя моё, пройди в конфессионал. Перед тем как святая вода смоет твоё прошлое, твоя душа должна очиститься через истинное, глубокое покаяние. На совете Высшего Суда и перед Богом ложь карается смертью.

Кристина плавно прошла через пушистый ковёр, переступила порог кабины из темного ясеня и опустилась на жесткую деревянную скамью. Резная деревянная перегородка со скрытой матовой сеточкой разделяла их с отцом Жан-Полем. Внутри исповедальни воцарилась звенящая, наэлектризованная тишина. Святой отец перекрестил сеточку, и его бархатный голос глухо разнёсся в полумраке:

— Исповедуйся, Кристина. Сними этот груз со своей души. Какие грехи, тайны или сомнения терзают твоё сердце перед ликом Конклава?

Крис сделала глубокий вдох, её пальцы судорожно сжались на подоле платья, и она заговорила с пронзительной искренностью:

— Святой отец... Мой главный грех — это страх и сомнения, которые выжигали меня изнутри все эти дни. Я капитан флота, я всю жизнь подчинялась присяге и законам легального мира. И оказавшись здесь, посреди вашей мафиозной бездны, контрабанды и жестоких кодексов на крови, мой разум впадал в дикий, первобытный ужас. Я сомневалась в Себастьяне, сомневалась в правильности своего выбора и безумно боялась, что этот прогнивший криминальный мир навсегда уничтожит во мне всё человеческое... Но этой ночью, когда Себастьян открыл мне свою израненную душу, рассказал про свой наркотическую зависимость, конвульсии и то, как он выкарабкался с того света... я поняла всё. Я увидела его подлинную, преданную и сильную душу. Я люблю его, Святой отец. Люблю больше собственной жизни. И мой единственный грех — в том, что я посмела сомневаться в силе этой любви. Теперь мой разум чист. Я готова предать своё прошлое забвению ради нашего общего будущего.

Святой отец Жан-Поль внимательно, не перебивая, выслушал её бурную тираду. За деревянной перегородкой воцарилось святое молчание. Наконец, старик тихо, сокрушительно вздохнул, и его голос зазвучал с обволакивающей родительской теплотой:

— Дитя моё, истинная, всепоглощающая любовь в нашем мире — это величайший, священный дар Господа, способный сокрушить любые мафиозные кодексы и вековые стены. Твоё раскаяние искренне, а сердце чисто. Властью, данной мне Высшим Судом синдиката и Церковью, я отпускаю тебе абсолютно все твои былые грехи и сомнения. Твоё прошлое официально стёрто. Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь.

Кристина вышла из конфессионала, чувствуя, как с её души свалился колоссальный, многотонный груз. Святой отец Жан-Поль уже ожидал её у мраморной купели. Он взял в руки тяжелую серебряную чашу, зачерпнул из неё прохладную святую воду и плавными, ювелирными движениями окропил голову Кристины, трижды перекрестив её лоб. Капли воды, ловя блики восковых свечей, заискрились на её тёмном каре, словно мелкие алмазы. Святой отец Жан-Поль бережно взял длинный белоснежный шёлковый платок, вытер её лоб и торжественно объявил под вековыми сводами:

— От этой секунды ты официально приняла католическую веру, Кристина. Твоё имя занесено в секретные фамильные книги нашего Конклава. Ты чиста, благородна и полностью легализована перед лицом Бога для прохождения завтрашнего великого обряда «Шёлковых оков». Иди с миром, будущая мадемуазель де Руа, и пускай твой союз с Себастьяном будет вечен.

Крис вежливо, с глубоким аристократичным достоинством поклонилась святому отцу;

— Спасибо Святой отец. Её сапфировые серьги весело задрожали под люстрами, и она плавной, кошачьвой походкой направилась к выходу из церкви.

Тяжёлая кедровая дверь моих покоев по-прежнему надёжно отсекала нас от остального замка, удерживая абсолютную безопасность. Мы с братьями только что закончили детально, по секундам разбирать сложнейший тактический план «Шах и мат Патриархам». Наэлектризованное напряжение в комнате наконец-то немного спало, и тут мои радары мгновенно выудили из памяти одну очень занимательную деталь.

Я лукаво прищурила свои серо-жёлтые глаза, поправила на шее рубиновое колье и с весёлой, язвительной ухмылкой на губах посмотрела на своего близнеца:

— Так, Себастьян! А теперь давай-ка официально возвращаться к истокам. Ты мне ещё в Малиновой зале у кромки стола твёрдо обещал, что во всех подробностях расскажешь, что именно тебя так эпично насмешило в роскошном наряде нашей тётушки Беатрис. Маски сброшены, колись давай, из-за чего ты там в кулак хихикал?

Басти от такого моего внезапного вопроса сначала знатно замялся. Его пижонский лоск на секунду испарился, он неловко почесал свои кудрявые серо-русые волосы, переводя растерянный взгляд то на меня, то на совершенно невозмутимого Даниэля. Наконец брат сокрушительно вздохнул, вальяжно откинулся на спинку велюрового кресла и смущённо выговорил:

— Ладно, сестрёнка... Сдаюсь под твоим прессом, скрывать карты перед вами действительно нет никакого смысла. Дело в том, что я уже довольно давно профессионально увлекаюсь дизайном одежды. Я сам от руки рисую сложные, детальные эскизы, а моя проверенная марсельская подруга Мерлин потом отшивает по ним эксклюзивные luxury-коллекции и за безумные миллионы продаёт их сливкам общества в своих бутиках в Марселе, Париже и на Лазурном Берегу.

Себастьян улыбнулся и его глаза азартно блеснули:

— Но тут, судя по всему, Мерлин решила тайно провернуть грандиозный ход конём! Она ведь мне без умолку твердит, что у меня врождённый, феноменальный талант кутюрье. И она втайне от меня решила просто прощупать почву и продвинуть мои эскизы прямиком в Модный дом «Романова», который Беатрис возглавила после гибели нашей мамы. Мерлин просто хотела посмотреть, понравится ли мой стиль суровым модельерам высшей лиги Парижа. И им, чёрт возьми, судя по всему, безумно понравилось! Они взяли мой эскиз и сшили по нему этот умопомрачительный темно-синий шёлковый костюм-двойку для тёти Беатрис. Мерлин явно хотела сделать мне грандиозный сюрприз, но я, клянусь вам, никак наперёд не ожидал, что нашей капризной примадонне Беатрис понравится именно тот образ, который создал её племянник!

Басти подался вперёд, и его голос зазвучал с затаённой мужской мольбой:

— Народ, я вас умоляю, это наш строжайший секрет! Смотрите мне, ради всего святого, ни единым словом, мускулом или жестом не проговоритесь отцу! Дон Эдуард об этом творческом хобби точно не должен узнать. У него на меня сугубо портовые, жесткие криминальные планы, и если он пронюхает про одежду, устроит мне такой тотальный разнос и ядерный взрыв в кабинете, что Прованс содрогнётся! Но... я действительно всем сердцем хочу и дальше продолжать рисовать эскизы и создавать одежду. Это моя подлинная отдушина, в которую у меня по-настоящему лежит душа.

Я от такого грандиозного, огненного заявления своего близнеца просто впала в глубочайший, мертвенный шок. Округлив свои серо-жёлтые глаза, я ошарашенно покачала головой и потрясённо выдохнула:

— Боже... Басти, ну это вообще неожиданно! Я в полнейшем, абсолютном ступоре! Вы, мои дорогие братья, меня сегодня своими интригующими тайнами шокируете оба так, что у меня радары заклинило. Сначала Дей со своим Рафаэлем в Венесуэле, теперь ты со своими парижскими подиумами... Но знаешь, брат... Это просто крутейшее, запредельно стильное увлечение! Ты сам подумай: ты ведь на каком-то подсознательном, ментальном уровне, совершенно неосознанно, но продолжаешь великое дело нашей мамы! В каждом твоем эскизе, в каждой линии и созданном тобою образе невидимо пульсирует её утончённый вкус, её тепло и частичка её светлой души. Мама жива в твоих рисунках. Поэтому даже не думай бросать это дело, Себастьян! Развивай свой талант, я тобой искренне горжусь.

Тут в наш разговор плавно, со всей своей министерской выправкой подключился Даниэль. Он посмотрел на Басти своими янтарными глазами и бархатным тоном веско резюмировал:

— Да, Себастьян... Это действительно неожиданно, ты меня сегодня по-настоящему удивил. Но Ариан глаголит чистую истину — у тебя действительно есть свой собственный, неповторимый стиль, безупречный аристократичный вкус и неоспоримый, редкий талант. А если у мужчины есть талант, если это дело приносит ему покой и к нему по-настоящему лежит душа, то продолжать нужно обязательно, невзирая на любые суровые кодексы картеля. Нам в семье нужны создатели, а не только ликвидаторы.

Я и Даниэль одновременно переглянулись, заговорщически улыбнулись и клятвенно пообещали Басти, что эта тайна навсегда останется строго между нами троими, и отец никогда в жизни о ней не узнает.

И сразу после этого трогательного момента в массивную дубовую дверь моих покоев тихо, но отчётливо постучались. Тяжёлая створка из светлого ясеня плавно приоткрылась, и на пороге появилась старшая горничная в строгой форме. Сделав изящный реверанс, она почтительно произнесла:

— Мадемуазель Ариан, господин Даниэль, господин Себастьян прошу прощения за беспокойство. Ужин официально подан в Малиновую залу.

Я посмотрела на братьев, оправила бордовый пиджак и бодро объявила, разряжая обстановку:

— Ну что, господа криминального мира, лафа окончена! Наш конспиративный совет закрыт, пора приводить аристократический лоск в порядок и выдвигаться на ужин. Пойдёмте поедим, пока кулинарные шедевры нашего повара Рамиля окончательно не остыли!

И мы всей нашей тройкой наследников крови соколиного рода слаженным, чеканным мафиозным шагом вышли из комнаты, направляясь по прохладным мраморным коридорам Прованса прямиком в Среднюю обеденную залу.

Когда вся наша огромная семья наконец-то оказалась в полном сборе, мы неторопливо и плавно расселись вокруг двенадцатиметрового стола из шотландского дуба. По приказу бабушки Мари дежурная прислуга в парадной униформе синдиката начала призрачно и бесшумно суетиться вокруг, подавая на стол гастрономическое великолепие вечерней праздничной трапезы. Повар Ремиль и кулинарные мастера Прованса сегодня сотворили настоящий, монументальный триумф французской кухни.

Центр стола, прямо поверх благоухающей непрерывной гирлянды из свежих малиновых роз, ломился от кулинарных изысков. На огромных серебряных плато высилось дышащее жаром, сочное запечённое филе-миньон в густом соусе из демигласа и лесных ягод, украшенное веточками розмарина. Рядом томились нежнейшие утиные ножки конфи, чья хрустящая золотистая корочка соблазнительно поблескивала в лучах хрустальных люстр. Чуть левее красовались хрустальные пиалы с традиционным марсельским буйабесом, источающим умопомрачительный аромат шафрана и чесночного соуса руй. Вокруг главных блюд ювелирными штрихами были расставлены легкие закуски: тарелки с воздушными профитролями, начиненными муссом из лосося, миниатюрные рамекины с запечёнными в чесночном масле улитками эскарго, пиалы с трюфельным паштетом и фуа-гра, а также плато со свежайшими сырами камамбер, рокфор и бри, истекающими тягучей спелостью в окружении инжира и грецких орехов.

Мы все нашей дружной, сплочённой семьей под ленивые, мягкие звуки граммофона Вивальди начали эту роскошную трапезу. Атмосфера в обеденной зоне наконец-то стала удивительно расслабленной, наполняясь звоном серебра и счастливым домашним смехом. Тут наш отец, Дон Эдуард, величественно поднялся со своего места во главе стола, оправил лацканы безупречного пиджака и плавно поднял тяжелый хрустальный бокал, в глубине которого рубиновыми искрами переливалось столетнее вино Бордо. Его янтарный взгляд хищной пантеры потеплел, зафиксировавшись на притихшей Кристине.

— Дорогая семья, прошу вашего внимания, — со стальной, обволакивающей отцовской хрипотой в голосе произнёс Дон Эдуард. — Я хочу поднять этот первый тост в честь нашей прекрасной, юной мадемуазель Кристины. Сегодня в стенах нашего замка она совершила великий, осознанный шаг — официально приняла католическую веру и с честью прошла Священный обряд духовного очищения у нашего фамильного святого отца Жан-Поля. Это сакральное событие для нашего рода. За Кристину!

Мы все, как один, слаженно поднялись со своих резных стульев, обшитых белоснежным шёлком, и с гордостью подняли бокалы за Крис. Разнесся приятный, чистый и звонкий звук хрусталя, который ударялся друг о друга, эхом улетая под семиметровые лепные своды Малиновой залы. Мужчины и мы с Крис сделали по хорошему глотку коллекционного нектара. Вся обстановка в Средней обеденной зоне в этот миг напоминала истинный семейный уют и даже какое-то далёкое, обманчивое спокойствие перед грядущей бурей.

И вдруг тяжелые двери обеденной зоны плавно, отворились настежь. Внутренние радары в моей голове мгновенно взвыли на полную мощность, а контуры ментальной брони натянулись до тактического предела. В залу быстрой, почтительной походкой вошла старшая горничная поместья, Жанна. Она пересекла зеркальный мраморный пол, подошла прямо к моему креслу и, низко склонив голову, негромко произнесла:

— Мадемуазель Ариан, прошу прощения за беспокойство во время трапезы. Вам только что принесли срочное личное письмо.

Я от такой неожиданности аж ошарашенно округлила свои серо-жёлтые глаза, пальцы судорожно сжались, и я тихо, сдерживая внутреннюю дрожь, ответила: