Доктор Ланской: Призрак озера Корсино (2 часть)

Доктор встал, отряхнул руки и, поравнявшись с Евгенией, дабы тем самым закрыть призраку обзор, ощутил, как ему на плечи легли две ледяные ладони и сжали суставы до того, что кости хрустнули.

Вересова этого не услышала, а вот Феликс, ощутив весь спектр «удовольствия», внезапно ощутил, что ему тяжело стоять. Он оперся на вторую створку двери, и Евгения, тут же поддержав его под локоть, посмотрела на него с беспокойством и широко распахнутыми глазами.

— Вы что, доктор? Вам плохо?!

— Нет… голова… закружилась…

— Боги… ложитесь немедленно! — приказал Евгения, подтолкнув Феликса назад к кровати. — Я принесу вам сейчас что – нибудь. Главное — не выходите, там лестница и вы…

В этот момент створки окон слетели с механизмов — и ставни распахнулись с гулкими ударами о стены. С потолка посыпалась штукатурка, на подоконник полетели листья из леса, а пол намок от разломившейся водосточной трубы под крышей дома.

Запахло сыростью и каким – то гнилым мясом, и Феликс, увидев посреди комнаты того самого призрака в красном платье, заслонил собой Евгению. Он знал: его не тронут, ибо он — их единственный проводник в мир живых.

Евгения рефлекторно схватила доктора за запястья ледяными пальцами и прижалась щекой к его затылку, стараясь не смотреть в комнату, и Ланской, глядя на девушку в красном, приказал шепотом:

— Покажи…

Но вместо ответа девушка внезапно заорала.

Феликс подумал в первую минуту, что его собственное сердце остановилось навеки от инфаркта. Настолько было больно в груди, что даже легкие на мгновение остановились в работе и мозг отказался воспринимать картинку как реальность.

Стекла в окнах пошли трещинами и вскоре лопнули, по руке и ноге Феликса прошлись сотни микроскопических вспышек боли. Рукав намок, Евгения закричала, вжавшись в спину доктора, а ее руки сжали его запястья настолько, что кровь перестала поступать к ладоням.

Призрачный крик оглушил Феликса.

Он забыл о времени.

Забыл о том, кем является.

Забыл, что стоит в незнакомом доме с Вересовой…

В ушах зазвенело, ноги свело судорогой, а в груди разгорелся пожар.

Во рту появился солоноватый привкус, волосы побелели сильнее, скулы заныли, челюсть заклинило в спазме.

В какой – то момент Ланскому даже показалось, что его оторвало от земли и подняло в воздух. И в тот самый миг, когда он ощутил сильнейшее давление в висках, словно кровь вот – вот вырвется из сосудов, его сознание отключилось.

А вернулось только спустя пару минут, когда ему в лицо плеснули ледяной водой, приподняли голову и, подложив по нее что – то шерстяное, похлопали по щекам.

— Доктор! Доктор! Как вас там… Феликс! Ну же! Давайте!

Ланской рефлекторно от нее отмахнулся, и Евгения, упал на паркет рядом с ним, тяжело задышала. После чего прокашлялась от нервного комка в горле, утерла выступившие слезы и, прислонившись к стене, заметила:

— Собирайтесь. Так и быть, отвезу вас.

— Куда? — не понял Феликс, сдерживая рвотный комок в горле.

— На кудыкину гору. Домой, конечно, — Евгения глубоко вдохнула и открыла двери. — Собирайтесь. А то еще кого с собой приведете.

— Чего? — с раздражением и уже некоторой злостью, уточнил доктор.

— Я слышала о вашем даре. О вас писала Ларсен из «Вечернего Дельбурга». И я должна сказать, что не верила… Думала, Марка опять придумывает что – то этакое… Ан нет… Оказалось, диковинка – то живая.

— Диковинка?! Я?!

Феликс тут же вскочил, выпрямил спину и, поморщившись от боли в плече, уже было шагнул в сторону Евгении, но она, шагнув в коридор, ускользнула по лестнице вниз, на первый этаж, из – за чего доктору пришлось выплеснуть свою злобу на невинно болтающуюся на ржавых петлях дверь.

Пару минут подышав и мысленно продумав дальнейшие ходы в отношении Евгении, Феликс нашел на стуле свою жилетку и, заправив рубашку, вышел из комнаты и, прикрыв тихо дверь, осмотрелся.

Стандартный пролет в стиле барокко: лепнина почти вся отвалилась, позолота слезла, краски потускнели, а образы на картинах выцвели. По лицам пошли трещины, платья утратили лоск, а где – то полотна были испорчены трещинами и паутиной.

Перилла оказались новыми, лакированными, прибитыми намертво, а балясины покрашены и даже отреставрированы должным образом. Люстра под потолком отсутствовала, лишь голый крюк напоминал о былом величии. Однако доктор заметил, что проводка была перебинтовала чем – то наподобие изоленты. То есть, туда кто – то поднимался. И что – то Феликсу подсказало, что мужского пола.

После этого Ланской обратил внимание, что на площадке, куда он вышел, есть еще одна дверь. А судя по тишине внизу и скрежету на улице, Феликс понял: Евгения занята гаражом и машиной, а значит, у него есть время.

Тихо пройдя мимо трех пыльных окон, Феликс подошел к двери, достал из жилетки платок и, коснувшись через него ручки, прокрутил. И был довольно удивлен, когда дверь с легкостью поддалась, а петли не заскрипели.

Ланской сделал шаг в полумрак, и, только вдохнув, чуть не выбежал. Затхлость, аромат чего – то стухшего, что оказалось перемешанным с запахом цемента, красок и глины.

Феликс тут же зажал нос, потом вновь сделал шаг в помещение и, как только его глаза привыкли в обстановке и свету, сознание медика несколько раз то свернулось в комок, то наоборот разгладилось. Он остановился перед первым попавшимся мольбертом. Кривые линии эскиза чьего – то лица, не прорисованные до конца глаза и черты лица, зато на втором холсте чуть правее был уже более четкий образ, въевшийся в мысли Феликса грубой проволокой.

Черно – белые, красно – черные, желто – зеленые, темно – синие и голубые — все краски были использованы лишь для одного образа, который в идеальности был написан всего на трех полотнах.

Они стояли в самой глубине комнаты, и их освещало утреннее солнце.

Поскольку комната была достаточно просторной, под стать королевским покоям с потолками в четыре метра, то и расположение рисунков оказалось довольно – таки расширенным. В самом конец стояли готовые работы, которые блестели и сверкали лаком от света, а вот эскизы и заготовки на других полотнах находились в тени, ибо некто просто завесил оставшиеся окна черным дермантином, прибив ткань к деревянным ставням гвоздями.

Воздуха тут почти не было, аромат красок и белил дурманил разум, однако Феликс, ощутив холодок, сразу приготовился.

Он стоял на месте, пока фигура неизвестной девушки в красном платье подняла руку и не указала на столик, где стояли банки и кисточки.

Феликс без колебаний подошел, осмотрел все наборы, но не нашел в них ничего криминального. Дорогая киноварь, какую в целом Вересовы себе могли позволить, глубокие черные оттенки, много белого в банках, а также маленькие упаковки с гуашью. При этом Феликс обнаружил и шпатели для масляных красок, а потом его взгляд упал на кисточки.

Обычные, с очень мягким ворсом. Ни одной синтетической. И каждая — в идеальном состоянии, словно Евгения их мыла каждый раз, когда нанесла штрих на полотно.

Призрак в красном вдруг резко пропал, словно кого – то испугавшись, а Феликс, выдохнув, оглянулся на портрет, стоявший ближе всего.

Некий молодой человек, с ангельской внешностью, точеными чертами лица, какие были присущи дворянству, нос с легкой горбинкой, в меру пухлые губы, острые скулы и глубокие зеленые глаза, в которых отражалась неведомая дьявольская сила. На портрете юноша сидел на каком – то крыльце, его оголенные щиколотки и запястья сияли от бликов запечатленного художником солнца, а рубашка и брюки оказались мокрыми и прилипшими к в меру натренированному телу. На каштановых волнистых волосах на правую сторону блестели капли, а затылок оказался приглажен водой, отчего силуэт незнакомца казался еще более манящим…

Феликс не стал более задерживаться.

Он осторожно вышел, закрыл двери и, проверив в прежней комнате, что никого нет, быстро спустился по лестнице вниз.

Тут тоже его ждали странности.

Ни мебели, ни ремонта. В гостиной у камина стоял старый потрепанный диван, у которого деревянные подлокотники не знали лака уже полстолетия, а зев камина почернел, покрылся сажей и пошел трещинами изнутри. По потолку и стенам виднелись пятна плесени, но вновь доктор увидел починенную проводку и новую люстру с вкрученной в цоколь лампой нового образца.

Кухня оказалась такой же старой, как и пол на всем первом этаже, а вот входная дверь оказалась выкрашена новой белой краской, позолоченные ручки прикручены намертво мужской рукой, а стекла заменены и натерты д идеала.

Единственное из мебели, что было целым и новым, это обычный журнальный столик, на коем покоилась ваза и какая – то записная книжка на застежке.

Феликс решил ничего не трогать, так как комнаты с портретами ему хватило за глаза.

Да и зачем? У Евгении вполне могут быть свои секреты, она взрослый человек, поэтому, еще раз все осмотрев и чихнув от попавшей в нос пыли, Феликс распахнул двери — и вышел на построенное недавно крыльцо. В воздухе витали ароматы полыни, сырости и цветов, которые окружали весь дом по квадратной траектории, а вдали шуршал лес, качаемый порывами сильного ветра, идущего с реки.

Евгения уже завела машину и, долив в бензобак топлива из канистры, протерла боковые стекла и, поправив их, посмотрела на вышедшего из дома Феликса.

— У меня там в коридоре вроде висит плащ, накиньте. А то простудитесь.

— Не сахарные, — буркнул Феликс, спустившись с крыльца на песчаную дорожку.

Снаружи дом был настоящим кладезем для любого земного режиссера, кто мечтает снять сюжет в заброшенном доме в викторианской эпохе. Фасад весь облупился, балконы обрушились, многие окна — оказались заколочены, а крыша в которых местах пестрела рядом открывшихся балок.

— Как вы тут живете? — удивился Ланской.

— Я тут только летом и весной, а в остальное время или в Дельбурге, или у родителей.

Она открыла дверцу и села в машину, и Феликс, вдруг снова ощутив холодок, увидел девушку в красном на пороге дома. Ее глаза были полны такого отчаяния, что у доктора невольно сжалось в груди.

Он лишь еле кивнул призраку, пообещав мысленно вернуться, а сам, сев на пассажирское, вскоре был вывезен на достаточно хорошую дорогу, покрытую аналогом асфальта. Трасса вела вдоль железнодорожных путей, имела много поворотов и ответвлений, а Евгения, ни разу не ошибившись, ехала мягко и уверенно. Она редко смотрела на доктора, а он старался не поднимать глаз на девушку или глядел на просторы восточных земель. Бескрайние поля с пшеницей и вереском, густые леса, запах персиков и яблок, а также знакомый ему с детства прекрасный небосвод, по которому всегда плыли только кучерявые облака, а на рассвете над кромками леса проносились розовые и пурпурные линии неба…

Около гостевого дома, который снял Киприан они оказались ровно через двадцать минут, и Феликс, выйдя на свежий воздух из кожаного салона, пропахшего красками и дорогими духами Евгении, не нашел ничего лучше, как кивнуть и сказать:

— Спасибо, но…

— Давайте без «но», — заметила Евгения. — Просто «пожалуйста». И мой вам совет: не бродите по лесу один и ночью. Призраки не дремлют, а неуспокоенная душа этой барышни, которая рыскает в поисках утопленников, до сих пор тут обитает.

— Кстати об этом, — вспомнил Феликс, потерев переносицу двумя пальцами, сгоняя тем самым морок сна. — Подскажите, я бы мог расположить вашим вниманием в ближайшие дни и поговорить? Я вижу, что вы многое знаете. А посему — хотелось бы все услышать от вас.

— Как прикажете, — с улыбкой и быстро ответила девушка. — Знаете что… сейчас у нас траур в доме, поэтому предлагаю не тревожить отца и сестру. А потому… на днях князья Митянины планировали поплавать на своем теплоходе по реке. И я приглашена. Если пожелаете, я могу завтра у них спросить для вас.

— И для его спутников тоже!

Евгения так резко отскочила в сторону, что ударилась о боковое зеркало машины локтем, а Феликс, опершись на капот, с ужасом посмотрел на словно восставших из могилы троих.

Киприан, скрестив руки на груди и со злостью смотрящий на него, оказался весь в земле, на его лице появились царапины и ссадины, а руки были изодраны, как будто он дрался с дикими животными. В пепельных волосах застряли ветки и листья, а правый рукав рубашки был разорван.

Лидия стояла не в более лучшем настроении. Волосы истрепаны, с листьями, на лице припекшаяся кровь от царапин и ссадины, а от платья остались лишь клочки. А за их спинами, словно привидение, весь белый от ужаса, стоял тот самый блондин, в испачканном пиджаке и повранных подчистую штанами.

— Что с вами? — только и смог выдавить Ланской, осмотрев всю троицу. — Господин Драгонвоский, где вы были?!

— Отдыхали, — с язвой в голосе и дрогнувшими ресницами, заметил канцелярский глава. — Не видите, что ли, какие довольные пришли?

— О чем вы?

— О том самом! — сорвался на крик Киприан, начав стучать пальцем по руке. — Мы до семи утра вас искали по лесу! Прочесали край озера! Лазили на водопад! Шлялись с князем Митяниным по всем злачным местам, а Лидии и вовсе — пришлось забираться на скалу, чтобы осмотреть верхний ярус местности! А вы, черт бы вас разодрал, где были?!

Все встали как вкопанные.

Взгляды постоянно переводились с друг друга, а выражение лиц менялось каждую секунду.

И в этот момент Евгения, коротко кашлянув, сказала:

— Мне пора. Я вышлю вам письмом адрес, и если вы будете намерены поговорить, то бога ради. Я в вашем распоряжении. Буду, — она открыла дверь машины, а потом посмотрела на троицу, — на весь вечер и всю ночь.

Феликс чуть не упал, когда машина отъехала, а он забыл убрать вовремя руку. Но, как только авто скрылось за рядом елей, Ланской со страхом перевел взгляд на обескураженную Лидию, которая почти сразу развернулась и ушла вниз к дому, а потом на шокированного Митянина – младшего и на еще более осатаневшего Драгоновского.

— Господин…

— Боже, бред, — Киприан ударил себя ладонью по лбу, — хоть бы постыдились при Лидии.

— Я?! Нет! Она не поняла! Лида!

— Да не орите вы, — раздраженно прошипел Киприан, толкнув Феликса вниз, по деревянным помостам, чтобы спустился в низину. — Идите. С вас сегодня дрова на баню. Вы же у нас выспались наверняка!

— Господин Драгоновский!..

Глава 6

— Господин Ланской, по – моему, когда я вас звал на каникулы в Троелунье с целью помочь в расследовании, я не имел в виду, что я буду бегать в ночи по лесу и болотам, выискивая ваше светлое…

— Господин Драгоновский, — Феликс поднял взгляд на Киприана, — что вы меня отчитываете, как юнца, сбежавшего в женский корпус из кадетского училища под покровом ночи?

— А как мне с вами поступать?! — Драгоновский потянул рукоятку пилы на себя — и доктор дернулся ближе к полену, которое они пилили уже пятнадцать минут. — Вы ушли и ничего никому не сказали! Вы считаете, что это нормально?!

— А я что виноват, что призраки меня привели туда?

Доктор дернул пилу на себя — и Киприан чуть не поцеловал верхней челюстью кору дерева. Ланской успел его притормозить рукой, но тут же скривился, прижав ладонь к ране. Кожа саднила, как после хорошего пореза, хотя, как понял сам Феликс, иссечение кожи было минимальным.

И Драгоновский, увидев скривленную мину доктора, тут же сжалился.

Быстро дойдя до крыльца и веранды, канцелярский глава принес старую табуретку и, поставив рядом с разделочным столом, указал на нее доктору. Но Феликс, покачав головой, продолжил пилить бревно. Баня уже давно ждала тепла, да и Киприану хотелось побыстрее ополоснуться от ночных похождений и улечься в постель.

— Киприан Кириллович…

— Просто Киприан, — напомнил Драгоновский, помогая пилить.

— Не могу… вы же…

— Я титулован, но, поверьте, мое высокомерие имеет границы, — Парень убрал назад упавшие на лоб пряди пепельных волос. — И раз я вам говорю звать меня просто по имени, значит, я даю на сие согласие.

— Но…

— Доктор…

— Тогда и вы зовите меня по имени, а без должностей.

Киприан поднял на Феликса недовольный взгляд, после чего они на мгновение остановили работу. Между ними возникло странное ощущение: словно оба стояли за плотным стеклом, которое им все было никак не разбить. Да, они знали друг о друге многое, но при этом настоящая личность каждого казалась такой же мглой, как и ночной небосвод.

Но первым эту толстую стену решил все – таки сломать сам Драгоновский.

Он отпустил рукоятку пилы, взял в руки лежавшее в тазу с водой полотенце и, промокнув лицо, посмотрел на Феликса с некоторым сожалением. Так смотрят старшие на нерадивых младших отпрысков семейства.

И тут у доктора засаднило в груди.

Он вспомнил невольно о Германе, но, оглядевшись по сторонам, в надежде увидеть брата, не отыскал даже намека на могильный холодок. Видимо, у Германа был дела поважнее, чем являться в качестве утешения своему сводному брату.

— Скажите, доктор, что вы ощущаете прямо сейчас? Я чувствую вашу тоску по кому – то, — вдруг спокойно выдал Киприан, усевшись на табуретку.

— Ни по кому, — Феликс вновь принялся пилить, стиснув зубы и сквозь боль. — Вам показалось.

— Но я в любом случае не перекрещусь, — усмехнулся канцелярский глава. — Доктор, не обманывайте меня. Может, в вопросах профессионализма вы и можете выключать эмоции, но в личном, уж увольте, вы абсолютный двоечник.

— Вам так хочется залезть мне в душу? — с улыбкой уточнил Ланской.

— Да, — не стал скрывать Киприан, — ибо я теперь понимаю, откуда в вас столько депрессии.

— Чего?! — Феликс невольно прыснул и остановился. — Киприан, вы о чем?

— О том самом, — Драгоновский посмотрел в голубые омуты Ланского, — доктор, зачем вы ходили в лес один? Зачем вы приманили призраков? Что вы хотели сделать?

— Я вам уже говорил. Я думал, что справлюсь. У меня уже получается контролировать свои провалы в это состояние, и поэтому…

— А вы в курсе, что, если бы не ходили под защитой смерти, то уже бы лежали в озере трупом?

— О чем вы?

— Медиумы, особенно сильные, с родовым даром по крови, могут спокойно чувствовать себя на той стороне нашего мира. Но при этом они всегда держат связь с телом. Вы же пока этого делать не научились, — Киприан остановил руку Феликса, когда доктор вновь начал пилить. — Феликс, послушайте меня, пожалуйста. Я не желая вам зла, правда. Но вы не имеете пока права влазить в те слои Троелунья, где вас ждут далеко не призраки братьев.

— Но благодаря этому «влезанию» я смог узнать детали.

— Я согласен и не отрицаю вашего геройства, но оно не стоит вашей, не дай бог, жизни.

Киприан отвел ногу в сторону — и на землю упала отпиленная часть бревна. Феликс невольно прикусил язык и стиснул зубы. Хруст полена о траву и сам по себе скрип дерева заставили доктора дрогнуть всем телом. Ему это напомнило щелчок от поломки костей…

— Баню растапливать умеете?

— Да, — кивнул завороженно Феликс, смотря в пустоту. — В армии приходилось работать на полевой кухне.

— Надеюсь, мыши и тараканы живы? — вдруг съязвил Киприан.

— Чего?

— Ну я вижу на кухне только Лидию. И из этого делаю вывод, что…

— Что я не могу как начальник ее с этой кухни выгнать третий год, — прервал его Ланской, собирая вместе с Киприаном хворост и готовые поленья. — А вообще, вы хотели топить баню.

— Я поручил сие вам.

— Ну вот я и пошел, а вы…

— А я запасусь наливкой, так как уверен, после пара, вам будет куда приятнее поговорит со мной о том, что вы увидели в видении.

***

Лет тридцать назад, когда Феликс еще временно пребывал то в России, то в Столице Троелунья, занимаясь повышением квалификации, ему невольно приходилось приспосабливаться к быту. Лиды с ним тогда не было, а потому доктору приходилось и убираться, и готовить, и греть себе ванну самому.

Отчасти, это ему помогло, но в какой – то мере и испортило.

Лидии долго пришлось приспосабливаться к его изыскам: если баня, то обязательно с аромомаслами. Если ужин, то в нем обязательно должно быть мясо. А коли доктор изъявлял желание сменить обстановку в комнате, Ильинской приходилось по несколько часов ходить с ним по магазинам в Швейцарии, чтобы найти нужные детали.

И баню Феликс никогда не воспринимал как что – то для души. Скорее — как некоторую необходимость, когда нет нормальной ванны. В армии водили в барак с паром два раза в неделю, во время дежурств Феликс терпеть не мог убираться именно в бане, так как часто приходилось дышать затхлостью, не выветрившимся паром и ощущать ароматы всех веников…

Но сейчас, когда Киприан заметил, что неплохо было бы пропустить вперед Лидию, дабы не заставлять даму ждать, Феликс решил подойти к вопросу с другой стороны.

В женских парных он не был никогда, хоть его туда и часто звали товарищи. Но как и с гинекологией, Ланской считал, что не ступит на эту территорию без экстренной необходимости.

И все же…

— Зачем вы все это взяли? — удивилась Лида, когда Феликс всучил ей земной набор гелей и мыла.

— Мы не знаем, что тут с химией и прочим. Я потерплю, а ты — девушка. Тебе гигиена важнее.

— Да что с вами? — изумилась девушка еще больше, быстро тронув щеки Ланского. — Да нет, не горячие… Чего вы так испугались?

— Лида, у нас за два дня — дуэт из заболевших, — напомнил Ланской, стягивая грязную рубашку. — А я не хочу, чтобы еще и тебя пришлось откачивать антибиотиком.

— Неужели вы думаете, что в Троелунье кто – то еще брезгует мылом?

— Вполне вероятно, — кивнул доктор. — Иди. А то там Киприан, наверное, уже волком воет, как хочет в парильню.

Он начал расстегивать брюки, когда из – за ширмы вышла невесомая фигурка Ильинской.

И вот вроде бы Феликс видел ее уже неоднократно и нагишом, и в обтягивающих платьях, а все – таки никак не мог привыкнуть именно к домашней Лидии.

Свободного кроя белоснежная рубаха до щиколоток, шелковый бордовый халат, единственная золота цепочка с кулоном на тонкой шее, а также эти идеальные руки с длинными пальцами, которые должны были играть всю жизнь на рояле в гостиной для высокопоставленных гостей.

Волосы Лида убрала в тугой пучок, из – за чего оголилось идеальное лицо. Точеные черты, прямой носик, прорисованные до миллиметра брови, черные густые ресницы и бледные губы, не украшенные помадой. В замке Шефнеров она слыла «дурнушкой» и «серой молью», а у Феликса при одном взгляде на эту хрупкость в груди начинало колотиться быстрее сердце.

— Лида, ты сильно злишься? — ляпнул, не подумав, доктор.

— Это вы намекаете на продолжение после парения? — усмехнулась девушка, уже наизусть зная заходы молодого человека.

Феликс тут же сделал шаг назад, так как не привык, чтобы его одергивали как нашкодившего мальчишку. Да и язвинка эта в Лидии была явным признаком того, что ассистентка злилась на него за ночные похождения.

— Лида, я…

— Не переживайте, что все хорошо, — улыбнулась вдруг Ильинская, взяв из рук доктора флакончики с гелем для душа и ароматное мыло собственного производства. — Почему вы вдруг решили взять лавандовое?

Доктор посмотрел на розовый кусок стеарата натрия — и не нашелся с ответом. Сказать правду было бы слишком неприлично, а вот соврать и так бы не вышло.

Да и Лидии это было ни к чему.

Она просто взяла мыло, прижала к груди и, захватив полотенца, вышла из комнаты. А Феликсу ничего не оставалось, кроме как пронаблюдать за ней в окно и увидеть, как девушка молча вошла в баню и как Киприан, продолжая неумело колоть дрова топором в стороне, вновь уронил одно из поленьев себе на пальцы.

Доктор уже собрался и сам переодеться до конца, как вдруг услышал ругань со двора и, открыв ставни окна, увидел, как Киприан, с ненавистью швырнув топор в сторону, толкнул последнее упавшее ему на ногу полено и, взглянув наверх, прямо на Феликса, крикнул:

— Спускайтесь, доктор! Мне надоел этот фарс!

— О чем это вы? — с явной елейностью произнес Феликс, сев на подоконник.