Мост над пеплом
— Иллюзия — это не просто визуальный обман, не дешёвая ложь, — мерно наставлял он, прохаживаясь вокруг неё бесшумными шагами. — Это сотворение новой реальности, которая на время проецируется параллельно с истинной. Ты не должна обманывать чужие глаза. Ты обязана заставить пространство поверить, что желаемый образ должен находиться именно здесь по твоей воле.
Калья стояла в тренировочном круге, крепко зажмурив глаза. Илидор велел ей представить простейшую вещь — крошечный огонёк свечи. Не просто нарисовать его в голове, а заставить зажечься внутри груди и выдохнуть в воздух зала.
— Вспомни, как делала это с кулоном, — говорил Илидор. — Он лишь усиливал твой посыл. Сейчас усилителя нет. Есть только ты.
Калья пыталась. Снова и снова, до боли сводя челюсти. Маленький огонёк искрами вспыхивал перед лицом на долю секунды и тут же испуганно гас, неспособный удержаться. Пот градом катился по лицу, шёлковая рубашка неприятно липла к спине, а пальцы мелко дрожали от перенапряжения.
— Не сжимайся так, — голос наставника плетью резанул по натянутым нервам. — Магия эльфов не терпит грубого насилия. Если ты попытаешься судорожно сжать воду в кулаке, она лишь бесполезно вытечет сквозь твои пальцы. Расслабься. Отпусти напряжение. Доверься своей сути.
Калья шумно выдохнула и заставила себя разжать онемевшие кулаки. Она перестала концентрироваться на образе пламени. Вместо этого попыталась вспомнить само ощущение тепла. Спасительного тепла посреди этого хрустального склепа. Вспомнила горячую ладонь Киллиана, надёжно сжимающую её пальцы перед битвой. Гордый свет в глазах Мит, когда та смотрела на неё. И весёлую беззаботную улыбку Лили, ещё не тронутую тенью смерти.
Огонёк зажёгся.
Он был совсем крошечным и парил в воздухе в метре от лица. Горел удивительно ровно, не колеблясь от сквозняка зала. Калья заворожённо смотрела на это маленькое чудо, чувствуя, как к горлу подступает горячий ком, а к глазам — слёзы облегчения. У неё получилось. Без маминого кулона.
— Достаточно, — сухой голос Илидора мгновенно разрушил хрупкое волшебство момента. — На сегодня свободна. Завтра усложним задачу.
Огонёк тут же бесследно растаял в воздухе. Калья без сил опустилась на холодный пол с выжимающим до капли опустошением во всём теле. Но внутри неё, вопреки усталости, разгоралось упрямое пламя решимости.
Поздним вечером, когда за прозрачными стенами завывал ледяной ветер, дверь покоев бесшумно скользнула в сторону. На пороге стояла Лиа.
— Стучать в двери у нас как-то не принято, эльфы сразу беспардонно проникают внутрь. Крайне невоспитанные существа, хотя на каждом углу кичатся своим безупречным этикетом, — весело объявила она, без лишних церемоний плюхаясь в глубокое кресло. — Ну, как ты? Жива?
Калья искренне улыбнулась. Лиадена действовала на неё как пушистое шерстяное одеяло в самую суровую стужу. Рядом с этой девушкой безумно хотелось забыть обо всех масках, расслабиться и наконец перестать держать спину идеально прямой.
— Ужасно устала, — честно призналась Калья, подтягивая колени к груди. — Но… кажется, магия начинает мне подчиняться.
— О, Илидор — сущий зверь, это все знают, — сочувственно кивнула Лиа. — Но надо отдать ему должное: он лучший учитель во всей Лории. Раз уж он лично тратит на тебя своё время и силы, значит, видит в тебе большой потенциал. Ко мне-то он относится… скажем так, весьма терпимо. Снисходительно.
Калья внимательно посмотрела на собеседницу, уловив странную интонацию.
— Почему ты здесь, Лиа? — спросила она прямо. — Ты абсолютно не похожа на всех этих замороженных эльфов вокруг.
Лиадена грустно улыбнулась, а в глубине её тёплых карих глаз на мгновение промелькнула тень давней обиды.
— Моя бабка по материнской линии была точно такой же бунтаркой, как и твоя мама, — тихо произнесла она, посмотрев на заснеженные вершины за стеклом. — Вместо того чтобы выйти замуж за какого-нибудь брезгливого чистокровного лорда, она без памяти влюбилась в брутального оборотня. Представляешь себе этот скандал? Впрочем, глядя на местных мужчин, я её прекрасно понимаю, — Лиа тихонько захихикала, но быстро посерьёзнела: — Но, в отличие от твоей матери, моя бабушка осталась здесь. Она родила мою маму в Лории. И всю свою жизнь они обе расплачивались за этот «грязный» выбор холодными взглядами за спиной, презрительным шёпотом и закрытыми дверями. Я выросла в этой системе. Я до мелочей научилась искусно имитировать их идеальность, чтобы стать своей среди чужаков. Но тепло… тепло они у меня отнять не смогли. Оно глубоко внутри, Калья. И туда им ни за что не добраться.
Лиадена слишком хорошо знала истинную цену улыбкам, которые изо дня в день приходится дарить тем, кого в глубине души презираешь или боишься.
— Ты поможешь мне… обосноваться здесь? — тихо спросила Калья.
— Конечно, — без колебаний отозвалась Лиа со своей неизменной согревающей улыбкой. — Ты мне действительно нравишься, Калья. В тебе чувствуется стержень. Такой же крепкий, как у меня. Вдвоём в этом склепе нам точно будет легче. Да и, знаешь… не все эльфы здесь настолько суровы и безнадёжны, какими отчаянно хотят казаться. Например, Хайдер.
— Хайдер? — Калья иронично усмехнулась, невольно качнув головой, и глубже откинулась на мягкую спинку кресла. — Тот надменный юноша, который за весь урок даже не соизволил повернуться в мою сторону и весь его вид так и говорил, что я для него пустое место?
— Он самый, — Лиа подалась вперёд. Голос, утратив лёгкость, наполнился глубиной. — С виду милашкой не кажется, согласна, но он добрее многих здесь. Просто вынужден носить эту маску, как и мы все.
— Откуда ты знаешь? — Калья прищурилась.
Лиадена выдержала выразительную паузу. Она медленно опустила глаза, разглаживая складки на платье. Когда же она снова подняла взгляд на Калью, в нём светилась обнажённая хрупкая правда.
— Он мой жених, — тихо, со странной светлой грустью произнесла Лиа. — Нас обручили по расчёту старших семей. Моё родство с королевской династией делало меня вполне приемлемой партией для его знатного дома, если закрыть глаза на «грязное» происхождение моей матери. Никто из лордов не спрашивал нашего мнения. Нас просто поставили перед фактом в один из званых вечеров.
Она грустно усмехнулась, но усмешка вышла удивительно мягкой.
— Я тогда выплакала все слёзы. Думала, что моя жизнь окончательно разрушена и впереди лишь холодный долг. А Хайдер… пришёл ко мне сам тайно через неделю после обручения. Он просто хотел узнать меня поближе. Без свидетелей и условностей. Для эльфов это поистине невероятный неслыханный поступок.
Калья молчала, затаив дыхание и боясь прервать эту внезапную искреннюю исповедь.
— За всё это время… — Лиадена на секунду запнулась, бережно подбирая слова. Тонкие пальцы нервно теребили край платья. — Мы научились видеть друг друга сквозь любые преграды. Понимать без слов. Знаешь, каково это — мимолётно встречаться взглядами на пафосных официальных приёмах, когда вокруг вас сотни следящих глаз? Когда он незаметно улыбается одними лишь уголками губ, а ты чувствуешь это тепло кожей, даже если стоишь на другом конце зала?
Она подняла влажные глаза на Калью. В них блестели слёзы, которые она больше не пыталась прятать.
— Просто здесь... — она обвела рукой комнату, стены, за которыми простиралась Лория, — здесь нельзя показывать чувства. Это сочтут за слабость. Растопчут и не заметят. Мы ждём, когда уже вступим в брак, чтобы хотя бы дома быть собой.
Калья смотрела на неё и чувствовала, как внутри разлилось чистое без горечи и зависти чувство. Лиа нашла своё счастье даже в холодном сердце Лории.
— У вас обязательно всё будет хорошо, — с глубокой верой прошептала Калья.
Лиа улыбнулась сквозь выступившие слёзы:
— Да. Мы справимся, несмотря ни на что.
Она осторожно накрыла ладонь Кальи своей.
— А как же ты? — осторожно спросила Лиадена, вглядываясь в осунувшееся лицо новой подруги. — Остался ли у тебя в Элегории кто-то, кого ты любишь?
Калья замерла. Ладонь под рукой Лиадены мелко дрогнула.
Девушка отвела взгляд к огромному окну, за которым неумолимо угасал холодный горный закат. Багровые полосы лениво тянулись по бледнеющему небу, цеплялись за острые безжалостные пики скал и медленно растворялись в наступающих фиолетовых сумерках. И в этом угасающем закатном пламени перед ней с поразительной отчётливостью проступило лицо с вечно взъерошенными тёмными волосами. Глаза, в глубине которых всегда горел задорный огонь, который она так сильно полюбила и так отчаянно пыталась защитить. Её раненый упрямый ворон, оставшийся за заснеженными перевалами.
Калья до боли сжала свободную руку, чувствуя, как воспоминание о нём согревает изнутри, не давая хрустальной стуже Лории окончательно забрать её душу.
Калья до боли сжала свободную руку, чувствуя, как воспоминание о нём согревает изнутри, не давая хрустальной стуже Лории окончательно забрать её душу.
— Был, — после звенящей паузы ответила Калья. Каждое воспоминание отзывалось в груди физической болью.
— Он... жив?.. — тихо спросила Лиадена.
— Я чувствую, что да, — слова вырвались хриплым шёпотом. — Когда я уходила… он лежал без сознания. На грани.
Калья сжала свободную руку в кулак с такой силой, что ногти до крови впились в ладонь. Эта резкая острая боль немного отрезвила её, помогая удержаться на краю и не рухнуть в тёмную бездну отчаяния, которая так настойчиво манила её к себе все эти дни.
— Я оставила ему свой кулон, — призналась она, глядя прямо перед собой. — Который когда-то принадлежал моей матери. Единственную вещь, которая была у меня по-настоящему ценной. Единственное, что связывало меня с домом.
В горле встал болезненный спазм. Полуэльфийка крепко закусила губу, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы.
— Ты его очень сильно любишь, — грустно, но с пониманием подтвердила Лиа. Она сжала ладонь Кальи ещё крепче, делясь своим теплом: — Можешь считать меня глупой и наивной, но я искренне верию: однажды мы сможем всё изменить. Наперекор их законам.
Это тихое заявление прозвучало как дерзкий отчаянный вызов всей угасающей империи эльфов.
Калья сделала глубокий вдох и попыталась улыбнуться — на этот раз чуть более искренне. Ей отчаянно хотелось верить в эти слова. Она понимала: если сейчас падёт её дух, если она позволит этому хрустальному величию поглотить себя, то спасти свою душу и тех, кто остался в Элегории, ей уже никогда не удастся.
Глава 3
Солник никогда не считал себя героем или кем-то особенным. Он был самым простым феем, выросшим на улицах крошечного городка на юге Элегории. В тех краях все знали друг друга по именам, а жизнь текла размеренно и лениво. Отец и мать от зари до зари трудились в поле, как и сотни других работящих фей. У них не было благородных титулов, золота в сундуках и влиятельных покровителей в столице.
Но у Солника было то, что держало его на плаву даже в самые беспросветные минуты — память о тепле родного очага, запах свежевыпеченного матерью хлеба и тихий шелест отцовских крыльев за вечерним чаем.
В королевскую гвардию он записался скорее от растерянности. Солник просто не знал, кем ещё стать. Перспектива всю жизнь копаться в земле и следить за созреванием урожая казалась ему скучной и однообразной. Гвардия виделась выходом — широкой дорогой, которая обязательно ведёт куда-то за горизонт. Куда именно? Он не имел представления. Знал одно: нужно расправить крылья и лететь вперёд.
Тогда вороны ещё не были врагами. Они были соседями — опасными, дикими, но не врагами. Торговые пути через Коракс работали, послы обменивались вежливыми письмами, границы патрулировали, но не крепили частоколами. Солник помнил те относительно мирные времена. Помнил, как у походных костров старшие гвардейцы шёпотом травили байки о воронах — об их мрачном даре и жуткой завораживающей грации в бою. Тогда это было просто страшными сказками. Реальность, обрушившаяся на них позже, оказалась гораздо страшнее любых легенд.
Несколько лет Солник был рядовым воином. Выполнял приказы, патрулировал границы, подавлял мелкие бунты. Ливьер заметил его случайно на плацу во время учебного боя. Солник сражался с двумя соперниками одновременно — быстрый, ловкий, неутомимый. Он не был сильнее — он был проворнее. Уклонялся и взлетал, наносил удары оттуда, откуда его не ждали.
— Как тебя зовут, боец? — громыхнул Ливьер, когда пыль на плацу улеглась, а соперники Солника тяжело дышали, признав поражение.
— Солник, командующий, — ответил парень, шумно выдыхая и утирая грязным рукавом пот со лба.
— Ты проворный, — прищурился старый лис. — Обычно такие, как ты, сразу просятся в лучники или уходят в лёгкую разведку, а ты предпочитаешь драться в строю. Почему?
— Я дерусь там, где я сейчас нужнее всего, — спокойно и без тени бахвальства ответил Солник, прямо встретив взгляд старика.
Ливьер долго всматривался в его лицо, а затем коротко одобрительно кивнул.
Так Солник попал в число немногих избранных, кого старый командующий тренировал лично. Ливьер никогда не брал любимчиков за красивые глаза или знатное происхождение — он приближал только тех, в ком видел несгибаемый внутренний стержень. В Солнике он разглядел именно это: редкую практичность и полное отсутствие желания казаться кем-то большим, чем он был на самом деле.
Учебные будни под началом Ливьера превратились в настоящий ад. Старик не щадил никого. Ему было плевать на знатность рода, на слёзы и на то, что ученики скулили по ночам в казармах от невыносимой мышечной боли. Он гонял их до кровавого пота и полной потери ориентации. Заставлял подниматься с колен, когда ноги отказывались держать тело, и продолжать держать меч, когда пальцы судорожно сводило, а крылья безжизненно висели за спиной.
Солник десятки, сотни раз зарывался лицом в грязь плаца. Ему казалось, что лёгкие сгорят от нехватки воздуха, а кости вот-вот хрустнут под очередным ударом меча. Но каждый раз, стискивая зубы до крошева и сплёвывая кровь, он упрямо поднимался на ноги. Именно эта простая упорность — вставать после каждого падения — и делала его тем, кем он стал теперь.
— Почему ты не сдаёшься, парень? — спросил его однажды Ливьер, тяжело опираясь на тренировочный двуручный меч и глядя на покрытого синяками Солника.
— Вы всё равно не остановитесь, — хрипло ответил тот, утирая кровь с разбитой губы. — Вы будете гнать меня, пока я не встану сам. Или пока не сдохну, а я очень не хочу умирать.
Ливьер одобрительно усмехнулся:
— Умный мальчик. Из тебя определённо выйдет толк.
Солник никогда не забудет свою первую встречу с бескрылой принцессой Элегории. Даже лишённая крыльев, Мит умудрялась производить впечатление опасного существа, способного без колебаний снести голову любому, кто встанет у неё на пути. Солник не раз видел её в тренировочных боях — она дралась отчаянно, зло, совершенно не щадя собственного тела. С годами её внутренняя боль превратилась в сталь. Из покалеченной сломленной жертвы родился грозный беспощадный воин.
Многие придворные снобы смотрели на изувеченную принцессу с плохо скрываемой жалостью или брезгливостью. Солник прекрасно знал, какие грязные слухи они распускают за её спиной. Знал он и то, что Мит всё это слышит. Но она демонстративно не обращала внимания на яд толпы. Именно в те дни в душе Солника родилось глубокое уважение к этой сильной женщине. Это чувство сперва сделало его самой надёжной опорой Мит в гвардии, а в эти тёмные времена, превратило в главнокомандующего и защитника всего израненного королевства.
Операция в Кораксе заняла семь дней. Семь дней сырости, запаха старой крови и чужого страха. Солник ходил по камерам гнезда, считал пленных. Некоторые из спасённых не могли говорить. Другие говорили слишком много — бессвязно, путанно, о том, что видели, слышали, чувствовали. Солник понимал их, потому что сам лишился крыльев. Ощущение отсутствия части своей души было мучительным, опустошающим. Но мысли о Мит, её упорстве и силе духа не давали Солнику сломаться.
Освобождённые вместе с гвардией шли по пустоши. Мир вокруг был мёртвым. Солник наблюдал за обычными воронами, которые попадались на пути. Эти существа не пытались нападать и не выказывали удивления при виде вооружённого отряда фей. В их глазах застыла апатичная покорность судьбе.
На крыльце полуразрушенной покосившейся хижины сидела женщина с воспалёнными красными глазами. Она безучастно смотрела в серую пустоту перед собой. Иссохшие, покрытые глубокими трещинами руки безвольно лежали на коленях. Она даже не подняла головы, когда мимо неё, гремя доспехами, проходил отряд.
Солник подумал: «У неё есть дети? Или она сидит здесь одна, день за днём, и ждёт смерти в одиночестве?»
Вдруг из-за угла хижины показался ребёнок, сжимающий в руках грязную тряпичную куклу — девочка лет пяти, похожая на смешного птенчика воронёнка с небольшими крылышками. Она не боялась фей, наоборот, с интересом разглядывала их причудливые крылья: у кого-то дарованные друидами, у кого-то свои, искрящиеся магией. Солник встретился с ней взглядом и насколько мог дружелюбно улыбнулся. Девочка долго смотрела на него, а потом и сама робко улыбнулась.
Этот короткий безмолвный контакт оставил в душе Солника глубокий след. Он продолжал размышлять о том, что все эти существа — несчастные мирные жители Коракса — оказались брошены на произвол судьбы, оставлены медленно погибать на этой отравленной земле. Солник не понимал, что именно должен чувствовать. Жалость? Отвращение? Или всё же выжигающую ненависть за то, что сделал их народ? Противоречивые чувства смешались внутри в один горький комок, который никак не получалось сглотнуть.
Лиран шёл рядом с ним. Он хранил угрюмое молчание, но по напряжённой челюсти и цепкому взгляду Солник понимал: друг видит и чувствует ровно то же самое.
— Там… — голос Лирана внезапно прозвучал тихо, как натянутая струна. — Впереди движение.
Солник поднял сжатый кулак. Отряд синхронно замер, оружие тихо звякнуло о доспехи. Ветер завыл в пустоши с новой силой, поднимая тучи серой пыли и бросая её в лица воинов.
Послышался прерывистый взмах крыльев.
Из плотной серой мглы один за другим начали выступать вороны. Их было немного, но все они были вооружены и источали дикий звериный голод, который уже ничто в этом мире не могло утолить. Страх перед богом Смерти ненадолго захватил их разум, как ожидали феи.
Впереди группы летел огромный широкоплечий ворон. Свирепое лицо было сплошь исполосовано глубокими шрамами, а в могучей руке он сжимал тяжёлый боевой топор на коротком удобном для ближнего боя древке.
Гиран.
Он сбежал, когда Габриэла пала, и теперь бродил по Кораксу с остатками своей разбитой стаи. По сводкам, их было намного больше. Они орудовали группами, но без сомнения подчинялись Гирану.
— Смело было приходить на чужую землю, — прохрипел Гиран, и изуродованное шрамами лицо перекосило от злобы.
Солник хранил молчание. В памяти проносились лица тех, кто покинул этот мир из-за чёртовых воронов. И в голове настойчиво крутились одни и те же вопросы: «Зачем мы продолжаем безжалостно убивать друг друга? К чему все эти бесконечные смерти, если в конце от наших миров всё равно останется лишь пепел?»
Гиран не дал ему много времени на размышления.
— Руби их! — оглушительно взревел он, взмахнув топором.
Вороны хищным порывом рванулись вперёд. За их спинами расправились мощные крылья, окутанные зловещими искрами магии. Гиран взмыл в воздух первым, тяжёлый топор окутался синим мёртвенно-ледяным свечением. Воздух вокруг мгновенно похолодел, запахло озоном, грозой и близкой кровью.
Всё случилось в один миг. Десятки тел — огромных, тяжёлых, с мечами и секирами — обрушились на отряд. Солник не успел выкрикнуть приказ. Гвардейцы сработали сами. Те, кто нёс пленных, пригнулись, закрывая их собой. Те, кто был с оружием, выставили щиты, сомкнули строй. А за их спинами, с тихим хрустом живого дерева, расправились крылья из светящихся ветвей — дар друидов, который получили выжившие в Земле Тишины. Зелёное сияние вспыхнуло над отрядом, отражая первые магические удары воронов.
Солник почувствовал, как его еловые крылья с шелестом раскрылись за спиной. Они приняли на себя основной ледяной залп Гирана. Острая жгучая боль пронзила плечи командующего, но он устоял, не сделав ни шагу назад.
Металл со звоном встретился с металлом. Пустошь наполнилась яростными криками, лязгом клинков и предсмертными хрипами. Разноцветные вспышки магии резали мрак Коракса, выхватывая искажённые злобой и болью лица.
Солник действовал на пределе возможностей: рубил, колол, уклонялся от замахов. Клинок с влажным хрустом находил бреши в доспехах врагов. Чужая кровь брызнула на лицо, смешиваясь с потом. Деревянные крылья работали не только на защиту — они хлестали, как боевые цепы, отбрасывая нападавших воронов, сбивая с ног и ломая кости, иголки впивались в слабые места противников.
Рядом отчаянно дрался Лиран. Он надёжно прикрывал пленных, одновременно отбивая удары топоров сразу двух нападавших. Крылья с сухим шуршанием то раскрывались, принимая на себя удары, то мгновенно складывались, гася остатки чужой магии.
Бой кончился через, казалось, вечность. Вороны отступили — их осталось слишком мало. Выжившие смотрели на фей с ненавистью, но не лезли вперёд. Крылья, когда-то полные чужой силы, сейчас тускло неровно мерцали.
Гиран стоял в эпицентре кровавой сцены, тяжело и хрипло дыша. Синее свечение на топоре окончательно угасло, превратив оружие в обычный кусок металла. Лицо было полностью залито кровью из рассечённого лба.
Гвардейцы сомкнули строй. Пленные жались друг к другу, закрывая головы руками. Зелёные крылья за спинами гвардейцев складывались, превращаясь в безобидные корешки.
Лиран неторопливо вытер окровавленное лезвие меча и повернулся к командиру. На лице читалась крайняя озабоченность.
— Друг, надо уходить, — негромко произнёс он. — И как можно скорее, пока к ним не подтянулись остальные.
— Знаю, — коротко бросил Солник.
Он ни на секунду не отводил пристального взгляда от Гирана. Раненый вожак воронов стоял неподвижно, с трудом опираясь на древко топора. В его глазах горела выжженная дотла ненависть.
— Уводи существ, — скомандовал Солник. — Я догоню вас.
Лиран открыл было рот, готовый пойти против приказа, но встретившись с непреклонным взглядом главнокомандующего, глухо вздохнул. Спорить с Солником было бесполезно. Упрямство командира давно стало легендой среди гвардейцев.
Лиран сделал короткий взмах рукой, подавая знак отряду. Строй гвардейцев плавно развернулся, надёжно укрывая испуганных пленных щитами, и колонна начала торопливо отходить.
Солник остался один. Перед ним — Гиран. Вокруг — трупы. Воздух ещё гудел от магии, оседая на языке металлическим привкусом.
— Думаешь, я боюсь тебя? — прохрипел Гиран.
Огромная рука, сжимающая топор, заметно дрожала от потери крови и перенапряжения.
— Нет, не меня, — спокойно ответил Солник, крепче перехватывая рукоять меча. — Ты до ужаса боишься того, что всё кончено. Тебе никого не обмануть своей бравадой. Бог Смерти ждёт тебя, Гиран.
Ворон яростно зарычал и, собрав последние силы, рванулся вперёд. Топор описал в воздухе свистящую дугу. Солник легко ушёл в сторону от предсказуемой траектории и сделал быстрый точный выпад. Острие меча вошло неглубоко, задев плечо ворона. Гиран взревел от боли и снова замахнулся. Но Солник действовал на опережение: жёстко перехватил запястье, рванул на себя, заставляя огромного противника потерять равновесие. Топор со звоном выпал из онемевших пальцев ворона и глухо стукнулся о камни.
В следующее мгновение Солник нанёс один точный удар — прямо под колено, где сухожилие крепится к суставу.
Гиран грузно рухнул на бок. Звук напоминал падение огромного, подрубленного дерева. Могучие крылья ворона безжизненными грязными лоскутами волочились по пыльной земле. Он хрипел и отчаянно пытался подняться, но повреждённая нога совершенно не слушалась — она беспомощно дёргалась.
Солник занёс меч, глядя на поверженного врага сверху вниз. На лицо, искажённое жгучей болью и яростью. На глаза, в глубине которых метался животный страх, пополам смешанный с бессильной злобой.