Багряный лес

Глава 3

Дни потянулись ровной чередой. Я просыпалась, завтракала с Элеонор — под её бдительным взором, который тут же обращала и на неё саму, если видела, что свой завтрак она пропускает. Потом сестра уходила куда-то за старшей экономкой дворца. Я не спрашивала для чего она это продолжает, она не спрашивал про мои плохие сны. Она словно пыталась отработать долг, которого не существовало. А мой отработать было невозможно.

Остаток своего дня я проводила так, как не проводила никогда в жизни: без цели. Без расписания. Без приказов. В Бронзовых землях от меня требовали ужасные вещи, навесили на меня предназначение — и это хоть как-то определяло границы моей жизни. Здесь границ не было.

Поначалу это казалось благословением. Я могла идти куда угодно. Делать что угодно. Но очень быстро поняла, что «что угодно» — это ничто. И в этом «ничто» я исчезала.

Я стала изучать дворец — так же, как когда-то изучала цитадель Бронзовых земель, запоминая повороты, лестницы, галереи. Резиденция была в два, а то и в три раза меньше, чем центральный дворец. Но здесь я могла открыть любую дверь — и никто меня не останавливал. Слуги не кланялись и проходили мимо. Стража не задавала вопросов. Я была здесь чужой, но не пленницей. Практически, невидимкой.

У пленницы есть цель — выжить. А что делать невидимке, которую никто не держит, и никто не ждёт?

Я часами сидела в пустых залах, разглядывая гобелены и не могла отделаться от чувства, что всё это со мной уже было. Что я во второй раз совершала ту же ошибку. Я смотрела на вышитые серебром силуэты и думала: «Когда-то они были счастливы. Или хотя бы умели притворяться». Потом вспоминала, что я сама умела притворяться. Улыбаться Мелантиру, когда он целовал меня в лоб. И меня накрывало — молча, беззвучно.

Я садилась на пол прямо посреди галереи и обхватывала колени руками. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, а перед глазами вставало его лицо. То лицо, которое я помнила до того, как всё рухнуло. Я зажмуривалась, пытаясь прогнать видения, но они не уходили. Он приходил ко мне днём, в тишине пустых залов, — отражением в тёмном стекле, тенью в углу, шёпотом в моей голове. Приходил ночью, в кошмарах, где я снова лежала на шёлковых простынях и смотрела в потолок. И просыпалась с криком, который застревал в горле.

Однажды я просидела так целый час. А потом услышала шаги — и вскочила, отряхивая платье, натягивая на лицо спокойную маску. По коридору прошёл слуга с подносом. Он даже не взглянул в мою сторону. Я выдохнула. И подумала: «Никому здесь нет до меня дела».

Это было страшно. И одновременно — легче. Потому что если никому нет дела, то можно хотя бы не притворяться.

Библиотеку я нашла случайно. Просто толкнула очередную дверь в восточном крыле — и замерла на пороге.

Это было огромное помещение в три этажа, с галереями, уходящими вверх, и узкими винтовыми лестницами, оплетающими колонны. Стеллажи из тёмного дерева терялись в сумраке, и в воздухе пахло старой бумагой, кожей переплётов и едва уловимым ароматом сухих трав — кажется, лаванды, которую клали между страниц от моли. Свет проникал сквозь высокие витражные окна, раскрашивая пол разноцветными квадратами. И тишина — такая глубокая, что звенело в ушах.

Я сделала шаг. Потом ещё один. Никто не остановил меня. Никто не спросил, кто я и что здесь делаю.

В Бронзовых землях в библиотеку пускали только учёных и старейшин. Меня — никогда. Так говорил Мелантир: «Там нет ничего интересного». Теперь я понимала: он просто не хотел, чтобы я что-то нашла.

Я провела пальцами по корешкам. Некоторые книги были на фэйрийском — я не понимала ни слова. Другие — на общепринятом, и их я могла читать. Особенно радовала «История падения Бронзового королевства», которую захотелось прочесть сразу же, как нашла на общепринятом языке.

Я приходила сюда каждый день. Садилась в кресло у окна, заворачивалась в плед — здесь было прохладно, — и читала. Искала хоть что-то — намёк на проклятие, на оброк, на девушек, которых забирали раз в десять лет. Но книги молчали. Или я не там искала. И всё же само ощущение — мне можно сюда, никто не гонит, никто не запирает дверь, — отзывалось во мне странным теплом. Контраст между «тогда» и «сейчас» был настолько разительным, что иногда я просто откладывала книгу и сидела, закрыв глаза. Свобода. У меня была свобода. Но я не знала, что с ней делать.

Книги не приносили нового. Они пересказывали то, что я уже знала, или умалчивали о том, что меня интересовало. И это тоже пугало. Потому что если в этих стенах, полных древних знаний, нет ответов — то где они? И есть ли они вообще?

А ещё они будили воспоминания.

В самые обычные моменты. Вот я сижу в библиотеке, листаю «Историю падения Бронзового королевства», и вдруг строчки плывут перед глазами, а вместо них — его почерк. Мелкий, убористый, которым он делал пометки на полях своих бумаг. Я помнила его. Я помнила всё: как он хмурился, когда читал, как покусывал кончик пера. И меня накрывало прямо там, в кресле у окна, с книгой в руках. Я замирала, боясь пошевелиться, потому что, если пошевелюсь — он заметит. Он всегда замечал.

И тогда мне нужно было уйти. Сбежать от самой себя.

Кухню я нашла по запаху.

В центральном дворце кухня была куда больше, чем можно было ожидать, — целый лабиринт из печей, разделочных столов и кладовых. Там кипела жизнь: гномы таскали котлы, фавны месили тесто, полудницы перекрикивались через весь зал. И пахло — Ньяду, как пахло! Жареным луком, свежим хлебом, пряным мясом, корицей и яблоками.

Я вошла и замерла, впитывая этот запах. Перед глазами на мгновение встала другая кухня — душная, с высокими каменными сводами и медными котлами, в которых я когда-то мешала суп под ворчание Герды. Там я была служанкой. Здесь — никем. И это было странно — осознавать, что я скучаю. Не по цитадели. Не по Бронзовым землям. По ощущению нужности.

Тогда Магда появилась словно из ниоткуда — та самая полудница, которую я мельком видела на первом пиру. Она окинула меня цепким взглядом и, ничего не спрашивая, пододвинула тарелку с горячей кашей.

— Плохо спишь, — констатировала она, глядя на мои тени под глазами.

— Плохо, — согласилась я.

— Это нормально.

Я подняла на неё взгляд.

— Нормально?

— Для тех, кто проходил через страшное, по тебе видно, — она кивнула на меня, словно это было написано у меня на лице. — Ты думаешь, что сбежала — и всё закончилось? Нет, милая. Самое страшное начинается потом. Когда ты в безопасности. Тогда все страхи, которые ты держала в узде, выползают наружу. И ты ничего не можешь с ними сделать. Только пережить.

Я молча ела кашу, чувствуя, как тёплое, сытное тепло разливается по телу. Здесь, на кухне, среди грохота кастрюль и ворчания поваров, было легче. Не нужно было притворяться. Не нужно было думать о том, как я выгляжу со стороны. Просто есть. Просто быть.

С тех пор я стала приходить на кухню почти каждый день. Магда не задавала лишних вопросов — просто давала мне что-нибудь почистить, нарезать или помешать. Я снова держала в руках нож, и это странным образом успокаивало. Руки помнили. Тело помнило. И в этом простом, механическом действии было что-то, что возвращало меня к себе.

— Ты всегда можешь прийти сюда, — сказала она однажды, забирая у меня миску с нарезанной морковью. — У меня всегда найдётся работа для лишних рук. Или просто место у огня.

И я так и делала, пока не наступали моменты абсолютной тишины в голове, когда ты даже не слышишь шума вокруг и я снова оказывалась в дорогих покоях своей золотой клетки в ожидании, что вот-вот откроется эта моренова дверь.

Но я всегда выбиралась из этого состояния и шла дальше, надеясь, что ещё не настолько сошла с ума, чтобы перестать понимать — это только иллюзия.

С Эриком мы сталкивались редко и случайно. Он исчезал на тренировках, на патрулях с маленькой дозорной Ри-ри, на каких-то совещаниях с королём, куда меня, разумеется, не звали. Но если мы пересекались в коридорах — обычно, когда никого больше не было рядом, — он останавливался. Ненадолго. Просто спросить, как я. Просто сказать, что на границах всё спокойно.

— Ты бы хоть на тренировку пришла, — предложил он однажды, увидев, как я бесцельно брожу по галерее. — Посмотрела бы. Развеялась.

— Мне там нечего делать, — ответила я. — И я стала быстро уставать. Даже прогулка по саду теперь требует отдыха.

Он окинул меня внимательным взглядом — тем самым, от которого, казалось, не могло укрыться ничто, засунул свой медальон, с которым никогда не расставался, под рубашку.

— Это пройдёт, — сказал он. — То, что ты чувствуешь... это пройдёт. Не сразу. Но пройдёт.

Я не знала, говорит ли он о моём теле или о чём-то большем. Но спорить не стала.

Роллана я почти не видела. Он появлялся за официальными ужинами, которым я предпочитала обычные, в своих покоях, — даже если на те, официальные, получала приглашения. Иногда их передавал Гейтан, заглядывая утром с неизменным: «Сегодня вечером будет ужин, король просил пригласить вас». Иногда — Эрик, роняя мимоходом: «Если вдруг заскучаешь, у нас сегодня собираются». Я каждый раз благодарила и отказывалась. Первый пир расставил всё по местам. Я поняла, что мне там не место, и больше не испытывала желания проверять, изменилось ли что-то. Не изменилось.

Я слышала, как слуги перешёптывались, что король отбыл по делам, но куда именно — мне не докладывали, да я и не спрашивала. В конце концов, кто я такая, чтобы интересоваться передвижениями короля? Просто гостья. Странная смертная, которую приютили из жалости.

Он был отстранён. На публике учтив, но не более. Иногда я ловила на себе его взгляд — быстрый, оценивающий, — но он тут же отводил глаза. Я не понимала почему. И не особо расстраивалась. Король не проявлял ко мне никакого особого внимания, а за ним повторяли и все остальные. Если поначалу я могла услышать шёпотки о себе, которые мне озвучила Магда, то после того, как король продемонстрировал полное равнодушие, ко мне все потеряли интерес. А мне и не нужны были новые вопросы. Слухи. Сплетни. Опасность.

Только иногда, лёжа без сна в темноте, я думала: тот человек в лесу — тот, что предложил мне бежать, тот, что помог пересечь границу, тот, что спас меня от стрыги в ночь Рахмы, — был ли он настоящим? Или мне просто показалось? Может, это Эрик и Гейтан убедили его так поступить. Может, всё это было лишь политическим ходом, а я — просто поводом. Я не знала, что хуже: думать, что королю на меня плевать, или думать, что он помог мне лишь по расчёту. И то и другое оставляло горький привкус. Но я глотала эту горечь и молчала. Потому что у меня не было права требовать большего.

С Гейтаном мы мало разговаривали. Всё его внимание было направлено на Элеонор — и, надо отдать ему должное, он не наседал. Просто оказывался рядом. В библиотеке. В саду. За ужином. Он не пытался её разговорить, не давил, не требовал. Просто был. И сестра, которая раньше каменела при одном его появлении, постепенно перестала напрягаться. Она всё ещё не подпускала его близко, но уже не отшатывалась.

Однажды я услышала обрывок их разговора. Она спрашивала его о чём-то, связанном с планом замка, он отвечал коротко, но без резкости, несмотря на неуместность распросов. А потом — я почти не поверила своим ушам — она сказала: «Завтра в то же время». Это не было приглашением. Но это было обещание.

Я не вмешивалась. Если Элеонор и могла о себе позаботиться, то уж точно не нуждалась в моих советах.

С Оливером я познакомилась случайно, в один из тех дней, когда король с Эриком снова куда-то уехали, а Гейтан остался присматривать за младшим принцем.

Он сидел в дальней галерее, сгорбившись над какой-то книгой, и даже не поднял головы, когда я вошла. Я уже собиралась тихо выйти обратно, решив, что кому-то нужно уединение, но он вдруг заговорил:

— Вы та самая смертная.

Это был не вопрос. Констатация факта, произнесённая без интереса, но и без враждебности.

— Да, — ответила я. — А вы — Его высочество, принц Оливер.

— Принц, — повторил он, и в его голосе мне почудилась горечь. — Как будто это что-то значит.

Он поднял голову, и я впервые разглядела его как следует. Чёрные волосы, бледная кожа, тёмные глаза — полная противоположность Роллану. Он выглядел как подросток, которым, по сути, и являлся, но в его лице было что-то взрослое. Что-то надломленное. Так выглядят дети, которым слишком рано пришлось узнать, что мир несправедлив.

— Вы не очень-то рады нам, — заметила я, садясь на скамью напротив.

— Я не понимаю, зачем вы здесь, — он пожал плечами. — Брат притащил вас сюда, как... не знаю. Как трофеи. Человеческие женщины в нашем дворце — это странно.

— Мы не трофеи.

— А кто же?

Я не нашлась с ответом. Кто мы? Беженки? Гостьи? Жертвы чужой жестокости, которым некуда идти?

— Не расскажете, — осторожно начала я, меняя тему, — как давно вы здесь живёте?

— Всю жизнь, — он усмехнулся. — Тридцать семь лет. По вашим меркам, я, наверное, считался бы уже взрослым.

Я вскинула брови, глядя на него по-новому. Ему было на вид лет пятнадцать, если бы можно было фэйца оценивать человеческими мерками. Тридцать семь — для человека это почти половина жизни. Для фэйца— едва начало. Я вдруг подумала о том, что у него впереди ещё сотни лет.

Я вспомнила, что говорили в швейной в Бронзовых землях: Роллан — молодой король, он правит всего ничего, а последней королевой была его мать. Оливер, наверное, никогда её не знал. Эта мысль кольнула меня где-то под рёбрами.

— Это странно, — сказала я вслух. — Вы старше меня на десять лет, а выглядите младше.

— А вы выглядите как смертная, которая слишком много думает, — парировал он беззлобно. — Это у вас семейное?

— Возможно, — я позволила себе слабую улыбку. — Моя сестра говорит, что я вечно всё усложняю.

— Ваша сестра, — он поморщился, — та, что пыталась научить Арейду правильно складывать скатерти? Она вообще понимает, всю бесполезность этого занятия?

— Она понимает, что здесь — не наш дом, — ответила я. — Но она не умеет сидеть без дела. Ей нужно быть полезной. Иначе она чувствует себя... ненужной.

Оливер замолчал. Я видела, как он переваривает мои слова. Потом он неожиданно сказал:

— Я её понимаю.

Я удивлённо подняла брови.

— Я тоже не знаю, зачем я здесь, — продолжил он, глядя куда-то в сторону. — Брат правит, Эрик с Гейтаном служат, даже Арейда знает своё место. А я... я просто принц. Младший брат. Запасной наследник, который никому не нужен, пока первый жив.

— Это неправда, — тихо сказала я.

— Правда, — он пожал плечами. — Но я не жалуюсь. Просто... я понимаю, почему ваша сестра драит полы. Когда не знаешь, кто ты, хватаешься за первое, что даёт тебе роль. Даже если эта роль — служанка.

Он поднялся, захлопнул книгу и, не прощаясь, пошёл к выходу. У двери он на мгновение задержался.

— Вы не трофеи, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы просто потерянные. Как и все мы.

И ушёл, оставив меня в тишине галереи. Я смотрела ему вслед и думала: тридцать семь лет. Ребёнок, который никогда не знал матери. Подросток, который не знает своего места в мире. И в этом мы были похожи. Две потерянные души в огромном дворце, полном чужих.

Время шло, но словно мимо меня. Я наблюдала за жизнью дворца как через мутное стекло: вот Элеонор в очередной раз спорит с Арейдой о том, как правильно натирать полы; вот Гейтан проходит мимо, замедляя шаг у дверей библиотеки; вот Эрик возвращается с тренировки, теребит свой медальон и коротко кивает мне через коридор. Все они двигались, действовали, говорили. А я стояла на месте.

Приступы паники накатывали без предупреждения и всё чаще. Страх поднимался откуда-то из живота, холодный и липкий, сжимал горло. «Он придёт. Он найдёт меня. Он всегда находит».

Я не знала, сколько ещё смогу так. Не знала, станет ли легче. Но одно знала точно: я ещё жива. И пока я могу дышать, пока могу подняться с постели и дойти до кухни — я ещё держусь.