Чужое сердце

Глава 5. Цена задержанного света

Первым нас встретил не клиент, а запах остывшего железа.

Он тянулся от нижних улиц, где печи обычно не гасли даже летом. Там плавили стекло, сушили бинты, кипятили воду в общих прачечных и заряжали дешёвые домашние линзы. Теперь над крышами не дрожал привычный золотой жар. Дым лежал серыми полосами, будто квартал задержал дыхание.

Тален поднял голову к городским нитям. Три из пяти были тёмными.

— Это плановое перераспределение? — спросила я.

Он достал служебную пластину. На ней всё ещё мигал вызов директора, но поверх него проступила карта сети.

— Нет. Южный накопитель ушёл в защиту двенадцать минут назад.

— После очистки хранилища?

— После того, как карантинный круг запросил замену вашей ампуле и не получил её.

Я остановилась.

Слова были устроены удобно: круг запросил, сеть не получила, накопитель ушёл. Ни одного человека, который принял решение. Ни одной руки, повернувшей заслонку.

— Сколько света не хватает?

Тален провёл пальцем по строкам.

— Официально — одна ампула высокого класса на шесть часов.

— А неофициально?

Он раскрыл технический слой. Красные ветви разбежались по карте от нижнего склона.

— Если вернуть больнице, водогрейням и сигнальным башням обязательный минимум, жилые дома останутся без питания до ночи. Мастерские — до завтра.

— Из-за одного сосуда?

— Из-за того, что Обсерватория построила утренний баланс так, словно сосуд уже доставлен. В реестре он был принят в шесть двенадцать.

Копия в карантинной колбе успела стать для города настоящей раньше оригинала. Когда очистка уничтожила подделку, сеть не признала ошибку. Она назначила недостачей то, что мы отказались отдать.

С южной улицы выбежала девочка с жестяным кувшином. За ней шёл мужчина в кожаном фартуке, держа обеими руками медный короб. Из щелей короба сочился пар.

— С дороги! — крикнул он. — Ожоговый раствор!

Мы прижались к стене. Девочка увидела служебную одежду Талена и резко остановилась.

— Вы из Обсерватории?

— Да, — ответил он.

— Тогда включите воду у Пятой прачечной. Там котёл закрылся с людьми внутри.

Тален уже искал узел на карте.

— Защитная дверца должна открываться вручную.

— Должна, — передразнил мужчина с коробом. — Только ручной привод сняли весной. Сказали, прогноз перебоев меньше двух процентов.

Он не стал ждать ответа. Они побежали дальше.

— Можно открыть узел отсюда? — спросила я.

— Моего допуска хватило бы час назад.

— А теперь?

На пластине вместо карты появился белый круг: «Полномочия временно ограничены. Явитесь к директору».

Тален спрятал её.

— Теперь я могу предложить совет.

— Предлагайте на бегу.

Пятая прачечная стояла внизу, рядом с водосборником. У дверей толпились люди. Изнутри доносился глухой стук, а над крышей висел неподвижный клапан. Электрическая защёлка удерживала его закрытым, потому что погасшая сеть не успела завершить последний приказ.

Сана уже была там.

Она увидела нас, выругалась одним коротким словом и сунула мне клещи.

— Клиент?

— В артели. Спит. Я оставила с ним соседку и прибежала, когда погасли печи. Держи заслонку.

— Почему ты не открыла запас?

— Открыла. Его хватило на две улицы. Обсерватория отрезала обратный ток, чтобы мы не подпитывали квартал в обход счётчика.

Я вцепилась клещами в медную тягу. Она не двигалась.

— Тален, здесь есть аварийный шов?

Он обошёл котёл, провёл ладонью вдоль кирпичной кладки и указал на три заклёпки.

— Если разомкнуть среднюю, защёлка решит, что дверца разрушена, и сбросит давление.

— Решит или спрогнозирует?

— В данном случае это одно и то же.

Сана вскинула молоток.

— Отойдите.

После второго удара заклёпка лопнула. Клапан дёрнулся, из трубы вырвался пар. Люди у дверей закричали, но запорный круг наконец повернулся. Из прачечной вышли пятеро женщин и старик, мокрые, красные от жара. Последней вынесли работницу без сознания.

Тален опустился рядом с ней, проверил дыхание и помог мужчине с медным коробом закрепить охлаждающую повязку. Никто не спросил его разрешения. Никто не поблагодарил.

Я смотрела на тёмные окна над прачечной. В одном плакал ребёнок. В другом пожилая женщина крутила ручку домашней линзы, не понимая, почему та не загорается.

— Ампула всё ещё у нас? — тихо спросила я Сану.

— В соляном гнезде. Я отключила от неё даже контрольную нить.

— Если отдать её сейчас, квартал включат?

Тален выпрямился.

— Вероятно.

— Не надо этого слова.

— Тогда честно: сеть примет сосуд, но я не знаю, направит ли его сюда. Балансом управляет распределительная линза. Она может сначала восполнить резерв Обсерватории.

Сана вытерла лоб рукавом.

— Вот и цена твоей задержки, Мира.

Она сказала это без обвинения. Оттого слова легли тяжелее.

Я могла ответить, что задержала украденную и многократно скопированную клятву. Что ампула принадлежала клиенту, а не кварталу. Что виновата система, поставившая воду и тепло в зависимость от чужого нарушенного слова.

Всё это было правдой.

Ни одна правда не открывала тёмный клапан.

— Сколько осталось в артели? — спросила я.

— После ночного скачка — одиннадцать обычных ампул и две слабые. Наш рабочий запас на девять дней.

— Отдадим восемь в южный накопитель.

Сана посмотрела на меня так, словно проверяла, не говорил ли моим голосом кто-то другой.

— Это поставки под заказы. За четыре уже внесли задаток.

— Вернём задатки.

— Из чего?

— Из моей доли. Если не хватит — из общей после собрания.

— После собрания ты можешь предлагать общую долю. Сейчас твоя доля покроет два задатка из четырёх.

Я знала это. Знала и то, что без запаса «Тихий шов» не сможет принимать сложные извлечения: после каждого требовался резерв на случай обратного разряда. Девять дней простоя означали бы потерю клиентов и, возможно, лицензии. Трое подмастерьев зависели от нашей кассы. Сана — тоже, хотя никогда не произносила это вслух.

— Тогда шесть ампул, — сказала я. — Две оставим для безопасности. Слабые пустим на водяные заслонки.

— Ты торгуешься с аварией?

— Я считаю людей по обе стороны решения.

Сана кивнула. Не соглашаясь — признавая, что услышала.

— Я созову артель. Но до голосования ни одной общей ампулы не вынесу.

— Сколько времени?

— Полчаса, если все придут.

Над улицей прозвенел городской бюллетень.

— В связи с задержкой поставки лицензированной артелью «Тихий шов» временно ограничено энергоснабжение южного склона, — произнёс спокойный женский голос. — Расчётное время восстановления — четырнадцать часов. Жителям рекомендуется сохранять доверие к утверждённому порядку распределения.

Толпа повернулась к нам.

Название артели прозвучало отчётливее, чем адрес отключения.

— Они уже назначили виноватых, — сказала Сана.

— Нет, — отозвался Тален. — Они проверяют, вынудит ли давление отдать оригинал.

— Есть разница для людей без горячей воды?

Он не ответил.

Из толпы вышла женщина с мокрыми волосами. На плече у неё висел прачечный жетон.

— Вы из «Тихого шва»?

— Я старшая сборщица, — сказала я.

— Моя дочь в лазарете. Там линза дыхания держится на ручном заряде. Что вы задержали?

Вокруг стало тихо.

Я могла сослаться на тайну клиента. Рассказать про аудит. Обвинить Обсерваторию. Всё это превратило бы женщину в слушательницу моего оправдания.

— Одну ампулу, которую система уже скопировала без согласия владельца, — сказала я. — Если её отдать, копирование продолжится. Я не отдам её. Через полчаса моя артель решит, сколько собственного запаса направить в квартал. До этого мы вручную откроем критические узлы. Где лазарет?

Женщина указала на улицу Красильщиков.

— Вы вернёте свет?

— Я верну столько, сколько могу передать по праву. Остальное потребую у тех, кто держит городской резерв.

— Требование не дышит за ребёнка.

— Нет.

Она развернулась и пошла прочь. Люди расступились перед ней, но не перед нами.

Мы добрались до лазарета быстрее городских техников. В полутёмном зале шесть коек окружали одну дыхательную линзу. Дежурные по очереди вращали маховик. Каждый оборот сжимал стеклянные лепестки над лицом девочки, заставляя их втягивать воздух и отдавать его обратно.

У стены стоял маленький резервный сосуд. Пустой.

— Почему нет обязательного запаса? — спросил Тален.

Врач даже не взглянула на его одежду.

— Был. Позавчера его забрали на поверку. По прогнозу возврат должен был случиться вчера.

Тален замер.

— Номер накладной?

— Вам сейчас бумага нужна или рука?

Он снял сюртук, подошёл к маховику и сменил обессилевшего дежурного.

Я проверила крепления линзы. Та была старой, с ручным контуром — не потому, что кто-то предусмотрел аварию, а потому, что кварталу досталось оборудование прежнего поколения. Сегодня устаревшая вещь оказалась честнее новой: она не обещала работать сама.

— Где ближайший тепловой источник? — спросила я.

— Пекарня через дом, — ответила врач. — Но печь погасла.

— Остаточное тепло есть. Сана, медную косу.

Мы протянули провод через двор, обернули вокруг печной заслонки и соединили с нижним лепестком. Этого не хватило, чтобы запустить линзу, зато маховик стал легче. Тален вращал его ровно, без рывков. Через десять минут ворот его рубашки промок.

— Вас учат этому в Обсерватории? — спросила я.

— Нас учат рассчитывать число людей, нужных для ручного цикла.

— А крутить?

— Нет.

— Заметно.

Он коротко улыбнулся, хотя дыхание уже сбилось.

— Исправьте положение локтя, если хотите помочь.

Я положила ладонь ему на предплечье и подняла чуть выше. Мышца под мокрой тканью напряглась. Он посмотрел на мою руку, потом на меня — не вопросительно, просто отмечая прикосновение. Я убрала ладонь первой.

— Так не сорвёте сустав.

— Благодарю.

Пластина в его кармане снова зазвонила. Он не остановился.

Врач поднесла к девочке зеркальце и удовлетворённо кивнула.

— Ещё час продержим. Потом меняйтесь.

— Через полчаса будет питание, — сказал Тален.

Я посмотрела на него.

— Вы не можете это обещать.

Он сбился на один оборот.

— Верно. Простите. Через полчаса мы узнаем решение артели.

Не всякая ложь была намеренной. Иногда человек произносил желаемое будущее, потому что стыдился настоящего. Но городские линзы не различали утешение, самоуверенность и обязательство. Им было достаточно формулировки, адресата и момента нарушения.

— Скажите иначе, — предложила я.

Тален посмотрел на врача.

— Я буду крутить этот привод, пока меня не сменят или пока не появится питание.

Стеклянные лепестки мерно сжались.

Это обещание помещалось в его руках.

Сана ушла на собрание, а я обошла квартал с прачечной женщиной, которую звали Веста. Она не стала мягче после моего объяснения, и я была ей за это благодарна. Мы открыли две водяные заслонки, заглушили печь красильщиков, где без вентиляции копился ядовитый пар, и перенесли продукты из погасшей лечебной кладовой в подвал с ледяным колодцем.

На каждом узле висела медная табличка с расчётным временем следующего ремонта. Все сроки находились в будущем. Ни одна табличка не умела сказать, что делать сейчас.

У школы женщины раздавали свечи. Их было мало, и одна из них ломала каждую пополам.

— Раньше у нас был общий накопитель, — сказала Веста. — Маленький, грязный, зато наш. Потом Обсерватория предложила подключение к главной сети. Дешевле, ярче, без дежурств. Старый бак переплавили на трубы.

— Кто согласился?

— Мы. Почти все. Нам показали расчёт: один серьёзный перебой за девяносто лет.

— А условия расчёта?

— Ты думаешь, прачки читают приложения к прогнозам?

— Думаю, вам должны были объяснить.

— Должны были, — повторила она. — Удобное слово. Сегодня его много.

У меня не нашлось ответа.

Через двадцать семь минут на углу появился подмастерье Йор с ручной тележкой. На ней лежали восемь ампул в защитных гнёздах: шесть обычных, две слабые. Следом шли Сана и остальные члены артели.

Я насчитала всех семерых.

— Голосование? — спросила я.

— Пять за передачу шести ампул, двое против, — сказала Сана. — Слабые принадлежат учебному фонду. Подмастерья отдали их единогласно. Решение записано: аварийная помощь без передачи прав на световые следы и без зачёта в контракт Обсерватории.

— Они примут такие условия?

— Накопитель — возможно. Обсерватория — нет.

Йор протянул мне запись собрания. Под ней стояли семь имён. Моего не было.

— Почему меня не включили?

— Потому что ты предложила расход и несёшь личный интерес. Мы решили без твоего голоса.

Это было правильно. И всё же на миг мне захотелось возразить, будто старшинство давало право участвовать в каждом решении, особенно в том, которое я начала.

Я вспомнила Лею перед дверью мастерской: не спасай меня без моего согласия.

— Принимаю, — сказала я.

Мы повезли тележку к распределительному дому. Толпа пошла следом. Веста держалась рядом, не позволяя превратить передачу в тайную сделку.

Вход в накопитель закрывала гладкая дверь без ручки. Над ней горело: «Поставка не предусмотрена графиком».

— Аварийный приём, — сказала Сана.

— Поставка не предусмотрена графиком.

— Безвозмездная передача гражданскому контуру.

— Получатель не лицензирован.

— Получатель — люди, — сказал Йор.

Дверь не сочла это техническим ответом.

Я приложила к считывателю свою лицензию.

— «Тихий шов». Шесть ампул стандартного класса, две учебного. Передача южному накопителю с запретом копирования, прогнозного анализа и перенаправления в резерв Обсерватории.

Надпись изменилась: «Условия несовместимы с городской сетью».

— Значит, сеть умеет принимать помощь только вместе с правом присвоить её, — сказала Сана.

В толпе заговорили громче.

Тален пришёл от лазарета без сюртука. Рукава были закатаны, ладони покраснели от маховика. С ним шла врач.

— Девочка дышит сама, — сообщил он. — Дежурные справляются.

Он прочёл отказ над дверью.

— Есть старый протокол прямого горения. До создания прогнозной сети ампулы принимали без информационного слоя.

— Где вход? — спросила я.

— Его закрыли печатью директора.

— Ваш ключ?

— Уже не действует.

Сана обошла здание и постучала по кирпичам рукоятью отвёртки.

— Печать закрывает дверцу, а не трубу.

Мы нашли старый приёмный канал под тремя слоями краски. Медное горло было забито пылью, край оплавлен. В него помещалась одна ампула за раз. Рядом сохранился механический рычаг с надписью: «Сжечь без чтения».

— Проверить, куда идёт ток, нельзя, — предупредил Тален.

— Можно, — сказала Веста. — У нас на прачечной стрелка качнётся.

— А если не качнётся?

— Тогда вытащим следующую ампулу и не станем кормить верхний склон.

Не мы с Таленом, не линза и не директор — Веста назначила условие проверки. Я попросила Йора отнести одну слабую ампулу к горлу. На её стекле ещё виднелись учебные насечки. Внутри мерцала клятва всегда вовремя подметать мастерскую, нарушенная мальчишкой, который три месяца честно старался, а потом сбежал на весеннюю ярмарку. Мы заплатили ему медяк и сохранили свет для уроков.

Маленькое обещание. Маленькое нарушение. Ровно столько энергии, сколько человек действительно оставил после себя.

— Согласие на сжигание подтверждено? — спросила я.

Йор показал запись владельца.

— На тепло, воду или ремесленный свет. Без прогнозов.

Я вставила ампулу в канал и потянула рычаг.

Стекло лопнуло где-то глубоко. По трубе пробежало слабое золотое сияние.

Все посмотрели на Весту.

Она подняла руку. Через несколько секунд с крыши прачечной крикнули:

— Стрелка пошла!

Толпа выдохнула одним голосом.

Мы сожгли вторую слабую ампулу. Затем первую обычную. После каждой ждали подтверждения с водосборника, лазарета и красильной печи. Свет возвращался не сразу: сначала задвигались насосы, потом загудели вентиляционные короба, лишь после этого в окнах появились тусклые круги.

На четвёртой ампуле главная дверь накопителя открылась сама.

Из неё вышли двое служащих Обсерватории в белых плащах. Те самые, что спускались за нами по лестнице. Старшая держала приказ с печатью Этты Лор.

— Немедленно прекратите несанкционированное вмешательство в городскую сеть.

— Вы пришли вернуть резерв? — спросила Веста.

— Резерв распределяется согласно утверждённому прогнозу.

— Тогда зачем вы здесь?

Служащая смотрела только на меня.

— Мира Вей, ваша лицензия приостановлена до передачи задержанного сосуда и явки на разбирательство.

Над дверью загорелась новая строка: «Незаконное потребление. Вероятность долгосрочного ущерба сети — семьдесят четыре процента».

Люди вокруг заговорили тише. Число сделало то, чего не смог приказ: заставило каждого представить завтрашний пожар, цену ремонта, вину за согласие с нами.

Тален подошёл к табло.

— Покажите горизонт расчёта.

— Доступ ограничен, — ответила служащая.

— Тогда семьдесят четыре процента ничего не значат. Ущерб за час? За год? При продолжении подачи или при остановке? С учётом погибших в лазарете или без них?

— Астроном Ор, вам предписано явиться к директору.

— Я слышал.

— Ваше присутствие здесь будет учтено.

— Именно поэтому я остаюсь.

Он повернулся к людям, но не стал убеждать их довериться ему.

— Я не могу подтвердить это число без условий расчёта. Могу подтвердить другое: прямой канал предусмотрен конструкцией накопителя и сейчас подаёт свет в гражданский контур. Решение о продолжении принадлежит владельцам ампул и тем, кто принимает риск здесь.

Веста посмотрела на врача. Та кивнула.

— Жжём ещё две, — решила Веста. — Последнюю оставляем лазарету как местный запас.

Сана подняла запись артели.

— Наше решение разрешает шесть обычных. Условие квартала уже.

— Тогда две, — сказала я. — И одну передаём врачу, не сети.

Служащая шагнула к тележке. Йор встал перед ней. Он был ниже на голову и заметно боялся, но не отступил.

— Эти сосуды не переданы Обсерватории, — сказал он.

— У вашей артели приостановлена лицензия.

— Согласия владельцев от этого не стали вашими.

Я никогда не учила его этой фразе. Раньше в мастерской мы обсуждали температуру, чистоту стекла и цену закупки. Не то, где заканчиваются наши права на чужое обещание.

Служащая могла позвать стражу. Вместо этого коснулась приказа, словно ждала новой строки. Приказ молчал: прогноз не предусмотрел подмастерья, который попросит показать согласие.

Я сожгла ещё две ампулы.

Южная нить над улицей загорелась от накопителя до водосборника. В домах ожили плиты, на школе вспыхнул сигнальный круг. Свет был слабее обычного, но принадлежал тем задачам, ради которых его отдали.

Последнюю обычную ампулу врач приняла по акту прямого хранения. Сана вписала запрет на чтение и копирование от руки. Веста и Йор поставили подписи свидетелей.

Три неиспользованных сосуда мы увезли обратно.

— Вы могли восстановить питание сразу, — сказала служащая, когда я проходила мимо. — Достаточно было исполнить договор поставки.

— Нет. Я могла сразу отдать вам человека вместе со светом.

— В ампуле нет человека.

— Тогда зачем вам право читать её?

Она не ответила.

Когда толпа разошлась, Веста догнала меня у подъёма.

— Я всё ещё злюсь, — сказала она.

— Имеете право.

— Не выдавай право на злость за возмещение. Завтра прачечная потеряет половину заказов. Люди сегодня дышали дымом. Ваши правильные условия не вернут нам деньги.

— Я приду вечером с книгой расходов. «Тихий шов» оплатит повреждённое из моей доли и создаст местный запас вместе с кварталом, если вы согласитесь.

— Не обещай того, что артель ещё не решила.

Она поймала меня моей же меркой.

— Тогда я внесу предложение и покажу, чем готова заплатить лично. Решите вы.

— Лучше.

Веста ушла к прачечной.

Сана катила пустую тележку. Колёса стучали по мостовой, отсчитывая стоимость каждого нашего шага.

— Мы потеряем два больших заказа, — сказала она. — Возможно, трёх подмастерьев придётся отпустить на неделю. Лицензию могут не вернуть.

— Знаю.

— Нет, пока только слышишь. Знать начнёшь, когда будешь объяснять людям, почему нет платы.

— Я объясню.

— Вместе объясним. Но решение о нашей кассе больше не принимай одна.

— Не буду.

Сана остановила тележку.

— Осторожнее с такими словами.

Я почти сказала: обещаю. В горле отозвался тонкий жар нерушимого шва.

— Если потребуется срочный расход общего запаса, я созову доступных членов артели и не буду учитывать свой голос при личном интересе, — произнесла я. — Это правило, а не клятва. Запишем его в договор.

— Вот теперь похоже на работу.

Тален шёл рядом молча. На перекрёстке Сана забрала тележку в мастерскую, а мы направились к клиенту.

— Вы знали, что сеть может отрезать квартал? — спросила я.

— Знал, что задержка крупной ампулы вызовет перераспределение. Не знал, какой район выберет линза.

— Почему нижний склон?

— Потому что модель считает ущерб здесь дешевле. Ни одной административной башни, мало долгосрочных контрактов, низкая стоимость часа труда по городскому реестру.

— Люди дешевле?

— Не в формулировке расчёта.

— Но в результате.

— Да.

Он не пытался спрятаться за терминами. Я заметила, как легко начала ценить в нём отсутствие очередной лжи, будто честность после сокрытия была подарком, а не долгом.