Чужое сердце

Глава 6. Прогноз на двоих

Клиент сидел на краю кушетки и грел ладони о синюю чашку. Сана нашла её в дальнем шкафу — ту самую, которую отражение в карантинной линзе сохранило вместо имени. На боку чашки белела трещина, стянутая оловом. За открытым окном плыл пепельный свет утра, хотя в мастерской было холодно.

Я остановилась у ширмы.

— Вы просили открыть окно зимой? — спросила я.

Он посмотрел на чашку, потом на окно.

— Не знаю. Наверное. От закрытых окон мне трудно дышать.

Память у него осталась. Из неё вырезали не событие и не лицо, а дорогу между ними. Он мог вспомнить сквозняк, запах чайных листьев, чью-то руку на задвижке — и не мог сказать, почему всё это было важно.

Тален стоял у соляного круга, не касаясь ампулы. После южного склона на его рубашке остались серые полосы от маховика, а на запястье — ссадина. Без белого сюртука Обсерватории он выглядел не свободнее, а беззащитнее: как механизм, с которого сняли корпус и оставили шестерни на виду.

— Ваше разрешение на осмотр всё ещё действует? — спросил он клиента.

— Если не будете спрашивать, кого я подвёл.

— Не буду.

— И если она останется здесь.

Он кивнул на меня.

— Останусь, — сказала я. — Это не клятва. Если потребуется выйти, я сначала скажу вам.

Клиент усмехнулся одним углом рта.

— Теперь все так уточняют слова?

— Не все. Нам полезно начать.

Сана закрыла входную дверь и повесила табличку «Аварийный учёт». Артель собиралась в задней комнате обсуждать потери, но она решила остаться свидетелем. Это было одним из условий, которые я сама поставила Талену, пока ещё считала, что условия способны удержать чужую заботу от превращения в управление.

Тален достал служебную пластину. На ней по-прежнему горело: «ДОСТУП ПРИОСТАНОВЛЕН».

— Общий архив мне закрыт, — сказал он. — Но личный прогноз создавался с моим участием. Первая локальная копия должна храниться в пластине до завершения срока возражения.

— Вы говорили, копия у вас, — напомнила я.

— Я говорил так, словно она одна.

— Сколько?

— По правилам — три. Рабочая, контрольная и копия субъекта расчёта.

— Субъекта? Нас двое.

Тален опустил взгляд.

— В заявке субъектом был я. Вы проходили как значимое воздействие.

Слова легли между нами чище любого оскорбления. Не человек. Не участница. Воздействие — вроде перемены давления или трещины в линзе.

— Кто подал заявку?

— Я.

Сана перестала перебирать журналы.

— Когда? — спросила она.

— Одиннадцать месяцев назад.

Одиннадцать месяцев назад я не знала его имени. Я могла видеть Талена на приёмке: белый сюртук, ровный почерк, привычка проверять печать дважды. Для меня он был одним из астрономов, которые принимали сосуды и не объясняли, зачем им право читать чужой свет.

— Вы заказали прогноз обо мне до знакомства?

— Не обо мне и вас. Сначала — аудит устойчивости поставщиков. Система отметила вашу нерушимую клятву как аномальный фактор. Когда меня назначили проверять «Тихий шов», я запросил личный расчёт конфликта интересов.

— И получил прогноз нашей близости.

— Да.

— После чего решили не показывать его мне.

Он не отвёл глаз.

— Да.

Клиент поставил чашку на пол.

— Если это осмотр моей ампулы, почему вы говорите о себе?

Вопрос вернул мне ремесло. Я подошла к соляному кругу и присела, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Потому что Обсерватория связала ваш разрыв с расчётом, который касается нас. Но это не даёт нам права заставлять вас слушать. Мы можем перенести работу в другую комнату. Ампула останется здесь, в вашем поле зрения.

Он подумал.

— Оставьте дверь открытой. Я не хочу быть один.

Сана распахнула дверь в заднюю комнату и поставила стул на пороге. Клиент видел и нас, и ампулу. Лишь после этого Тален положил пластину на стол.

— Для локальной копии нужен свидетель субъекта и источник света, не подключённый к сети, — сказал он.

— Свидетель есть, — отозвалась Сана. — Света нет. Наш запас вы сегодня сожгли.

Я посмотрела на три ампулы, возвращённые с южного склона. Их владельцы разрешили тепло, воду и ремесленный свет, но не прогноз.

— Их не используем.

— Я и не предлагал.

Тален вынул из внутреннего кармана тонкую прозрачную пластинку. В её середине дрожал бледный огонёк.

— Что это? — спросила я.

— Мой залог допуска. При выдаче служебного ключа каждый астроном оставляет малую клятву соблюдать протокол. После приостановки доступа она возвращается владельцу.

— Нарушенную?

— Теперь — да.

Я взяла пластинку щипцами. Свет внутри был мутным и рваным, но разрыв произошёл недавно. На одном краю ещё держался целый шов.

— Как звучало обещание?

— Не скрывать от субъекта сведения, способные изменить его добровольное решение.

Сана коротко рассмеялась без веселья.

— У них даже для порядочности есть служебная ампула.

— И автоматическая регистрация нарушения, — сказал Тален.

— Которая не помешала вам нарушить.

— Нет.

Я смотрела на его залог. Он мог пригодиться для линзы Леи, для доказательства Ною, для отопления мастерской. Тален предлагал сжечь его, чтобы открыть документ, который обязан был показать безо всякой платы.

— Отдавая свет, вы покупаете моё внимание? — спросила я.

— Нет. Вы можете отказаться читать. Тогда залог останется доказательством моего нарушения.

— А если прочту?

— Он исчезнет.

— Очень удобно для вас.

Тален убрал руку от пластинки.

— Тогда не будем её сжигать. Я перескажу всё, что помню, при Сане, а она запишет. Это будет неполно, но проверяемо, когда мы получим архив.

Он не стал убеждать меня, что точность важнее следа его вины. Возможно, впервые с нашей встречи оставил выбор лежать там, где положил.

Я открыла ящик стола и достала ручную лампу. В ней оставался кусочек обычного разрыва — плата за работу, которую владелец разрешил использовать для мастерской без ограничений. Света хватало на час тонкой пайки или на несколько минут чтения пластины.

— Используем наш ремесленный остаток, — решила я. — Расход внесём на меня. Ваш залог сохранится как доказательство.

— Поддерживаю, — сказала Сана. — Но расход артельный. Решение принято при свидетеле и касается расследования нашей подписи. Не превращай ответственность в привычку платить за всё одной.

Я хотела возразить и услышала бы в своём голосе ту же опеку, которой душила Лею. Поэтому только записала расход в журнал.

Тален снял с лампы медный обод и соединил её с пластиной тремя короткими жилами. Работал он осторожно, спрашивая прежде, чем взять мои инструменты. Когда свет вошёл в стекло, над столом возник круг, разделённый на два неравных сектора.

В большем стояло имя Талена.

В меньшем — «ФАКТОР М-17».

— Это я? — спросила я.

— Да.

— Исправьте.

— В локальной копии нельзя менять исходные данные.

— Тогда добавьте возражение.

Он коснулся края круга.

«ВОЗРАЖЕНИЕ СУБЪЕКТА» — появилось внизу.

— Я не субъект в вашей заявке, помните?

Тален замер. Потом провёл служебным ключом по строке, хотя ключ считался недействующим. Пластина вспыхнула красным: «НЕТ ПРАВА ВНЕСЕНИЯ».

— Диктуйте, — сказала Сана. — Я внесу в независимый журнал.

— Мира Вей, тридцать два года, мастерица и выборная старшая артели «Тихий шов», не соглашалась на включение в расчёт и не признаёт обозначение «фактор». Требует раскрыть происхождение всех данных и список получателей.

Сана записала слово в слово.

Круг начал вращаться. Между секторами протянулись тонкие нити: белые — рабочие контакты, синие — совпадение решений, золотые — возможная привязанность. Последних было всего две, и обе уходили не в будущее, а назад, к моментам, которых ещё не случилось одиннадцать месяцев назад.

На первой я держала Талена за локоть в хранилище, когда линза тянула имя Леи. На второй он крутил привод дыхательной линзы в лазарете.

— Прогноз дорисовал прошлое? — спросила Сана.

— Он обновляется после каждого значимого события, — ответил Тален. — Но сохраняет исходную версию под слоями.

— Покажите исходную.

— Именно её я хотел восстановить.

Он развёл пальцы. Верхний слой стал прозрачным. Под ним обнаружился прежний рисунок: одна белая линия от Обсерватории к «Тихому шву», рядом — золотая дуга, которая пересекала тёмный знак моей нерушимой клятвы.

Над дугой горело: «ВЕРОЯТНОСТЬ ЭМОЦИОНАЛЬНОЙ СВЯЗИ — 63%».

Под ней: «ВЕРОЯТНОСТЬ ДЕСТАБИЛИЗАЦИИ АКТИВНОГО ШВА — 81%».

— Вы сказали мне только вторую цифру, — произнесла я.

— Да.

— А после того как я узнала, она выросла до восьмидесяти шести.

— Да.

— Что значит «дестабилизация»?

— В открытом словаре — изменение силы, адреса или формулировки клятвы больше допустимого порога.

— То есть не обязательно уничтожение.

— Не обязательно.

— Вы сказали: близость с вами может разрушить мою главную клятву.

— Я выбрал самое опасное толкование.

— И самое удобное, если хотели держаться подальше.

Он долго молчал.

— Да.

Золотая дуга дрогнула. Новое событие вошло в расчёт прямо при нас: моё знание о его заявке. Вероятность связи упала до пятидесяти восьми. Вероятность изменения клятвы поднялась до восьмидесяти девяти.

— Она реагирует на разговор, — сказала Сана.

— На зарегистрированные решения, — поправил Тален.

— Чем она их регистрирует? Здесь нет сети.

Мы одновременно посмотрели на задержанную ампулу.

Золотой разрыв внутри бился в том же ритме, что и круг над столом.

Я накрыла ручную лампу заслонкой. Изображение погасло, но ампула продолжала мерцать.

— Пластина питается от нас не только светом, — сказала я. — Она посылает запрос через отражение разрыва.

Тален отсоединил жилы.

— Локальная копия не должна уметь отправлять запросы.

— Повторное извлечение тоже не должно существовать.

Клиент поднялся за ширмой.

— Она опять берёт у меня что-то?

Я подошла к ампуле. На стекле проступила новая тонкая метка, похожая на ресницу. Не копия — попытка открыть канал.

— Пока нет, — сказала я. — Но мы остановим чтение.

— Вы уже остановили?

Я проверила соляной круг, заземляющую жилу и температуру стекла.

— Да.

Только после этого он снова сел.

— Прогноз остаётся в пластине? — спросила я.

— Фрагмент. Без света мы не увидим слои.

— Значит, будем читать не здесь и не рядом с чужой ампулой.

Сана указала на залог Талена.

— Его тоже спрячем отдельно. Если система умеет ходить по отражениям, нарушенное обещание астронома для неё почти дверь с вывеской.

Я положила прозрачную пластинку в свинцовый футляр. Тален не возражал.

— Остался вопрос, — сказала я. — Кто получал обновления?

— В видимом слое был только отдел этики.

— А в невидимом?

— Не знаю.

— Вы никогда не проверяли?

— Проверил после первого обновления. Запрос отклонили как выходящий за пределы полномочий субъекта.

— Вас назвали субъектом, пока это позволяло собрать данные. Когда вы захотели узнать покупателей, субъектом быть перестали.

— Именно так.

Мне хотелось ненавидеть его просто и без остатка. Он заказал расчёт, согласился на язык, где я была воздействием, скрыл результат и превратил собственный страх в моё ограничение. Но он также оставил у меня ключ, полез в хранилище против приказа и крутил маховик, когда мог спасать должность. Ни одно не отменяло другое.

Прогноз предлагал сложить поступки в одно число. Я отказалась.

— Расскажите всё, что не показала пластина, — сказала я. — С самого первого запроса.

Тален сел напротив Саны. Она перевернула страницу журнала.

— Я проводил выборочную проверку поставщиков, чьи ампулы давали необычно устойчивый спектр, — начал он. — У «Тихого шва» повторялся слабый фон активной клятвы. Это не должно было влиять на нарушенные разрывы, если мастер соблюдает разделение. Я предположил ошибку мастерской.

— Предположили мою вину, — уточнила я.

— Да. Потом увидел, что фон появляется и на сосудах, принятых в дни вашего отсутствия. Значит, источник был не в работе рук, а в регистрационной линзе, которая добавляла вашу связь к каждой поставке артели.

Сана прижала перо к бумаге.

— Какую связь?

— Сначала система называла её «опекунской». После того как Лея заключила ученический договор, обозначение сменилось на «сестринскую».

— Поэтому её след оказался в чужой ампуле, — сказала я.

— Вероятно. Ваша нерушимая клятва использовалась как постоянная мерка. Договор Леи дал системе второй край связи.

— И вы знали это одиннадцать месяцев?

— Нет. Я видел только фон и подал запрос. Полное обозначение появилось три недели назад, когда семь ампул получили чёрную метку.

— Три недели, — повторила Сана. — Достаточно, чтобы предупредить обеих сестёр.

— Да.

— Почему не предупредили?

Тален посмотрел на закрытый свинцовый футляр.

— Потому что прогноз показал: если Мира узнает о Лее и начнёт действовать вместе со мной, вероятность изменения её клятвы превысит восемьдесят процентов. Я решил сначала найти способ отделить мерку от сети.

— Хотели спасти мою клятву от моего решения.

— Да.

— И нашли?

— Нет.

— Зато Обсерватория получила три недели.

— Да.

Каждое его признание было правильным и запоздалым. От них не становилось легче. Честность не возвращала мне украденное время; она лишь переставала красть следующее.

Клиент снова поднял чашку.

— Вы всё время говорите о клятве как о вещи, — сказал он. — Сохранить, отделить, изменить. А если она уже давно стала не тем, что человек хотел?

Я повернулась к нему.

— Вы помните, чего хотели от своей?

— Помню дом. Стол у окна. Помню, что возвращался поздно и ставил эту чашку вверх дном, чтобы кто-то сердился. — Он провёл большим пальцем по оловянному шву. — Помню, как однажды не вернулся. Но не могу сказать, кому обещал возвращаться.

Он говорил спокойно, и от этого боль звучала точнее.

— Если мне вернут слово, — продолжил он, — это не заставит того человека принять меня обратно.

— Нет, — сказала я.

— Тогда не обещайте исправить всё.

— Не буду. Мы постараемся вернуть вам право назвать связь и решить, что с ней делать. Остальное принадлежит не нам.

Он кивнул.

Тален смотрел на меня так, будто услышал ответ на вопрос, которого не задавал.

— Не надо, — сказала я.

— Что именно?

— Превращать мои слова клиенту в подсказку о нас.

— Я не собирался.

— Прогноз собирался за вас.

На этот раз он понял сразу.

— Хорошо.

Мы перенесли пластину в старую пайочную нишу во дворе. Там не было линз, только каменный стол, медный навес и отдельный провод к механической земле. Сана осталась с клиентом. На улицу вышел Йор и по её просьбе встал у двери свидетелем: не для чтения содержания, а чтобы никто не подключил ампулу или сеть.

Ручного остатка хватило ещё на один запуск. Я замкнула питание через чистое стекло без следа клятвы. Круг раскрылся медленнее и больше не обновлялся.

— Список получателей, — сказала я.

Тален нашёл серую точку под строкой возражения. Она оказалась не точкой, а свёрнутым приложением.

«ДОСТУПНО СУБЪЕКТУ ПОСЛЕ ЗАВЕРШЕНИЯ ПРОГНОЗНОГО СОБЫТИЯ».

— Когда оно завершится? — спросила я.

— Здесь должен быть критерий.

Он открыл описание. Вместо срока появилась формула из трёх условий.

Первое: «АКТИВНЫЙ ШОВ М-17 ПРЕКРАТИЛ ИСХОДНУЮ ФУНКЦИЮ».

Второе: «СВЯЗЬ ОР/М-17 СТАБИЛИЗИРОВАНА ИЛИ ИСКЛЮЧЕНА».

Третье: «ПЕРЕДАЧА МОДЕЛИ В ГЛАВНЫЙ КРУГ ЗАВЕРШЕНА».

— Они покажут покупателей после того, как получат мою клятву, — сказала я.

— Не обязательно получат, — ответил Тален слишком быстро. — «Прекратил функцию» может значить добровольное расторжение.

— А «передача модели»?

Он прочёл формулу снова.

— Этого слоя в моей копии раньше не было.

— Значит, прогноз не просто наблюдает, изменится ли клятва. Он ждёт этого.

Под формулой светилась дата создания приложения. Одиннадцать месяцев назад, через четыре минуты после заявки Талена.

Он побледнел.

— Личный расчёт создали как приманку.

— Для кого?

— Для меня. Возможно, для нас обоих. Если бы я исполнил рекомендацию и держался от вас в стороне, система продолжала бы снимать мерку через поставки. Если бы сблизился и рассказал — любое ваше решение об изменении клятвы выглядело бы исполнением прогноза.

— В обоих случаях Обсерватория права.

— В обоих случаях она получает данные.

Я развернула остальные слои. Рядом с нашими именами появлялись строки без текста: семь пустых разрешений, каждое с отдельной печатью. Получатели были скрыты, но число совпадало с семью копиями в карантинном хранилище.

— Семь покупателей, — сказала я.

— Или семь контуров одного покупателя.

— Не уменьшайте число, пока не знаете.

— Вы правы.

В самом нижнем слое лежала рекомендация этику: «ОГРАНИЧИТЬ НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ РАСКРЫТИЕ. СОХРАНИТЬ ЕСТЕСТВЕННЫЙ ХОД РЕШЕНИЙ».

Я прочла дважды.

— Вот ваше оправдание.

— Не оправдание.

— Но вы ему подчинились.

— Да.

— Вы скрыли прогноз, чтобы не влиять на мой выбор, и тем самым выполнили рекомендацию системы, которая уже влияла на нас обоих.

— Да.

— А потом решили, что опасность — наша близость.

Тален провёл пальцем рядом с золотой дугой, не касаясь её.

— Опасность была в том, что рядом с вами мне хотелось поступить правильно и одновременно сохранить возможность быть рядом. Я не доверял своему мотиву. Вместо того чтобы сказать это, я доверился числу.

Это было первое признание, в котором он не прятался за устройство Обсерватории.

Мне хотелось сделать шаг назад. Хотелось сделать шаг к нему. Оба движения казались навязанными кругом над столом, и я осталась на месте.

— Я не буду решать, что чувствую, перед вашей пластиной.

— И не должны.

— Вы тоже.

— Согласен.

— Не соглашайтесь так быстро. Это не правило для удобства. Если мы работаем вместе, вы сообщаете мне сведения, касающиеся меня, даже когда боитесь повлиять. Не проверяете наши отношения без моего согласия. Не используете прогноз как причину приблизиться или отойти.

— Я могу выполнить первые два условия. Последнее сложнее проверить.

— Тогда говорите, когда подозреваете, что число влияет на решение.

— А вы?

Вопрос был справедливым и всё равно разозлил меня.

— Я не тот человек, который одиннадцать месяцев держал расчёт в кармане.

— Нет. Но сейчас его видели оба.

Над нами скрипнул медный навес. По улице прошла женщина с ведром, не подозревая, что в двух шагах от неё чужая машина пыталась превратить возможную любовь в способ добычи клятвы.

— Я тоже буду говорить, — сказала я наконец. — Сане. Не обязательно вам.

— Это разумно.

— И отдайте служебный ключ.

Тален снял ключ с шеи. Маленькая линза на цепочке потемнела после приостановки допуска.

— Он почти бесполезен.

— Почти — достаточно. Ключ будет храниться у Саны. Любое открытие — при ней или свидетеле, которого выберем не мы с вами вдвоём.

Он положил ключ на камень.

— Хорошо.

— Это не возвращает доверие.

— Знаю.

— И не гарантирует, что мы продолжим работать после того, как вы расскажете остальное.

— Знаю.

Я погасила лампу. Круг исчез. В стекле остались два отражения — моё и Талена, разделённые тонкой царапиной.

Когда мы вернулись в мастерскую, клиент спал. Синяя чашка стояла рядом с кушеткой вверх дном.

Сана прочла нашу запись и запечатала пластину, ключ и залог в три разных футляра. На каждом попросила расписаться меня, Талена и Йора.

— Что выяснили? — спросила она.

— Прогноз был создан не для защиты Миры, — сказал Тален. — Он должен был сохранить естественный вид решений, пока система использовала её клятву как модель.

— Естественный вид, — повторила Сана. — Хорошие слова для клетки без решёток.

— Есть семь скрытых получателей, — добавила я. — И условие раскрыть их только после передачи модели в главный круг.

Сана посмотрела на задержанную ампулу.

— Значит, они ждут не этот сосуд.

— Они ждут меня, — сказала я.

Тален качнул головой.

— Вашу клятву.

— Пока она во мне, разница существенная.

Он принял поправку.

Из задней комнаты вышла Лея. Я не слышала, как она вошла. На плече у неё висела сумка со слепой линзой, рядом стоял Ной Сев. Сестра посмотрела сначала на меня, потом на три запечатанных футляра.

— Сана позвала меня, — сказала она. — Потому что расчёт использует мой договор. Не потому что ты разрешила.

— Правильно сделала.

— Что ты собираешься делать?

Ещё вчера я ответила бы: вытащить тебя из договора, закрыть мастерскую, спрятать нерушимый шов. Всё сразу и за всех.

— Сначала дать тебе прочесть запись и решить, какую часть твоих данных мы можем использовать. Потом получить архив, не отдавая мою клятву. Затем вернуть клиенту возможность назвать связь, если он всё ещё этого захочет.

— А с ним? — Лея указала на Талена.

— Установить правила работы.

— А прогноз?

Я посмотрела на тёмную пластину в футляре.

— Пусть учится жить без наших решений.

В этот миг задержанная ампула ударилась о стенку так сильно, что соляной круг вспыхнул. На стекле проступила строка, которой раньше не было:

«СВЯЗЬ ОР/М-17: ДОСТУП К ОБЩЕМУ АРХИВУ РАЗРЕШЁН».

Под ней отсчитывались шестьдесят минут.

Тален подошёл к кругу, но не переступил его.

— Это ловушка, — сказал Ной.

— Да, — ответила я.

— Пойдёте?

Я посмотрела на Лею, Сану, клиента за ширмой и ключ, который теперь лежал не у Талена.

Обсерватория рассчитала, что мы войдём вдвоём: астроном и воздействие, каждый занятый тем, что другой может разрушить.

— Не так, как они прогнозировали, — сказала я. — На этот раз условия поставим мы.

Глава 7. Право выбрать риск

Шестьдесят минут — удобный срок, если хочешь, чтобы человек перепутал поспешность с решимостью.

На ампуле уже осталось пятьдесят восемь.

— Никто никуда не идёт, пока мы не запишем условия, — сказала Сана.

Она произнесла это тем голосом, которым обычно останавливала треснувшее стекло: без надежды уговорить трещину, зато с точным знанием, куда поставить скобу.

— Через час доступ закроется, — сказал Тален.

— Значит, закроется.

— Второго окна может не быть.

— Тем более нельзя входить неподготовленными.

Я ждала, что он возразит. Раньше Тален назвал бы риск допустимым, перечислил вероятности и выбрал за всех самый красивый ущерб. Теперь он посмотрел на меня.