Карта чувств

Глава 3. Прогноз на двоих

К восьми утра весь Эмбер знал, с кем мне суждено расстаться.

Я узнала об этом от санитарки. Она принесла воду, поставила стакан на тумбу и слишком долго поправляла салфетку.

— Скажите, — попросила я.

— Что?

— То, о чём вам запретили со мной говорить.

Она покраснела и показала браслет. Над запястьем развернулась новостная лента. Моё лицо соседствовало с лицом Арвена Лота — скрипача, с которым мы трижды выступали прошлой зимой и один раз ужинали после концерта. Заголовок обещал точность до дня:

`КАРТА СОЮЗА: ЛЕЯ ВАРН И АРВЕН ЛОТ РАССТАНУТСЯ ЧЕРЕЗ 21 ДЕНЬ.`

Ниже мелким шрифтом стояло: «Совместимость — семьдесят четыре процента. Неизбежность разрыва — девяносто два».

— Мы никогда не были вместе, — сказала я.

Санитарка отвела глаза.

— Простите.

— Вам не за что.

— Там есть запись.

Она коснулась заголовка. В палате заиграл мой голос.

Не песня. Смех.

Я смеялась в гримёрной после декабрьского концерта, когда Арвен уронил смычок в вазу с искусственным снегом. Потом он сказал: «Если мы когда-нибудь поженимся, посуду моешь ты». Я ответила: «Если мы когда-нибудь поженимся, это будет главным доказательством ошибки карт».

Разговор слышали только мы и мой сценический регистратор, который я не выключила после поклона.

Запись оборвалась перед нашим следующим обменом. Арвен тогда добавил: «К счастью, мы оба предпочитаем женщин». Я попросила познакомить его с Норой, он сказал, что у неё слишком строгий вкус. Мы ещё десять минут спорили о темпе последней пьесы.

В прогнозе оставили шесть секунд.

— Кто это продаёт?

Санитарка свернула ленту.

— Дом «Созвездие». Двадцать семь марок за полный разбор. Я не покупала, честно.

— Сколько покупателей?

Она снова открыла страницу. Счётчик перевалил за сорок тысяч.

Врач вошла без стука и выключила её браслет.

— Госпоже Варн нужен покой.

— Госпоже Варн нужен её коммуникатор.

— Дирекция временно ограничила внешнюю связь.

— Тогда пригласите Арвена Лота и юриста.

— Я могу пригласить только назначенного аудитора.

— Где он?

Врач посмотрела на часы.

— Опаздывает.

За дверью кто-то ответил:

— На четыре минуты. Южный лифт заблокирован службой безопасности.

Мужчина вошёл в палату, не дожидаясь разрешения. Высокий, в тёмно-синей рубашке с закатанными рукавами, с дорожной сумкой через плечо. На виске серебрилась ранняя седина. Он остановился у порога и показал пустые ладони.

— Самир Эйд. Независимая коллегия астрономов этики. Моё назначение действительно до полудня, если директор не найдёт ещё один способ отменить время.

— Вы всегда начинаете знакомство с жалобы на лифт?

— Только когда лифт нарушает процедуру аудита.

Он говорил спокойно, но не мягко. Будто каждое слово уже прошло проверку на двусмысленность.

— Вы видели прогноз? — спросила я.

— Да.

— Тогда знаете, что он ложный.

— Знаю, что исходные данные получены без действующего согласия. Истинность вывода — другой вопрос.

— Мы с Арвеном не пара.

— Это делает вывод ещё хуже, но не обязательно ложнее в математическом смысле. Модель могла предсказывать разрыв любого устойчивого контакта и неверно назвать его романтическим.

— Вы пришли защищать модель?

— Я пришёл выяснить, что она сделала. Защищать придётся людей.

Врач попросила его приложить допуск к стене. Самир развернул удостоверение так, чтобы видела и я. В разрешении значились медицинский архив, Центральная карта и финансовый журнал прогнозов.

— Мне нужен разговор без сотрудников обсерватории, — сказал он.

— Я врач.

— Именно поэтому останетесь за дверью и войдёте, если госпоже Варн станет плохо.

Врач посмотрела на меня. Я кивнула.

Когда дверь закрылась, Самир не сел. Снял со стены круглый датчик, положил в экранирующий ящик и только потом придвинул стул.

— Здесь ещё три микрофона, — сказала я.

— Два. Третий — пожарный сенсор.

— Утешает.

— Не должно.

Он отключил панели у изголовья и вынул из сумки бумажный блокнот.

— Ваше послезвучие сейчас активно?

— Это медицинский вопрос или аудиторский?

— Вопрос безопасности. Если система использует вашу архивную запись как несущую, любой разговор рядом с вами может попасть в карту.

— Я не знаю. Оно появляется само.

— Боль?

— Металлический вкус. Напряжение под ключицами. После долгого удержания — кровь во рту.

Он записал это и перевернул блокнот ко мне. Ни оценок, ни диагноза. Только мои слова.

— Подтверждаете?

— Да.

— Теперь о прогнозе. Когда вы разрешили сценическому регистратору передавать частные разговоры?

— Никогда.

— Доступ к декабрьской записи?

— У меня, у техника площадки и у обсерватории — только для калибровки концерта.

— У Арвена?

— Нет. Его голос должен был автоматически обезличиться.

Самир написал ещё одну строку.

— Прогноз купили сорок три тысячи раз. Дом «Созвездие» перечисляет обсерватории треть выручки за вычислительный доступ.

— Значит, Кер его остановит.

— Кер утвердил лицензию дома три года назад.

— А вы?

Вопрос заставил его отложить карандаш.

— Я разработал критерий устойчивой эмоциональной связи, на котором построена их модель.

— Значит, вы всё-таки пришли защищать её.

— Нет. Я пришёл потому, что мою работу используют для того, против чего она была создана.

— Обычно так говорят люди, которым не хочется отвечать за последствия.

Он выдержал мой взгляд.

— Обычно справедливо.

Я ждала оправдания. Он не предложил.

— Ваш критерий умеет предсказывать любовь?

— Нет. Он замечает, какие чувства часто меняются вместе. Если страх одного человека усиливается вслед за молчанием другого, между рядами данных возникает связь. Она может означать любовь, зависимость, общую работу или то, что у людей один шумный сосед.

— А «Созвездие» пишет девяносто два процента неизбежности.

— Вероятность модели описывает её уверенность в собственной классификации. Не будущее.

— Для покупателя разницы нет.

— В этом и преступная подмена.

Слово прозвучало без нажима. От этого стало весомее.

Я рассказала ему о легенде восьмой линии, чувствах в архиве и «коррекции свидетеля». Имя Весты не назвала. Самир не требовал. Спросил только, существует ли копия.

— Не у меня.

— Хорошо.

— Почему хорошо?

— Потому что через минуту меня обыщут.

В дверь постучали.

Илан Кер вошёл с двумя юристами и моим коммуникатором в прозрачном пакете.

— Господин Эйд, срок вашего допуска приостановлен, — сказал он. — Обнаружено нарушение порядка назначения.

— Какое?

— Жалобу подала сама носительница данных, находясь под действием акустической аномалии. Её дееспособность в момент подачи не подтверждена.

— Жалобу подала не я, — сказала я. — Я только потребовала аудит.

Кер посмотрел на Самира.

— Кто вас уведомил?

— Автоматический контур этического риска.

— Такой контур не имеет права назначать аудит.

— И не назначал. Назначила коллегия после получения сигнала о несовершеннолетнем голосе в коммерческом прогнозе.

В палате стало тихо.

— Каком голосе? — спросила я.

Самир повернулся ко мне.

— Ваш архивный образец записан одиннадцать лет назад. Вам было двадцать три. Но внутри него обнаружена вторая дорожка — голос пациентки клиники, для которой вы просили оплатить протез. Семнадцатилетней Норы Варн.

Я встала слишком быстро. Пол качнулся.

— Нора не пела для обсерватории.

— Она сказала три слова в комнате оформления. Этого хватило, чтобы связать её реакцию с вашей.

— Какие слова?

Самир посмотрел в записи.

— «Я справлюсь сама».

Нора говорила это всякий раз, когда боялась, что не справится.

Кер шагнул между нами.

— Необработанная дорожка никогда не использовалась отдельно.

— Она вошла в прогноз «Созвездия», — ответил Самир. — Не как голос, а как коэффициент страха госпожи Варн потерять сестру. Коммерческое использование данных несовершеннолетней без согласия представителя автоматически открыло внешний аудит.

— Временная техническая ошибка.

— Длиной в одиннадцать лет?

Один из юристов Кера прошептал ему что-то. Директор поднял ладонь.

— Мы остановим продажу конкретного прогноза до выяснения.

— Уже поздно, — сказала я. — Сорок три тысячи человек купили ложь.

— Тогда опубликуем разъяснение.

— Полную запись.

— В ней содержатся частные данные господина Лота.

— Он даст согласие.

— Вы не можете говорить за него.

— Верно. Поэтому верните коммуникатор.

Кер кивнул юристу. Тот разрезал пакет и передал устройство мне. На экране было двести сообщений. Первым — от Арвена:

`Моя мать уже выбирает нам прощальный торт. Позвони, пока нас не развели до знакомства.`

Я включила связь. Он ответил сразу, с растрёпанными волосами и скрипкой за плечом.

— Наконец-то. Ты в порядке?

— Не совсем. Разрешишь опубликовать разговор целиком?

— Разумеется.

— Подумай. Там есть твоя личная жизнь.

— Моя личная жизнь сейчас состоит в том, что незнакомцы присылают соболезнования моей девушке. Она считает это смешным, но ещё час — и перестанет.

Рядом с ним появилась женщина и помахала мне. Я знала её: Мира, мастер концертного света.

— Публикуйте, — сказала она. — И добавьте, что Арвен никогда не моет посуду.

— Клевета, — возмутился он.

Я впервые за ночь улыбнулась.

— Я пришлю форму согласия.

— Не присылай через обсерваторию.

— Через аудитора.

Арвен увидел Самира за моим плечом и стал серьёзнее.

— Лея, кто бы ни выпустил запись, у него есть ещё материал. После концерта регистратор работал почти час.

— О чём мы говорили?

— О твоём голосе. Ты сказала, что иногда продолжаешь слышать ноту после молчания.

Это было за три месяца до первой заметной аномалии.

Кер отвернулся к окну.

— Спасибо, — сказала я и закончила связь.

Самир уже писал запрос.

— Декабрьская запись доказывает, что симптом был известен системе раньше медицинской регистрации, — сказал он. — Мне нужен весь журнал обращений к файлу.

— После решения юристов, — ответил Кер.

— Решение уже принято законом о голосовом согласии.

— Вы давно не работаете внутри обсерватории, господин Эйд. Здесь есть последствия, которых ваша кафедра не учитывает.

— Например?

— Остановка Центральной карты закроет переходы. Люди останутся по разные стороны.

— Я не требовал остановки.

— Пока.

Они смотрели друг на друга не как незнакомые специалисты. Между ними лежал старый спор, в котором я пока слышала только последнюю фразу.

На моём коммуникаторе обновился прогноз. Продажу остановили. Вместо кнопки покупки появилась надпись:

`МАТЕРИАЛ СНЯТ ПО ТРЕБОВАНИЮ ЛЕИ ВАРН.`

Не из-за незаконной записи. Не из-за несовершеннолетнего голоса. По моей прихоти.

Комментарии росли быстрее, чем я успевала читать: «Боится правды». «Карты не ошибаются». «Если они не пара, значит, скрывают». Люди спорили о моей жизни, защищая прибор от фактов.

Я показала экран Самиру.

— Как исправить прогноз, в который уже поверили?

— Не исправлять. Показать, как он сделан.

— Они скажут, что это единичная ошибка.

— Тогда придётся доказать систему.

— За двадцать один день?

Он нахмурился.

— Почему двадцать один?

— Столько оставил нам «Созвездие» до разрыва.

— Это не срок.

— Для сорока трёх тысяч покупателей — уже срок. Через три недели они захотят увидеть исполнение. Если его не будет, найдут другой разрыв и назовут нашим.

Самир закрыл блокнот.

— Тогда за двадцать один день мы установим, откуда взялись данные, кто продал доступ и почему Центральная карта строит маршруты по страху.

— Мы?

— Аудит требует участия владельца голоса. Но вы можете отказаться.

Я посмотрела на Кера, на удалённый прогноз и на строчку, где моё требование превратили в каприз.

— Не могу.

Самир протянул мне лист допуска. Внизу оставалось место для подписи и отдельная строка: «Владелец вправе остановить исследование в любой момент без объяснения причин».

— Это действительно работает? — спросила я.

— Если перестанет, я уйду вместе с вами.

Я подписала.

Послезвучие откликнулось короткой нотой. На белой стене между нами появилась линия, тонкая, как след карандаша. Она не вела к красным крышам. Она соединяла две точки в этой палате и дрожала, не решаясь стать маршрутом.

Самир заметил её.

И первым отвёл взгляд.

Глава 4. Астроном этики

Центральная карта не любила свидетелей.

Она занимала весь круглый зал под куполом обсерватории, но показывалась только одному человеку за раз. Когда техник открывал доступ, тёмное стекло пола светлело под ногами допущенного, а для остальных оставалось зеркалом. Так объясняли защиту частных чувств: каждый видел лишь тот слой, на который имел право.

На деле карта просто умела делать соучастников одинокими.

Я стояла у входа в зал, закутанная в серое больничное пальто, и наблюдала, как Самир спорит с пропускной рамкой.

— Запрос подтверждён внешней коллегией, — в третий раз сказал он.

— Подтверждение принято, — ответила рамка женским голосом. — Укажите эмоциональную цель посещения.

— Аудит.

— Это служебная цель. Укажите эмоциональную.

— Раздражение.

— Ответ не соответствует допустимому словарю.

— Тогда расширьте словарь.

Я прислонилась плечом к стене. После двух часов сна тело ощущалось чужим и плохо настроенным инструментом. Врач отпустила меня только под подпись, что я не буду петь, открывать переходы и удаляться от медицинского маяка дальше чем на триста метров. Центральный зал находился в двухстах восьмидесяти семи.

— Попробуйте «забота», — предложила я.

Самир оглянулся.

— Это будет неправдой.

— Неужели ни о ком не заботитесь?

— Забочусь. Но рамка спрашивает, зачем я пришёл сюда.

— А вы пришли раздражаться профессионально.

Уголок его рта дрогнул. Он повернулся к рамке.

— Предотвращение вреда.

— Допустимый ответ, — сообщила она и впустила нас.

За дверью ждал Кер. Директор успел сменить костюм, но не выражение лица. Рядом с ним стояли двое операторов карты и женщина в красном жакете, представившаяся Ливией Сорн, главным юристом обсерватории.

— Госпожа Варн допущена только как владелец исследуемого голоса, — сказала Ливия. — Она не должна видеть данные третьих лиц.

— Я согласен, — ответил Самир.

— И не должна воздействовать на карту.

— С этим сложнее, — сказала я. — Карта воздействует мной сама.

Ливия не улыбнулась.

На пороге нам выдали прозрачные перчатки. Они были нужны не для чистоты: тонкая сетка в материале записывала прикосновения и не позволяла скопировать световой слой ладонью. Самир надел одну перчатку, вторую оставил в упаковке.

— Нарушение режима, — заметил оператор.

— Правая рука должна оставаться вне контакта с системой. Ею я буду вести бумажный протокол.

— В зале запрещена бумага.

— Тогда карта получит доступ к протоколу до завершения аудита.

— Карта не читает бумагу.

— Именно поэтому я её принёс.

Он показал блокнот. Ливия посмотрела на Кера. Тот едва заметно кивнул.

— Один блокнот, — разрешила она. — После выхода страницы сверит служба безопасности.

— Сверит число страниц, но не содержание.

— Господин Эйд, вы не устанавливаете здесь правила.

— Сегодня устанавливает закон. Я лишь назойливо читаю его вслух.

Кер шагнул ближе.

— Именно так ты разговаривал семь лет назад. И именно поэтому тогда никто тебя не услышал.

Самир медленно снял дорожную сумку с плеча и положил у стены.

— Семь лет назад вы сказали, что этический шлюз задержит запуск на три месяца.

— Он задерживал воссоединение семей.

— Он требовал спрашивать разрешение на использование чувств.

— Тогда карта едва удерживала две линии. Мы выбирали между несовершенной системой и закрытыми переходами.

— А потом перестали выбирать.

Кер перевёл взгляд на меня.

— Госпожа Варн должна понимать контекст. После Расхождения в Эмбере оказалось одиннадцать тысяч человек, чьи близкие проснулись в Отражениях. Переходы распадались. Мы не знали, какая эмоция удерживает маршрут, пока господин Эйд не предложил искать устойчивые связи.

— И я предложил запретить индивидуальные выводы, — сказал Самир. — Карте достаточно было знать, что связь существует. Не кто кого боится потерять. Не кто с кем расстанется. Не чью тревогу дороже продать.

— Без накопления данных точность не выросла бы.

— Накопление и торговля — разные действия.

— В отчёте твоей кафедры это различие занимало двенадцать страниц. За те двенадцать страниц на Четвёртой линии погибли трое.