Роддом 19. Назад в СССР
— Ты сегодня быстрая какая, — заметил он. — Обычно на четвёртом уже останавливаешься.
— Дышать легко, — ответила она уклончиво. Но Коля не обратил внимания на её слова.
Квартира открылась не сразу. За дверью слышалось шуршание, потом звон посуды, потом голос — грудной, низкий, с хрипотцой, какой бывает у курящих женщин. Дверь щёлкнула и открылась. В прихожей никого не было.
— Тоська, это ты? — донеслось из глубины. — А я уж думала, ты на ночную осталась. Раздевайся, проходи, пироги только что из духовки.
Тося перешагнула порог и остановилась. Квартира была маленькой, но уютной, с той особенной опрятностью, какая бывает у одиноких женщин, которые много работают и держат дом в идеальном порядке. На стене в большой комнате — красный ковёр от пола до потолка, на окнах — тюль с вышивкой белого цвета, горка с хрусталём, на кухне — занавеска с ромашками, на кухонном столе клеёнка тоже с ромашками. Хозяйка наверняка специально подбирала и стояла за клеёнкой в очереди. Везде чисто, вылизано, пахнет домашним теплом.
Из кухни, вытирая руки о сатиновый фартук с четырьмя карманами по подолу, вышла женщина. Лет сорока пяти, полноватая, шатенка с короткой стрижкой и цепкими, внимательными глазами. Она улыбнулась Коле так широко и радушно, что стало ясно: он ей нравился. Или, точнее, ей нравилось то, что он значил для Тоси.
— Коля! Проходи, проходи, раздевайся, вешай пальто вот сюда. Я как раз чайник поставила. Ты голодный? В комнату проходите. Садитесь, садитесь, я сейчас.
Она суетилась, поправляла скатерть, пододвигала стулья, и всё это с такой естественной, привычной заботой, что Тося вдруг почувствовала укол чего-то тёплого и горького одновременно, чего-то из своей юности, но расслабляться не стала. Предстояло многое выяснить и не проколоться.
«А то ещё упекут в психушку. Они и так постоянно спрашивают про мою голову. У Тоси явно были какие-то проблемы со здоровьем».
— Тётя Зина, — начал Коля. — Мы хотели…
— Ах, Коля, потом, потом, — перебила тётя Зина, махнув рукой. — Сначала чай, сначала пироги.
Тося заметила, как взгляд тёти Зины на секунду задержался на ней, скользнул по лицу, по рукам, по глазам. Женщина чуть прищурилась, но ничего не сказала, только поправила фартук и ушла на кухню.
— Садись, — Коля пододвинул ей стул. — Я принесу тебе чай. Тебе с мятой или с лимоном? Ты любишь с мятой, когда голова болит.
— С мятой, — автоматически ответила Тося, хотя понятия не имела, любила ли Тося мяту. Тело её, впрочем, было довольно и согласно, и голова не болела ни разу с того момента, как она первый раз открыла глаза на кушетке.
Тося села за стол, оглядываясь. На серванте стоял телефон. Чёрный, дисковый, с тяжёлой трубкой. Такой же стоял когда-то у её бабушки. И на этом телефоне, она знала, нельзя было долго говорить, потому что в семидесятые телефоны были спаренными с другой квартирой, и соседи могли подслушивать.
Она посмотрела на телефон и вдруг, совершенно отчётливо, услышала в голове голос тёти Зины: «Тоська, если кто звонит, не болтай долго, у нас лимит».
Коля принёс заварочный чайник, поставил на стол, потом принёс три блюдца и три чашки, собранные стопочкой, как стояли в кухонном буфете. На донышке чашек с внешней стороны Тося прочитала три буквы «ЛФЗ» — Ленинградский фарфоровый завод.
Коля сбегал ещё раз на кухню за ложками и сахарницей. Тосе стало неудобно, она сидит, а они вокруг неё носятся. Непонятно как-то.
— Ну, рассказывайте, как дела, — тётя Зина вышла из кухни с тарелкой пирогов. Пироги были румяные, пузатые, с блестящей маслянистой корочкой, и от них шёл пар. — Тоська, у тебя голова прошла?
Тося вздрогнула. Опять этот вопрос. Все спрашивают про голову. Степановна, Валечка, Коля, теперь тётя Зина.
— Тёть Зин, — осторожно сказала она, — хватит меня про голову спрашивать.
Тётя Зина замерла на мгновение, потом поставила тарелку на стол и посмотрела на Тосю долгим, изучающим взглядом.
— Тось, — сказала она с какой-то новой, незнакомой интонацией, — ты позавчера вечером упала в обморок. Прямо на пороге. Я тебя еле до кровати дотащила. Ты что, не помнишь? Голова у тебя болела, и ноги подкашивались. Я уж думала «скорую» вызывать. А теперь ты говоришь, что ничего не помнишь?
Тося побледнела. Позавчерашний день она не могла помнить, её ещё здесь не было. Для неё этот мир начался на кушетке в какой-то подсобке роддома, с запахом хлорки и криками рожениц. А то, что было до — не её воспоминания, а пустота. Или, может быть, это были Тосины воспоминания, но они не принадлежали ей, Екатерине Викторовне. Они плыли, как тени, ускользали, не даваясь в руки.
— Я… — начала она, но тётя Зина её перебила.
— Ничего, — сказала она, и голос её смягчился. — Бывает. У тебя работа нервная, нагрузки большие. Устала ты, Тоська. Устала. И замуж тебе пора, чтобы муж был рядом, заботился.
Коля, до этого смущённо молчавший, решил внести свою лепту.
— Вы не волнуйтесь, я за Тосей буду смотреть. Если она устанет, я её на такси буду возить. Деньги есть. И вообще, — он решительно посмотрел на Тосю, — хочешь, я тебя провожу в поликлинику? Пусть тебя врач посмотрит. Чтоб я знал, что с тобой всё в порядке.
— У меня всё в порядке, Коля. Сейчас лягу спать и завтра буду новенькой.
— Да и я уже в возрасте, пора подумать о себе, — продолжила тётя Зина.
— Дорогая моя тётечка, — Тося почувствовала, как в груди снова поднимается та самая волна чужой, не её тревоги. — Я не хочу вас стеснять.
— Стеснять? — тётя Зина хмыкнула. — Кого, меня? Ты меня не стесняешь. И никогда не стесняла. Но я своё отжила, Тось. Мне уже поздно что-то менять. А тебе двадцать лет, вся жизнь впереди. Коля — хороший парень. Надёжный. Военный. С таким не пропадёшь.
Она посмотрела на Колю, и тот чуть покраснел, но улыбнулся.
— Я и говорю, тётя Зина, что надо нам пожениться, а Тося всё тянет. То учиться хочет, то работать, то ещё что-то. Я понимаю, она самостоятельная. Но ведь можно и с мужем учиться, я не против. Я вообще за равенство.
— Погоди, погоди, Коля, — тётя Зина подняла ладонь. — Ты не дави на неё. Дай ей подумать. Женитьба — дело серьёзное.
— Коль, я же завтра выходная! Пойдём в кино, в «Россию» на Горького. Часа в два дня.
— А что там идёт? — Коля не ожидал такого предложения, оно было не свойственно Тосе, она редко ездила в центр.
— Какая разница?
— Хорошо. Пойдём. Я тогда за билетами поехал, а то может их и не быть, — он быстро доел второй пирожок и запил чаем.
Получилось так, что Тося его выпроводила, но он, кажется, этого не заметил, в отличие от тёти Зины.
Глава 5. Я решу
После того, как проводили Колю, тётя села за стол напротив Тоси и взяла её за руку. Пальцы у тёти Зины были тёплые, сухие, с коротко стриженными ногтями. «Руки рабочего человека», — подумала Тося, хотя ещё понятия не имела, где работает её единственная родственница. Или не единственная? Всё позже.
— Тось, — сказала она тихо. — Ты только не думай, что я тебя выгоняю. Нет. Ты мне как дочь. Но ты сама знаешь, сколько мне лет. И Тимофей Фёдорович… он не будет ждать вечно. Он человек серьёзный, он хочет семью. А как я могу выйти замуж, если у меня в квартире ты живешь? Его окрутить могут в любой момент в его «Интуристе».
— У него своей жилплощади нет, я так понимаю? — спросила Тося по-деловому.
Она перевела взгляд на тётю Зину и вдруг увидела в её глазах глубокое, тягучее одиночество женщины, которое она не смогла бы понять, будучи просто Тосей, а не Тосей-Екатериной Викторовной.
— Он жене всё оставил и дочке. Я же тебе говорила, — тётка учуяла в ней что-то совершенно новое, не девчачье. Это её сразу озадачило. — Налей-ка мне ещё чайку, — придвинула она чашку поближе к Тосе, где стоял чайник.
— Я тебя понимаю, — тихо сказала Тося. — Я всё понимаю.
— Тогда что ты тянешь, а? — она сжала руку племянницы. — Коля хороший парень. Не пьёт, не гуляет, уважает тебя. У него жильё будет, он военный, им дают квартиры. Да и я вам буду помогать. Что ты всё откладываешь?
«Вот тут надо разобраться. Она же, вроде, любит Колю, то есть я, но почему откладывает? Должна быть причина. И второе, от Зины надо уезжать, пока не поздно. Сигнал получен».
— Я… я подумаю, тёть Зин. — Тося выдохнула. —Тимофей Фёдорович-то в гостинице «Интурист» работает, на Горького, так?
— Ну, да, — тихо подтвердила та.
Когда в двухтысячном снесли гостиницу «Интурист», этот гнилой зуб, как говорил про неё тогдашний мэр Москвы Юрий Лужков, Екатерина Викторовна очень сожалела только о том, что не спасли витражи Полищука и Щербининой, которые располагались в главном холле. А так, из престижного современного места со сказочным сервисом и ресторанами, «Интурист» в девяностые превратился в какой-то притон всех пороков одновременно, да ещё и находился в шаговой доступности от Красной Площади. Но сейчас в 1972 году – гостиница «Интурист» казалась Эльдорадо, и попасть туда обычному человеку было невозможно.
«Значит, Тимофей Фёдорович у нас из органов, надо иметь в виду и не расслабляться», — заметила про себя Тося.
— А ты точно в порядке? — спросила тётка. — Ты на себя не похожа сегодня. Голос какой-то… чужой. Ты, часом, не шишки с работы принесла? Степановна тебя не заела? Я сама к ней сходила бы, если надо.
— Нет-нет, — быстро сказала Тося. — Всё хорошо. Я просто устала. Правда. Да и зачем мне поликлиника, когда в роддоме полно врачей. Сергей Петрович…
При имени Сергея Петровича тётя Зина насторожилась. Её взгляд стал острым, как у кошки, учуявшей мышь. Она не дала Тосе договорить.
— Сергей Петрович? — переспросила она. — Это который хирург? Молодой, красивый?
— Да, — подтвердила Тося, и тут же почувствовала, как по телу разливается тепло. Не её тепло. Тосино. Сердце забилось чаще. Она вдруг поняла, что имя этого человека вызывает в теле Тоси бурю эмоций — волнение, трепет, надежду. И боль.
— Так, — сказала тётя Зина, вставая из-за стола. — Тоська, ты что, опять за своё? Я же тебе говорила: не смей на него смотреть. Он тебе не пара. И вообще, что ты в нём нашла? Врач. Подумаешь! Коля вон — военный, серьёзный человек. А Сергей Петрович — кто? Хирург. Весь в работе. Женат к тому же. Или ты про его жену забыла?
— Какая жена? — вырвалось у Тоси, и она тут же пожалела. Тело сжалось от боли, от обиды, от какой-то давней, незажившей раны.
— Какая-какая, — тётя Зина махнула рукой, — обычная. Врач, как и он. Красивая. И он её, между прочим, не бросает, всё у них хорошо. Так что даже не думай. Ты Коле голову не морочь. Он парень хороший, и если ты его упустишь, ты пожалеешь. Так и знай.
Тося молчала. Внутри неё боролись две женщины — Екатерина Викторовна, которая смотрела на всё это со стороны и анализировала, и Тося, чьё сердце ныло при одном имени Сергея Петровича. И Екатерина Викторовна вдруг поняла, что не может отделить себя от Тоси. Что эта боль — теперь её боль. Что эта любовь — теперь её любовь. Как и этот дом, эта комната, эта тётя Зина, эта работа, этот Коля с мимозами.
— Тётя Зина, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Я не собираюсь водить Колю за нос. Я правда не знаю, что мне делать. Дайте мне время. День. Два. Я решу.
Тётя Зина посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнула тень сомнения.
— А голова у тебя не болит? — спросила она вдруг. — Ты странно говоришь сегодня. Слишком… правильно. Как по писаному.
Тося улыбнулась и сыграла усталость, проведя рукой по волосам.
— Болит, тёть Зин. Очень болит. Спасибо, что спросили.
Тося встала, прошла в свою комнату — маленькую, метров девять, с узкой кроватью и старым шифоньером. На стене висели две книжные полки с разрозненными томиками Пушкина, Есенина, Маяковского, Тургенева, кого-то ещё. С краю на нижней полке стопкой поперёк были сложены несколько номеров Роман-газеты и три журнала «Иностранная литература».
Она села на край кровати, отодвинула рукой занавеску и посмотрела в окно. За окном темнело. Где-то далеко за крышами уже зажигались огни. И над всем этим — над Москвой, над этим странным прошлым, над её новым настоящим — нависла тишина. Страшно, если честно.
— Зачем я здесь? — спросила она шёпотом. — Зачем я в этом времени, в этом теле? Что мне сделать? И как? Я — учёный. Я должна анализировать, а не чувствовать. А я чувствую. И это лишает меня ориентации.
О чём это я? Какой учёный? Не смеши меня. Меня — это кого? Какую из двух?
Она легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Где-то в глубине её сознания поплыли обрывки Тосиных воспоминаний: Сергей Петрович, его руки, запах операционной, его улыбка, его смех, его голос: «Антонина, вы сегодня опять вздыхаете? Работать надо, работать, а не мечтать». И следом — лицо Коли, его честный, открытый взгляд, мимозы, его рука, сжимающая её руку: «Я тебя никому в обиду не дам».
«Как же тяжело, — подумала она засыпая. — Как же тяжело быть молодой. Надо бы поскорее узнать, кто родители Тоси, и что с её головой. И хотя бы разок увидеть этого Сергея Петровича живьём. Мало ли, что может случиться. Может, он мне не понравится».
Она заснула, крепко, без снов.
А на кухне тётя Зина долго сидела в темноте, глядя на закрытую дверь комнаты, и в её глазах мелькала странная, неуловимая тень. Она достала из кармана халата пачку сигарет «Прима», затянулась, глубоко, с наслаждением, и посмотрела на телефон.
— Что-то с ней не то, — прошептала она. — Не то. Словно подменили. Или она что-то знает, чего не должна знать. Или я чего-то не знаю, что должна знать. А может, с кем-то познакомилась.
За стеной часы пробили десять.
Глава 6. "Евгений Онегин"
Утром Коля позвонил ровно в десять.
— Тось, там только два фильма сегодня показывают: какой-то грузинский детектив и «Джентльмены удачи», который мы уже два раза смотрели, — в голосе было лёгкое разочарование.
— И что ты предлагаешь? — Тося решила, что в кино ей тоже неохота. Это она вчера впопыхах предложила.
— Зачем нам детектив, сама подумай…
Она бы с удовольствием пошла в Малый театр, всё равно на что. На любую пьесу Островского, например. В семьдесят втором ещё живы Рыжов, Шатрова, Царёв, Пилявская, Юрий Соломин совсем молодой…
«Но как такое попросить простого советского паренька, да ещё и от своего имени, то есть Тоси-санитарки? Сколько стоят билеты, да даже если и недорого где-нибудь на балконе. Так его и напугать можно. С Колей всё равно придётся расстаться, потому как одними разговорами он сыт не будет, и очень скоро. Но куда же мне деваться из тёткиной квартиры? Значит, надо думать, как заработать. Всё просто».
— Поехали на ВДНХ, — Тося лихорадочно вспоминала, куда можно было пойти погулять во времена её молодости.
— Опять? Ну, если тебе так нравится… Туда тащиться пол дня.
— Да, мне нравится. Ты же ничего не предлагаешь. А дома я сидеть не хочу. Точка, — надо было поскорее закрыть эту тягомотину, - заходи за мной в два часа. Пока.
Девушка положила трубку.
Она взяла знакомую сумку, уселась на кровать, поджав под себя ноги, и начала перелистывать потрёпанную записную книжку в клеёнчатой обложке. Страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком — Тосиным почерком.
«Интересно, остался у меня её почерк или нет, надо бы проверить, не забыть».
Екатерина Викторовна всматривалась в буквы, пытаясь разобрать не только слова, но и тот скрытый смысл, который всегда есть в чужих записях.
На первой странице — список телефонов, обведённых в кружочек. "Тётя Зина" — уже знакомо. "Коля" — понятно. Дальше шли имена, которые ни о чём ей не говорили: "Галка", "Люська с Арбата", "Вовка-инженер", "Димон с Чистых". Никаких фамилий, только имена и номера. Молодёжь семидесятых, как поняла Екатерина Викторовна, предпочитала простоту. Или не доверяла бумаге.
Она перевернула страницу и прочитала: «Евгений Онегин».
Вздохнула, закрыла записную книжку и бросила её на кровать. Сходила на кухню. Помыла посуду после завтрака. У тёти Зины были самодельные губочки из поролона и жидкое мыло, налитое в маленький пластиковый пузырёк из-под лекарства. Рядом лежал кусок хозяйственного мыла в мыльнице. Справилась. Благо из крана текла горячая вода.
Вернулась в комнату, и тут руки сами отодвинули стекло на книжной полке и достали томик Пушкина. Она как будто в этом не участвовала. Открыла книгу и сразу увидела между обложкой и первой страницей сложенный пожелтевший тонкий лист бумаги формата А4.
Там было написано каллиграфическим, старомодным почерком:
"Мама — Мария Петровна Луговая, род. 1918, ум. 1968. Папа — Виктор Сергеевич Луговой, род. 1915, ум. 1965. Комната на ул. Чернышевского, дом 14, кв. 7. Завещание у нотариуса Цветковой Ю.В., ул. Готвальда, дом 6. Оформлено на Тосю.
Тося перечитала дважды. Потом трижды. Что это за послание? Сердце забилось птицей.
"Родители умерли, — быстро прикинула она. — Мама в 1968-м, папа в 1965-м. То есть Тося осталась одна в 16 лет, если мама умерла. Тётя Зина взяла её к себе. А что с комнатой на Чернышевского? Может быть, Тося там жила с мамой? И отчего умерла мама Тоси, будучи довольно молодой женщиной?»
Она вскочила с кровати и начала лихорадочно искать документы, то есть Тосин паспорт. В сумке его не было, значит, он должен быть дома.
«Зина не упоминала вчера о комнате ни слова, как и о наследстве. Что в этой комнате? Это же моя комната! А вдруг там кто-нибудь живёт среди вещей, которые принадлежат мне?»
Она почувствовала, как внутри поднимается холодное, липкое чувство, похожее на то, которое она испытывала, когда в архивах находила поддельные документы или фальшивые подписи. Здесь пахло не просто бытовой ситуацией. Здесь пахло чем-то более серьёзным.
"Комната на улице Чернышевского, — подумала она. — Это в центре. Если комната своя, я могу жить отдельно. Не зависеть от Зины. Не мешать её планам с Тимофеем Сергеевичем. И, главное, я могу вернуть себе свободу. Хотя бы попытаться. Но Зина явно этого не хочет".
Она перечитала запись про нотариуса. "Завещание". Значит, родители всё оформили на Тосю. И Зина, вероятно, опекун до совершеннолетия, держит документы у себя. Но Тося уже совершеннолетняя. Ей, по Тосиному возрасту, двадцать лет. Почему она не забрала документы?
«Есть ли опись того, что было в завещании?»
И тут, словно из глубины чужой памяти, всплыла картинка: Тося сидит на кухне, тётя Зина говорит ей что-то успокаивающим голосом, и Тося кивает, покорно, доверчиво, как ребёнок.
— Тось, я тебе уже говорила. Комната в плачевном состоянии, там был потоп, обои все слезли. Там надо капитальный ремонт делать, а денег у нас с тобой нет на это. И вообще, в коммуналке жить — это же ужас! Соседи, санузел общий, вечно кто-то стучит в стену. Я тебя не пущу туда, пока ты не выйдешь замуж и не будешь твёрдо стоять на ногах. Я отвечаю за тебя, я перед твоей мамой отвечаю.
И Тося кивает, сжимается, потому что Зина говорит убедительно, как говорят все взрослые в её жизни: врачи, учителя, соседи. И ей кажется, что Зина действительно желает ей добра.
Но Екатерина Викторовна знала больше. Она видела эту ситуацию как учёный, как человек с жизненным опытом, который, к тому же, разбирал сотни документов о жилищных спорах в советской системе.
«Зина не может удерживать документы, — подумала она. — По закону, Тося — совершеннолетняя. Она имеет право на наследство. Но Зина — её опекун, и пока Тося не подаст заявление в суд или к нотариусу, Зина может тянуть время. Она может говорить, что документы потеряны, что нужно сделать запросы, что нотариус заболел, что это всё сложно. Она будет откладывать, потому что... надо самой поехать к нотариусу и всё выяснить. »
Срочно! Ехать!
Тося открыла шкаф и начала выбирать одежду.
И только тут, когда она прикладывала к лицу перед зеркалом какой-то жуткий коричневый Тосин свитер, её прострелило.
«Откуда взялась эта бумага в томике Пушкина?»
Она быстро её развернула и сравнила почерк Тоси и тот, которым была написана записка. Почерк был другой, идеальный, очень непохожий на тот, который она видела в записной книжке.
«Со мной кто-то вышел на контакт из…» — она не знала, как назвать автора записки, но подозрения пали на Высшие силы.
Глава 7. Губка
Тося отбросила окончательно свитер и опять схватила томик с «Евгением Онегиным». В середине книги лежал ещё один листок.
Она начала читать.
"Музыкальное училище при Московской консерватории — приём документов с 15 июня. Экзамены: сольфеджио, фортепиано, история музыки. Общага есть. Адрес: ул. Герцена, 13."
Ниже, другим почерком, более торопливым:
"МГУ, истфак — приём с 20 июня. Экзамены: история СССР, история КПСС, русский, сочинение. Общага — 5 рублей в месяц."
И ещё ниже, совсем уж мелко, почти нечитаемо:
"Медицинский — в июле. Но мне не надо. Я не хочу."
Тося откинулась на спинку кровати и закрыла глаза.
"Так, — сказала она себе. — У нас есть выбор. Тося хотела в музыкальное училище. Или на истфак. Или в медицинский. Но она почему-то не хотела в медицинский, хотя работает в роддоме и собиралась поступать в медучилище. Странно. Коля говорил, что она хочет стать медсестрой. Или он просто так думает?"
Она открыла глаза и снова посмотрела на лист. Внизу были ещё подсказки.
"Галка — работает в «Книжном мире» на Кирова,6. Знает всех, может достать «разные» книги."
"Люська с Арбата — учится в ГИТИСе, знакомые актёры, иногда даёт контрамарки."
"Вовка — инженер на заводе «Серп и молот», но на самом деле занимается фарцовкой, может достать джинсы и пластинки."
"Димон с Чистых — музыкант, играет на гитаре, знает все подвальные концерты."
"Лена — библиотекарь в Ленинке, можно заниматься в читалке без пропуска."
Тося хмыкнула. Целая агентурная сеть. Или просто молодая компания, которая помогала друг другу выживать в условиях дефицита. В семидесятые это было обычным делом — у каждого был свой "человек", который мог достать, устроить, помочь.
"Значит, Коля не единственный, — подумала она. — У Тоси были друзья, работа, планы. И она хотела учиться. В музыкальное училище. Или на истфак. Но выбрала медицину, потому что… Почему?"
Она попыталась вспомнить Тосины ощущения. Где-то в глубине, под слоями чужой памяти, пряталась боль. Не физическая, а душевная. Тося не хотела быть врачом. Она хотела быть музыкантом. Или историком. Но что-то или кто-то заставил её выбрать другое.
« — Мама, — прошептала Тося вдруг, и слово вырвалось само собой, не контролируемое. — Мама была врачом. Она хотела, чтобы я продолжила. Я обещала».
Она замерла. Это была не её мысль, это была мысль Тоси. Память тела. Мама Тоси, Мария Петровна, была врачом. И дочь, возможно, хотела исполнить её волю. Или чувствовала себя обязанной. Отсюда роддом, санитарка, планы на медучилище. Но в глубине души — музыка. Или история.
"А у меня, — подумала Екатерина Викторовна, — у меня было точно так же. Я закончила медучилище, как хотела мама. Но потом ушла в историю, потому что поняла, что не хочу лечить людей. Я хочу изучать их судьбы. Я хочу понимать, почему всё происходит так, а не иначе."
"Я не могу оставаться санитаркой, — решила она. — Я не могу зависеть от Зины и ждать, пока Коля решит, когда нам жениться. Я знаю историю. И я могу сдать экзамены на истфак. Поступить, иметь общежитие и стипендию.»
Она вспомнила 1972 год. Какие там были вопросы по истории СССР? Революция, Гражданская война, пятилетки, Великая Отечественная, Сталин, Хрущёв, двадцатый съезд, освоение целины, космическая программа. Она знала это всё. Не как студентка, а как человек, который потом изучал те же самые события в архивах, когда они уже стали историей. Она знала, что на самом деле думали участники тех событий. Она знала, какие документы были подписаны, а какие нет.
"Но я не могу показать свои знания, — рассуждала Тося. — Если я отвечу на экзамене как профессор, меня или заберут в КГБ, или признают сумасшедшей. Надо быть осторожной. Но поступить на истфак — это реально. И тогда я свободна."
В голове крутились обрывки Тосиных воспоминаний, перемешанные с её собственными знаниями и страхами.
«Стоп! Что с комнатой? Где паспорт?»
Она открыла шкаф, перерыла все полки, раскладывала сложенные полотенца, наволочки — ничего. Пошла в большую комнату, которая считалась Зининой, и начала осторожно просматривать каждую полочку в мебели, каждый ящик. Ничего.
Отправилась на кухню. Скрупулёзно, сантиметр за сантиметром, заглядывая в каждую банку, перекладывая салфетки, фартуки, куски мыла, щётки, залезла в духовку, в нижний ящик плиты, проверила отделение под раковиной, где стояло мусорное ведро. Ничего. Паспорт был спрятан.