Анна Грант. Что скрывает бесконечность
— Уровень четыре. При обнаружении цивилизации уровня четыре экипаж действует с максимальной осторожностью. Приоритетная задача — избежать конфликта. Экипаж предпринимает попытку установить контакт на условиях равенства. В случае невозможности установить контакт или в случае враждебной реакции со стороны цивилизации уровня четыре экипаж немедленно пополняет необходимые запасы и покидает систему. Задачи миссии в данном случае считаются невыполненными.
— Раздел третий. Общие положения. Экипаж обязан вести подробную документацию всех контактов и взаимодействий. Все решения капитана в рамках настоящего регламента фиксируются и передаются на Землю при первой доступной возможности. Регламент является обязательным к исполнению и не может быть изменён или проигнорирован по инициативе экипажа.
— Конец документа, — сказал Стек.
Тишина.
Та самая тишина, когда слова уже сказаны, но ещё не осели. Когда люди слышали — но ещё не поняли, что именно они услышали. Или поняли — и не знали, что с этим делать. Первым заговорил Итан.
— Да-а, я всегда знал, какие мы молодцы. Нет, серьёзно: поджарить, убить, задушить. Чего ещё ждать от этих бездушных сволочей, которые писали протокол. Им всё равно, — эмоционально сказал Итан и добавил: — Я на такое не подписывался. Простите.
— На такое никто не подписывался, Итан, — сказала Мейси Чан.
— Стек, — сказала Смит, — мы правильно поняли раздел про уровень один? Что если цивилизация слабо развита и они не захотят с нами жить, то мы ударим ядерным оружием и уничтожим целую цивилизацию?
— Формулировка регламента, — ответил Стек, — звучит следующим образом: «Интересы цивилизации уровня один не являются приоритетными по отношению к интересам миссии». Это более корректное изложение.
— То есть, — сказала Смит медленно, — если там, внизу, живут люди или существа, которые умеют разводить огонь и строить хижины, но не умеют строить ракеты, — мы имеем право делать с их планетой всё, что нам нужно. Потому что у нас есть регламент.
— Смит, — вмешалась Анна.
— Я просто уточняю, — сказала та. Спокойно, без агрессии. — Для понимания: кто мы — захватчики или учёные? Первооткрыватели? А то нам бы определиться.
— Ты поняла правильно, — сказала Анна. — Мы в первую очередь учёные. А регламент — это рамка на крайний случай, а не план действий.
За столом никто не смотрел друг на друга. Каждый смотрел в свою точку: в стол, в экран, в руки. Это было не согласие. Это было что-то среднее — состояние, когда человек слышит то, что ему не нравится, но не знает, имеет ли право возразить. И возражение ли это вообще — или просто дискомфорт от столкновения с реальностью, которая оказалась другой, чем ожидали.
Анна подняла взгляд.
— Так, ребята, — начала она уже неформально, понимая, что происходит. — Регламент разрабатывали не случайные люди. Над ним работали годами: юристы, этики, военные стратеги, биологи. Там предусмотрены все сценарии. Я не говорю, что согласна с каждым словом. Я говорю, что это не было написано впопыхах.
— Это утешает, — сказала Смит тихо. И непонятно было, всерьёз или нет.
Алексей потёр висок.
— Смотрите, — сказал он; его голос был достаточно редким явлением на корабле. — Я понимаю, что у всех сейчас неприятный осадок. У меня тоже. Но давайте честно: мы не знаем, что там за огонёк. Мы не знаем, цивилизация это или вулкан. Мы не знаем, какого уровня развития, — если это вообще цивилизация. У нас нет никаких данных, кроме четырёх вспышек с интервалом в семнадцать минут. Обсуждать этику регламента применительно к тому, чего мы пока не идентифицировали, — это как обсуждать, как правильно здороваться, не зная, есть ли там вообще кто-то живой.
— Алексей прав, — сказала Мейси Чан и подняла взгляд. — Нам нужны данные. До орбиты девять дней. Через девять дней мы будем знать значительно больше. И тогда разговор об этике регламента будет иметь конкретный предмет.
Команда закивала — медленно, как люди, которые не совсем согласны, но принимают аргумент как достаточный для продолжения работы.
Анна смотрела на команду. Она видела в каждом из них то, что увидела ещё при отборе и что подтвердилось за десять дней на борту: это были люди, которые умели отделять личный дискомфорт от профессионального решения. Команда высказалась — прямо, без обходных формулировок, потому что промолчать было бы нечестно по отношению к самим себе. Но они не стали настаивать: обозначили позицию и вернулись в рабочий режим. Это было именно то, что нужно.
— Хорошо, — сказала Анна. — Я слышу всех. И я хочу сказать кое-что важное, прежде чем мы вернёмся к работе. — Она помолчала секунду. — Регламент существует не для того, чтобы мы не думали. Он существует для того, чтобы в момент, когда думать сложно — потому что страшно, или потому что непонятно, или потому что данных недостаточно, — у нас была точка опоры. Рамка, внутри которой мы действуем. Это не означает, что мы автоматы, выполняющие инструкцию. Это означает, что у нас есть структура. А внутри структуры — мы. Со всем, что это означает.
Она посмотрела на команду.
— Ваша озадаченность была правильной. И она останется в протоколе — потому что фиксировать, когда что-то вызывает у экипажа вопросы, тоже важно. Но сейчас мы не знаем, к какому уровню относится то, что мы видели. Возможно, ни к какому. Возможно, это природное явление, и весь этот разговор окажется преждевременным. — Она сделала паузу. — А если нет — тогда у нас будет предмет для разговора. Конкретный, с данными. И мы этот разговор проведём. Обещаю.
За столом что-то чуть расслабилось. Не полностью — осадок от регламента никуда не делся. Он осел где-то на дне, у каждого по-своему. Но острота прошла. Регламент был задокументирован, прочитан вслух, принят к сведению. Не как угроза и не как приговор — как инструкция. А с инструкцией можно работать.
— Стек, — сказала Анна, — продолжай мониторинг тёмной стороны планеты. Фиксируй все световые события, включая время, координаты, спектральный состав и продолжительность. Приоритет высший.
— Выполняю, — сказал Стек. — Мониторинг активирован.
— Всем остальным — продолжаем работу по своим направлениям. До орбиты девять дней. Используем их.
Люди начали вставать, возвращаться к своим станциям, надевать наушники, открывать планшеты. Мэри Смит взяла со стола мячик, посмотрела на него секунду — и снова начала сжимать. Жизнь на корабле возвращалась в свой ритм. Но что-то изменилось. Незаметно, необратимо. Слова были произнесены — а слова о такого рода вещах, однажды произнесённые, не исчезают. Они живут в воздухе комнаты долго после того, как разговор закончился. На главном экране К-18 медленно вращалась в темноте. И где-то на её ночной стороне через каждые семнадцать минут мигал огонёк.
Стек фиксировал каждый раз. Терпеливо. Методично.
Глава —8
Месяц в космосе — это не то же самое, что месяц на Земле. На Земле месяц — это смена погоды, новые новости, случайные встречи, запахи улицы, вид из окна, который меняется вместе с сезоном. Месяц — это движение мира вокруг тебя, даже если ты сам стоишь на месте. На «Атласе» мир не двигался. Звёзды за иллюминаторами были теми же, что вчера и позавчера. Коридоры были теми же. Запах — тот же лёгкий привкус озона и переработанного воздуха, к которому все давно привыкли и перестали замечать. Только планета на главном экране медленно росла — и это было единственным видимым свидетельством того, что время идёт. Но время шло. И командный отсек это чувствовал. За месяц пространство вокруг рабочих станций приобрело ту особую фактуру, которая появляется только там, где люди работают по-настоящему, а не изображают работу. На мониторе Мейси Чан появились три стикера — жёлтый, зелёный и розовый, каждый с формулой или цифрой, написанной от руки мелким почерком. На столе О'Коннора выстроилась аккуратная шеренга небольших контейнеров с пробами — пронумерованных, подписанных, расставленных в порядке, понятном только ему. Мансур повесил на боковую панель своего монитора распечатанную схему архитектуры Стека — большую, с карандашными пометками на полях, некоторые из которых были обведены кружком по несколько раз.
На доске у входа в командный отсек — небольшой, магнитной, предназначенной по проекту для оперативных заметок — постепенно накопился слой записей. Формулы, стрелки, вопросительные знаки, несколько слов на трёх разных языках. Смит однажды нарисовала там схему углеродного цикла с вопросом «а у них?» рядом — и никто не стёр. Потом О'Коннор добавил спектральную формулу аммиака с подчёркиванием. Потом Мансур написал что-то про частоту сигнала. Доска превратилась в коллективный поток сознания команды — немного хаотичный, но живой. Как и положено доске, за которой работают настоящие учёные. Мячик Мэри теперь жил на столе постоянно. Орлов по-прежнему работал в наушниках, но иногда снимал их и просто сидел, глядя в экран: что-то обдумывал — или просто давал себе минуту. Мейси Чан начала пить чай вместо кофе. Никто не спрашивал почему, но все заметили. О'Коннор иногда разговаривал со своими пробами вполголоса — «ну давай, что ты там прячешь» — и, кажется, не замечал, что делает это вслух. Или замечал, и ему было всё равно. Это тоже был хороший, продуктивный знак, как отметила бы Анна.
Жизнь на корабле обрела свою текстуру. Свои маленькие ритуалы, своё негромкое постоянство. И над всем этим — над стикерами и формулами, над мячиком и наушниками, над чаем и пробами — висел один вопрос. Тот самый, единственный, который имел значение. Огонёк на тёмной стороне планеты мигал каждые семнадцать минут. Без пропусков. Методично. Как будто у него было дело — и оно никуда не девалось.
[Бортовой журнал, 08:00 бортового времени. День тридцать второй активной фазы. Орбитальная фаза: день четырнадцатый. Высота орбиты: 2 840 км. Количество зафиксированных световых событий на тёмной стороне с момента первого обнаружения: 1 860. Интервал между событиями: 17 минут 3 секунды, стандартное отклонение — 4 секунды. Обработка данных: 91%. Расход кофе за последние 30 дней: 8,7 кг. Расход чая: 1,2 кг.]
Собрание было назначено на десять утра. Все пришли заранее. Это само по себе было красноречиво. На предыдущих планёрках кто-нибудь обязательно появлялся на минуту позже — не из небрежности, просто так получалось. Сегодня в девять пятьдесят пять все шестеро уже сидели за круглым столом в той особой тишине, которая бывает перед объявлением результата: когда все знают, что сейчас что-то скажут, — и ждут.
— Стек, запись, — сказала Анна. — День тридцать второй активной фазы, четырнадцатый день орбитальной фазы. Плановое собрание по результатам аналитики светового феномена.
— Активирована.
Она помолчала секунду, глядя на дисплей.
— Стек, озвучь сводное заключение.
— Выполняю. Сводное заключение по световому феномену, обозначенному как событие К-18-Л. На основании 1 860 зафиксированных событий, спектрального анализа, данных орбитального картографирования и сравнительного анализа с известными природными и техногенными источниками света получены следующие выводы.
На голографическом дисплее появилась схема: временная шкала событий, спектральные диаграммы, карта с отмеченной точкой на тёмной стороне планеты.
— Первое. Источник светового сигнала локализован с точностью до четырёх квадратных километров в северном полушарии, экваториальная зона, тёмная сторона, на границе крупного горного массива и низменности. Второе. Спектральный анализ показывает характеристики, совместимые с горением органического материала в кислородосодержащей среде. Проще говоря — огонь. Третье. Регулярность сигнала — интервал семнадцать минут три секунды — с высокой вероятностью объясняется природными геологическими или атмосферными процессами. Предварительная гипотеза: периодический газовый выброс из геологической трещины, воспламеняющийся при контакте с атмосферой. Четвёртое. По совокупности данных орбитального картографирования и атмосферного анализа признаков организованной деятельности разумных существ в районе источника и на планете в целом не обнаружено. Признаков искусственных сооружений, дорог, сельскохозяйственных угодий, электромагнитного излучения техногенного происхождения, теплового следа городских агломераций и иных маркеров цивилизационной активности не выявлено.
Стек замолчал, но после небольшой паузы продолжил:
— Заключение. Событие К-18-Л с вероятностью девяносто один процент является природным геологическим феноменом. Вероятность искусственного или биологического происхождения — менее девяти процентов, с учётом погрешности измерений. Признаков цивилизации на планете К-18 не обнаружено.
Тишина.
Анна смотрела на команду. И вот здесь произошло то, чего она, если честно, не ожидала, — хотя, если подумать, должна была. Лица вокруг стола не выражали облегчения. Не выражали радости — а ведь это была хорошая новость: с точки зрения регламента, с точки зрения безопасности миссии, с точки зрения всего, что было написано в документации. Отсутствие цивилизации означало отсутствие конфликта. Это должно было радовать. Мейси Чан смотрела в стол. Не на дисплей, не на экран — именно в стол, в какую-то точку на его поверхности. Много лет она изучала эту планету. Она доказала её обитаемость — или возможность обитаемости. Она была права в самом главном. Но где-то там, где живут все нерациональные желания очень рациональных людей, она хотела большего. Не просто воды и органики. Чего-то, что смотрело бы в ответ. Смит держала мячик, но не сжимала. Просто держала. О'Коннор смотрел в стол. Мансур потёр висок. Орлов не двигался.
— Это хороший результат, — сказал наконец Рамеш. Тихо — как человек, который говорит себе то, в чём надо убедиться. — Это правда хороший результат. Всё идёт по плану.
— Да, — сказал О'Коннор. — Идёт.
Смит подняла взгляд.
— Знаете, что смешно? — сказала она. — Мы летели триста лет. Триста. Мы прилетели на планету с водой, с кислородом, с органикой, с чем-то, что умеет поглощать солнечный свет. Это фантастика. Это лучший возможный результат для первой межзвёздной миссии. И я сижу здесь и чувствую себя так, как будто мне сказали, что праздник отменяется.
Никто не возразил. Потому что все чувствовали то же самое. Есть в людях эта странная черта: им всегда хочется немного больше, чем есть. Даже когда есть уже очень много. Может быть, это не слабость. Может быть, именно это и заставляло их строить корабли и лететь к звёздам.
— Это нормально, — сказала Анна.
Все посмотрели на неё.
— Это нормальная реакция, — повторила она. — Мы люди. Мы летели не просто за водой и органикой. Мы летели за ответом на вопрос, который человечество задаёт себе с тех самых пор, как первый человек посмотрел на звёзды и подумал: есть ли там кто-нибудь? Мы не получили этот ответ. Не здесь, не сейчас. И это в какой-то степени больно. Даже если всё остальное — хорошо.
Тишина. Другая — чуть мягче.
— Но, — продолжила Анна, — хочу сказать кое-что ещё. То, что мы не нашли цивилизацию, не означает, что её нет. Мы исследовали одну планету в одной звёздной системе. Вселенная немного больше.
Мейси Чан подняла взгляд от стола. На её лице что-то изменилось — едва заметно. Как будто кто-то приоткрыл окно в закрытой комнате.
— И наконец, — сказала Анна, — последнее.
Она оглядела команду: усталые лица, сгорбленные плечи, мячик в неподвижной руке Смит, наушники на шее Алексея, стикеры на мониторах, формулы на доске. Месяц работы. Месяц ожидания ответа, который оказался не тем, которого ждали.
— Нам нужен перерыв.
Смит подняла голову.
— Стек, — сказала Анна, — сколько у нас в запасах попкорна?
— Четыре килограмма кукурузы для попкорна, — ответил Стек. — Достаточно примерно для двадцати порций при стандартном объёме.
— Отлично, — сказала Анна. — Сегодня вечером — совместный отдых. Старое кино, бинбэги, попкорн, еда и никакой работы.
За столом что-то ожило.
— Еда без ограничений? — спросил Итан. В его голосе появилась интонация, которой давно не было.
— Так уж и быть, — подтвердила Анна.
— Стейк? — спросил он.
— Стейк, — подтвердила она.
— Три стейка?
— Итан.
— Два стейка?
— Отставить, — сказала Анна с улыбкой. — Стек, занести в журнал: вечер отдыха, внеплановый, санкционированный капитаном по причине необходимости психологической разгрузки экипажа.
— Зафиксировано, — сказал Стек. — Хотите, чтобы я составил список доступных блюд в меню принтера?
— Нет, Стек, — сказала Анна. — Пусть каждый сам выберет по одному блюду.
Алексей улыбнулся — первый раз за всё собрание. О'Коннор посмотрел на Анну с выражением, которое у него, вероятно, означало благодарность. Рамеш надел наушники обратно, но уголки губ чуть поднялись. Мейси Чан взяла со стола планшет, посмотрела на него — и убрала в карман. До завтра. Смит наконец сжала мячик.
— Какое кино? — спросила она.
— Голосуем вечером, — сказала Анна. — Всё. Собрание закончено. Работаем до восемнадцати, потом отдыхаем. Стек, сколько фильмов доступно для просмотра на проекторе «Атласа»?
— Около девяти тысяч, капитан.
— Я думаю, вы сможете что-нибудь выбрать, — сказала Анна, посмотрев на команду, и пошла к рабочему столу.
Люди начали вставать. В командном отсеке снова появился звук: движение, негромкие разговоры, чья-то ложка в кружке. Живые звуки. Хорошие звуки. На главном экране К-18 продолжала медленно вращаться. Красивая. С водой и облаками, с зелёными зонами и тёмными океанами. Без цивилизации — но не пустая. Никогда не пустая. Потому что жизнь — даже та, которая не смотрит в ответ, — это уже очень много. И где-то на её тёмной стороне каждые семнадцать минут горел маленький огонёк: просто газ из геологической трещины, воспламеняющийся в кислородной атмосфере. Просто природа, работающая по своим законам.
Или нет. Данные говорили одно: девяносто один процент. Но девять процентов тоже существовали. И в этих девяти процентах жило что-то маленькое, упрямое, похожее на надежду. Стек фиксировал его — каждый раз. Как всегда.
Глава —7
Перерыв закончился неофициально: никто не объявлял об этом вслух. Просто утром следующего дня после вечернего отдыха все шестеро появились в командном отсеке раньше обычного. Смит пришла первой — с двумя кружками кофе; одну поставила на стол Мейси Чан до того, как та села. Алексей появился через три минуты, уже в наушниках. Рамеш принёс планшет с новыми пометками: судя по всему, думал о чём-то ночью и записывал. О'Коннор расставил свои контейнеры в новом порядке — более логичном, по его мнению. Мейси Чан взяла планшет и открыла его на той же странице, на которой закрыла вчера вечером. Кино с попкорном сделало своё дело. Оно не убрало усталость и не ответило ни на один вопрос — но что-то внутри каждого из них чуть сдвинулось, выровнялось, вернулось на место. Они снова были командой, которая работает, а не командой, которая переживает.
На главном экране К-18 была уже совсем другой, чем месяц назад. Не точка, не диск с размытыми краями — настоящая планета, живая и подробная, с различимыми деталями поверхности. С орбиты высотой две тысячи восемьсот сорок километров она занимала почти треть экрана. Континенты — три крупных и несколько малых. Океаны — тёмно-синие, почти чёрные на краях, где глубина была максимальной. Облачные системы — белые спирали над водой, длинные горизонтальные полосы в средних широтах. И зелень — много зелени в экваториальной зоне, разных оттенков, от тёмно-изумрудного до желтовато-оливкового. Красивая планета. Пока чужая — но красивая. Как всё настоящее, которое ещё не стало своим. И они уже месяц смотрели на неё с орбиты: собирали данные, обрабатывали спектры, строили карты. Это было необходимо. Это давало понимание. Но данные с орбиты — это всегда взгляд издалека. Картинка через стекло. Чтобы по-настоящему узнать, что там, нужно было опуститься ближе.
Сигнал общего сбора прозвучал в десять утра — короткий, двухтональный, привычный уже до автоматизма. Команда потянулась к круглому столу.
— Стек, запись, — сказала Анна, садясь. — День сорок восьмой активной фазы, тридцатый день орбитальной.
— Активирована.
Анна положила планшет на стол и посмотрела на команду.
— Сегодня, как вы понимаете, мы будем говорить о зондах.
Двести зондов. Это число фигурировало в технической документации «Атласа» с самого начала — в разделе «Исследовательское оборудование», на странице двести семьдесят четыре. Большинство членов экипажа знали его наизусть ещё до старта. Но одно дело — знать цифру в документации, и совсем другое — стоять перед развёрнутой схемой и понимать: вот они, все двести, готовы к работе после стольких лет ожидания. Терпеливые. Точные. Готовые.
— Четыре типа, — сказала Анна. — Начну с первого. Стек, схему на дисплей.
На голографическом дисплее появился первый аппарат: крупный, обтекаемый, с широким корпусом и короткими крыльями изменяемой геометрии. Размером примерно с небольшой автомобиль — если бы автомобили проектировали для полётов в атмосфере с аммиаком.
— Тип первый. Мы называем их носителями. Двадцать четыре единицы. Самые крупные из наших зондов: длина около четырёх метров, масса при полной загрузке около восьмисот килограммов. Основная функция — логистика. Носитель входит в атмосферу, стабилизируется на заданной высоте и доставляет зонды второго, третьего и четвёртого типов в нужные точки планеты. Каждый носитель может нести до восьми зондов меньшего размера в зависимости от конфигурации. Собственные аналитические возможности носителя ограничены: базовые датчики, видеофиксация, простой химический анализ воздушной среды. Но это не его задача. Его задача — довезти остальных до места и вернуться.
Смит кивнула. Она думала об этом иначе: носитель — как большая птица, которая несёт птенцов. И каждый птенец знает своё дело.
— Тип второй.
Стек сменил изображение. На дисплее появился более компактный аппарат — угловатый, с несколькими выдвижными манипуляторами и буровым элементом в нижней части корпуса.
— Грунтовые сборщики. Пятьдесят шесть единиц. Их задача — поверхность планеты. Анализ состава грунта, забор образцов на разных глубинах: до двух метров при стандартном бурении, до пяти — при расширенном режиме. Геологическое картографирование в зоне работы. Каждый грунтовый зонд работает автономно в зоне диаметром около пятисот метров, потом переходит на новую точку или возвращается к носителю для передачи образцов. Методично, терпеливо, без лишних вопросов.
О«Коннор смотрел на схему с тем профессиональным интересом, который бывает, когда наконец видишь свой инструмент в деле. Именно данные грунтовых зондов были основой его работы: атмосферный спектр давал картину сверху, но химия почвы давала историю планеты. А история — это всегда интереснее, чем просто картина.
— Тип третий.
Изящный, почти деликатный аппарат с тонкими манипуляторами и целым рядом датчиков по периметру. Он выглядел иначе, чем первые два: не как машина — почти как насекомое.
— Биологические сборщики. Семьдесят две единицы. Это самые медленные и самые осторожные из наших зондов. Их задача — живая материя: растительность, вода, возможные биологические структуры. Они работают медленно, но намеренно. Забор образцов биологического материала требует аккуратности, которую нельзя торопить: повреждённый образец — потерянные данные. Биологический зонд может провести в одной точке несколько суток, собирая материал и проводя первичный анализ прямо на месте.
Смит посмотрела на изображение с тем выражением, которое бывает у людей, когда они видят хорошо сделанный инструмент для своего дела. Что-то похожее на влюблённость. Профессиональную — но всё же.
— Тип четвёртый.
Последнее изображение на экране: обтекаемый, торпедообразный аппарат с боковыми стабилизаторами и несколькими заборными отверстиями по корпусу.
— Водяные зонды. Сорок восемь единиц. Они работают в жидкой среде: реки, озёра, океаны. Могут погружаться до двухсот метров при стандартном режиме, до пятисот — в усиленном. Берут пробы воды на разных глубинах, фиксируют температуру, солёность, кислотность, наличие органических соединений, движение водных масс. Если на этой планете есть что-то живое в воде — а с учётом того, что мы уже знаем, это весьма вероятно, — именно водяные зонды это найдут.