Анна Грант. Что скрывает бесконечность
Анна убрала планшет.
— Двести зондов. Четыре типа. Это не просто оборудование — это наши глаза и руки на поверхности планеты, к которой мы не можем спуститься сами. Пока.
Она произнесла это последнее слово намеренно.
— Стек, расскажи команде о плане развёртывания и хронологии этапа.
— Этап орбитальной разведки, — начал Стек. — Официальное название в документации миссии: «Миссия на орбите». Расчётная продолжительность — от девяноста до ста двадцати дней в зависимости от условий работы зондов и объёма получаемых данных. Всё это время «Атлас» остаётся на текущей орбите: достаточно высоко, чтобы избежать атмосферного торможения, достаточно низко, чтобы обеспечить устойчивую связь с зондами на поверхности.
На голографическом дисплее развернулась трёхмерная карта планеты с нанесёнными точками: зоны развёртывания зондов, маршруты носителей, расчётные зоны покрытия. Красиво — и немного пугающе, как карта военной кампании. Только вместо армий — исследователи.
— Развёртывание осуществляется в четыре волны. Первая: восемь носителей с грунтовыми зондами; целевые зоны — три континента, экваториальный пояс, геологически активные зоны южного полушария. Задача первой волны — базовое геохимическое картографирование и оценка поверхностных условий. Расчётное время — двадцать один день. Вторая волна: шесть носителей с биологическими зондами; целевые зоны — области максимальной органической активности. Задача — первичная биологическая разведка. Расчётное время — тридцать пять дней. Третья волна: четыре носителя с водяными зондами; целевые зоны — крупнейший океан северного полушария и три крупных пресноводных водоёма. Расчётное время — сорок дней, параллельно со второй волной. Четвёртая волна: резервные зонды всех типов, развёртываются по результатам первых трёх в зонах, требующих дополнительного изучения.
Стек сделал паузу — ту короткую паузу, которая у него означала переход к следующему разделу.
— Связь с зондами осуществляется через восемь малых орбитальных ретрансляторов, которые будут выведены на низкую орбиту перед первой волной. Они обеспечат устойчивое покрытие большей части поверхности планеты. Зоны вблизи полюсов имеют ограниченное покрытие: зонды там работают в режиме автономного накопления данных с периодической передачей при прохождении ретранслятора в зоне видимости.
— Возврат зондов, — продолжил Стек без паузы. — Грунтовые и биологические зонды возвращаются к носителям для передачи физических образцов. Носители доставляют образцы на борт «Атласа» через специальный шлюз в нижней части жилого модуля; карантинный протокол — изоляция образцов в отдельном герметичном блоке. Водяные зонды передают только данные: физический возврат жидких образцов из открытых водоёмов сопряжён с биологическими рисками, которые на текущем этапе не оправданы.
— Итого, — заключил Стек, — расчётная продолжительность этапа «Инфинити: Миссия на орбите» с учётом всех волн развёртывания, обработки данных и анализа образцов — сто десять дней. По завершении этапа команда получит достаточно данных для принятия решения о следующем шаге миссии.
Он замолчал.
За столом установилась тишина — не напряжённая, а рабочая. Люди обдумывали. Сто десять дней. Ещё почти четыре месяца на орбите, пока двести машин будут работать на поверхности планеты и собирать то, что они сами пока собрать не могут. Каждый думал об этом по-своему.
— Вопросы? — спросила Анна.
— Когда первая волна? — спросил Алексей. Коротко, по делу.
— Сегодня, — сказала Анна.
Алексей кивнул. Этого было достаточно.
— Биологические зонды, — сказала Смит. — Зона номер три на карте: там максимальная концентрация органического спектра. Я хочу отправить туда приоритетную группу.
— Согласовано, — сказала Анна. — Стек, зафиксируй.
— Зафиксировано.
— Ещё вопросы?
Вопросов не было. Люди уже думали о работе — каждый о своей части. О'Коннор смотрел на карту с тем выражением, с которым смотрят на задачу, уже начав её решать. Мейси Чан делала пометки на планшете. Мансур открыл новый файл на своём мониторе.
— Тогда — к делу. Стек, начинай предстартовую подготовку зондов первой волны. Через два часа — запуск.
Два часа пролетели быстро. В грузовом отсеке «Атласа» — большом, тихом, обычно напоминавшем склад — теперь шло движение. Небольшая вибрация ощущалась по всему кораблю. Восемь носителей первой волны стояли в стартовых ячейках вдоль стен, каждый уже загружен своим комплектом грунтовых зондов. Автоматические манипуляторы проводили финальные проверки: соединения, топливо, заряд батарей, навигационные блоки, связь. Стек контролировал каждый параметр в реальном времени. Все шестеро пришли смотреть. Никто не остался за своей рабочей станцией — да никто бы и не смог, если честно. Это был момент, ради которого — среди прочего — они сюда летели. Они стояли вдоль стены грузового отсека и смотрели.
— Готовность сто процентов, — сообщил Стек. — Открываю стартовые люки.
В нижней части корпуса «Атласа» медленно разошлись восемь створок. Лёгкая вибрация прошла по всему жилому модулю. В открывшихся проёмах была планета — синяя, облачная, огромная. С высоты орбиты она заполняла всё видимое пространство, и смотреть вниз было почти как смотреть в бесконечность. Которая на этот раз смотрела обратно — живая, дышащая, ждущая.
— Запуск первого носителя, — сказал Стек.
Первый аппарат плавно скользнул из стартовой ячейки вниз — медленно, почти торжественно — и вышел за пределы корпуса. Секунду он просто падал. Потом двигатели включились с едва слышимым в атмосфере корабля гулом, и носитель начал управляемый спуск. Он уменьшался быстро: через несколько секунд стал маленькой точкой на фоне облаков. Потом исчез в них.
— Запуск второго носителя.
Потом третьего. Четвёртого. Они уходили один за другим — методично, с интервалом в несколько минут, — и каждый раз, когда очередной аппарат скрывался в облаках, в грузовом отсеке становилось немного тише. Не грустно — просто тише. Как бывает, когда провожаешь кого-то в дорогу. Как бывает, когда что-то важное наконец начинается. На главный экран командного отсека Стек переключил изображение с внешних камер: было видно, как восемь точек уходят вниз через атмосферу. Следы входа — яркие, белые на фоне облаков — тянулись за ними, как нити, соединяющие корабль с планетой. Потом нити рассеялись. Точки скрылись. На орбитальной карте появились восемь зелёных меток: зонды в атмосфере, связь устойчивая, всё в норме. Мейси стояла рядом с главным экраном и смотрела на эти метки. Тридцать лет назад она написала, что эта планета может быть обитаемой. Сейчас восемь машин летели вниз, чтобы выяснить, насколько она была права. Смит стояла рядом и молчала. Мячик лежал в кармане — она забыла его взять. Не заметила.
— Все восемь носителей в атмосфере, — сказал Стек. — Траектории штатные. Расчётное время достижения целевых зон — от двух до четырёх часов. Первые данные ожидаются через шесть часов.
— Хорошо, — сказала Анна тихо.
Она смотрела на экран — на восемь зелёных точек, медленно движущихся над поверхностью планеты. Потом перевела взгляд на команду: шесть человек, стоящих плечом к плечу в свете главного экрана. В полутьме грузового отсека. В тишине. Они добрались. Они запустили зонды. Теперь оставалось ждать — и узнать, что планета скрывает внутри. А планета за иллюминатором вращалась — живая, прекрасная, с аммиаком в атмосфере и чем-то зелёным в экваториальной зоне, с водой в океанах и огнём в геологических трещинах, с тайнами, которые ждали, пока их найдут. И с тем терпением, которое бывает только у очень больших и очень древних вещей.
Глава —6
На главном экране командного отсека теперь редко показывали общий вид планеты — чаще данные с зондов: прямые трансляции, стоп-кадры, сравнительные схемы. И это было совсем другое зрелище. Река — широкая, медленная, коричневато-зелёная. Не такая, как земные: чуть другой оттенок, чуть другая текстура берегов, — но река. Настоящая, текущая, живая — слово, которое здесь применимо буквально. Горный массив в южном полушарии: острые пики, почти лишённые растительности, с чем-то белым на вершинах. Не снег — кристаллические отложения другого состава, но визуально похоже. Почти домашний горный пейзаж — если не смотреть на спектральные данные рядом. И насекомое. Оно появилось на экране три дня назад — случайно, краем кадра биологического зонда, работавшего в экваториальной зоне. Зонд зафиксировал движение, перефокусировался и поймал его: небольшое существо размером с кулак, шесть конечностей, две пары полупрозрачных крыльев с тонким жилкованием, переливающихся в свете местного солнца. Оно сидело на плоском листе-воронке и что-то ело — с тем сосредоточенным видом, какой бывает у маленьких существ, занятых важным делом. С тех пор кадр висел на главном экране постоянно. Никто не просил его убирать, никто не объяснял, почему он там. Первое животное с другой планеты, пойманное в объектив. Пусть висит. Некоторые вещи не нуждаются в объяснении.
— Рамеш, — сказала Мейси, не отрываясь от монитора, — зонд семь снова даёт ошибку забора. Третий раз за день.
Мансур не обернулся: он уже видел это на своём экране.
— Знаю. Это не ошибка, это грунт. Ты видела данные по зоне Д-7? Там поверхностный слой — что-то вроде спечённой породы. Зонд второго типа не рассчитан на такую твёрдость: буровой элемент работает на пределе, и система блокирует забор, чтобы не сломать механизм.
— То есть образец из этой зоны мы взять не можем?
— Этим зондом — нет. — Мансур потёр переносицу. — Нужен другой инструмент. Усиленные буровые насадки есть в резерве, но они ставятся только на носитель. В резервной четвёртой волне — три единицы с таким оборудованием. Как раз для подобных случаев.
— Запустить их раньше срока?
— Можно. Но это решение Анны.
Мейси кивнула и вернулась к монитору. Мансур сделал то же. Разговор кончился так же тихо, как начался: вопрос задан, ответ получен, решение отложено. Так бывает, когда команда работает вместе достаточно долго, — разговоры становятся короткими, всё важное и так понятно.
[Бортовой журнал, 14:22 бортового времени. Тридцать второй день на орбите. Зонды в работе: 187 из 200. Зона Д-7: заблокировано 4 зонда второго типа. Рекомендация: досрочное развёртывание резервных буровых зондов. Решение: ожидает санкции капитана.]
После обеда атмосфера в отсеке стала чуть менее рабочей. Так случалось, когда данные шли штатно и не требовали немедленного вмешательства: люди оставались за станциями, но разговор съезжал с профессионального на человеческое. Это тоже было важно. Анна давно поняла: команда, которая говорит только о работе, рано или поздно перестаёт быть командой.
Начал Алексей — неожиданно, потому что обычно именно он реже всех затевал нерабочие разговоры.
— Я не понял финал, — сказал он, не отрываясь от экрана.
— Финал чего? — спросила Смит.
— Фильма. «Унесённых ветром». Он говорит ей: «Моя дорогая, мне на это плевать» — и уходит. И всё. Это финал?
— Это один из самых известных финалов в истории кино, Алексей.
— Я понял, что известный. Я спрашиваю: это финал? Просто уходит?
— В этом и смысл. Он больше не готов терпеть. А она поняла, что потеряла, только когда потеряла окончательно.
— Бред какой-то.
— Ну, это и называется трагедия, — сказала Смит.
— Я знаю, что называется трагедия. Я говорю: бред. Три часа экранного времени — и он просто уходит.
— Алекс, — Рамеш чуть улыбнулся, — ты только что описал большинство человеческих отношений.
Алексей подумал секунду.
— Ещё больший бред, — сказал он и надел наушники.
Смит засмеялась себе под нос. Мансур тоже. Мейси Чан, не оборачиваясь, произнесла:
— Он прав, кстати.
— Все правы, — сказала Смит. — В этом и суть хорошего кино.
Разговор затих так же естественно, как начался. И именно в этот момент рядом с Анной оказался О'Коннор. Она не сразу поняла, что он хочет поговорить: он просто встал у её станции с видом человека, что-то обдумывающего. Потом сказал тихо, чтобы слышала только она:
— Можешь уделить минуту?
О«Коннор не просил минуту просто так. За полтора месяца она не помнила ни одного случая, чтобы он подходил с чем-то неофициальным.
— Конечно.
Они отошли к дальней стене, где стоял небольшой диван, ни разу до этого не использованный по назначению. Сели.
— Я хочу спросить о досрочном спуске на планету, — сказал О'Коннор без предисловий.
Лицо Анны осталось спокойным.
— Объясни.
— Мы на орбите уже месяц. По плану — ещё почти десять. — Он говорил ровно, методично, как всегда. — Данные хорошие. Атмосфера понятна. Грунт в большинстве зон доступен. Угроз пока не зафиксировано. Я думаю, можно начать наземную фазу раньше срока. Хотя бы ограниченно: двое-трое человек, защитные костюмы, узкая зона высадки, жёсткий временной протокол. Несколько часов — просто взять образцы, которые зонды взять не могут.
— Зона Д-7, — сказала Анна.
— В том числе. Да.
Анна смотрела на него. Он смотрел в ответ — спокойно, изложив аргументы и ожидая решения.
— Итан, ты понимаешь, почему существует десятимесячный протокол орбитальной ф…
Договорить она не успела.
Корабль тряхнуло. Сначала — руки и ноги, потом всё вокруг. Вибрация нарастала; по жилому модулю полыхнул красный свет, взвыла сирена, и корабль потянуло на левый бок.
— Тревога. Вращение жилого модуля нарушено, — сказали динамики: не голосом Стека, а записанным ещё на Земле голосом для экстренных ситуаций. — Тревога. Вращение жилого модуля нарушено.
Со столов посыпались кружки. Где-то вскрикнула Мэри. Анна и Итан рванули в командный отсек — и на бегу их потянуло сильнее.
— Стек! — крикнула Анна. — Что с кораблём?
— Выясняю, — сказал Стек.
Гравитация плыла. Анна с трудом держалась на ногах.
— Стек, разгерметизация? — крикнула она, опираясь ладонью о пол.
— Разгерметизация жилого модуля отсутствует.
Корабль качнуло обратно, на прежний уровень, — будто что-то от него оторвалось. Анна снова могла стоять. Команда добралась до отсека; вопросы посыпались почти одновременно — разные, но об одном: что случилось и цел ли корабль.
— Причины выясняю, — ровно сказал Стек. — Разгерметизация отсутствует во всех модулях.
— Реактор?
— Реактор в полной безопасности.
Все немного выдохнули. Воздух держится, реактор цел — значит, основа на месте. Но что произошло, всё ещё было непонятно, и весь экипаж чувствовал: что-то оторвалось. Слишком уж резко вернулось вращение после толчка.
— Стек, полная диагностика корабля, — сказала Анна, тяжело дыша.
Несколько секунд — и Стек заговорил:
— Диагностика показывает: оторвалась нижняя секция солнечной панели. Всё остальное невредимо.
Облегчение — именно это слово подходило к «невредимо». Команда перепугалась не на шутку: вся их жизнь, вся миссия могла рухнуть за секунду. Все понимали: солнечные панели — не главное на корабле. Но Анну это не устраивало: она понимала, что любая деталь корабля есть часть миссии.
— Стек, выведи наружные камеры.
На главном экране появилась картинка: оторванная секция панели — около четырёхсот квадратных метров тонкого композита — висела на двух оставшихся креплениях; по краям в невесомости плыли обломки.
— Почему не сработала защита крепления? — спросила Анна. — Почему мы узнали об этом от сирены, а не заранее?
— Разрушение носило лавинный характер, — ответил Стек. — Усталостная микротрещина в узле развивалась ниже порога чувствительности датчиков, затем крепление разрушилось за доли секунды. Предупредить было невозможно. Это отклонение внесено в журнал для последующего осмотра.
Анна кивнула. Ответ был исчерпывающим. И всё же где-то на краю сознания осталась крошечная зарубка — не мысль даже, а её тень: за триста лет ни одно крепление не подвело, а стоило им выйти на орбиту этой планеты — подвело. Она отложила зарубку на потом. Сейчас была панель.
— Риски потери в ближайшее время?
— Секция полностью вышла из строя. Вероятность полной потери — восемьдесят семь процентов в течение двух часов из-за орбитального движения.
— Варианты починить?
— Только выход в открытый космос. Рабочих зондов для этой задачи на борту нет: все зонды второго типа заняты на планете.
— Значит, надеваем костюм и выходим, пока не потеряли, — сказала Анна. — У кого больше часов в открытом космосе?
— У меня, — сказал Алексей. — Тридцать восемь. Правда, все на околоземной орбите, в тепличных условиях, с тремя страховочными командами наготове. Здесь я один. Но это всё равно больше, чем у любого из вас.
— Отлично. Пойдём вместе.
Анна двинулась к выходу, и Алексей остановил её.
— Анна, я справлюсь. Там работа для одного.
— Отклонено. Выходим вместе.
Алексей взял её за плечи обеими руками и остановил.
— Анна. У меня больше часов в вакууме. Двоим незачем рисковать.
Анна опустила голову. Выдохнула. Подняла взгляд.
— Будь осторожен. Я не могу потерять никого из команды.
— Ну и панель, — вставил Итан, разрядив обстановку.
Все улыбнулись. Алексей уверенным шагом двинулся к модулю B12, где находился шлюз.
Такие ситуации ещё на Земле разбирают до мелочей: группа инженеров просчитывает, что может случиться, как это исправить и — главное — чем. В открытом космосе не приваришь металл и не приклеишь одно к другому: там нет ни гравитации, ни воздуха, ни давления. Все эти нюансы были учтены, и на каждый случай существовал чёткий протокол. Пока Алексей шёл надевать скафандр, Стек вёл его по шагам — хотя опытный космонавт и так всё знал.
— Алексей, наденешь костюм — включи фронтальную камеру, — сказала Анна, стоя у главного экрана; за ней собралась вся команда.
— Как раз этим и занимаюсь, — отозвался Алексей под шум надевания.
На экране появилась картинка с его нагрудной камеры: чёткая, связь устойчивая. Как требует протокол, Алексей комментировал каждый шаг.
— Поднимаюсь по лестнице. Чувствую невесомость. Открываю шлюз.
Его вёл Стек, так что комментарии команды были излишни.
— Дошёл до секции. Осматриваю крепления.
— Два узла из четырёх целы, — сказал Стек. — Два сорваны. Секцию удерживает остаточное натяжение. При отделении она получит импульс — учитывай это.
— Учитываю. Цепляю карабин. Запускаю лебёдку.
Панель пошла к креплениям — медленно, тяжело, послушно. Четыреста квадратных метров композита в космосе ничего не весят, но массу сохраняют, и масса эта немалая: секция плыла к корпусу, как плывёт к причалу гружёная баржа, — не остановишь ладонью. Алексей вёл её ровно, гася лебёдкой инерцию.
А потом что-то пошло не так.
— Стоп, — сказал Стек, и впервые за всё время в его ровном голосе появилось то, что у людей было бы напряжением. — Алексей. Остаточное натяжение во втором узле. Секцию разворачивает.
На экране было видно, как дальний край панели, освобождённый лопнувшим креплением, повело в сторону — медленно, неотвратимо, всей своей огромной массой. И повело прямо на Алексея.
— Вижу, — сказал он. Голос был ровным, но короче обычного: так говорят, когда всё внимание ушло в руки. — Идёт на меня.
— Оттолкни и уходи, — быстро сказала Анна. Сердце подскочило к горлу. — Алексей, брось её. Секция не стоит…
— Если оттолкну — потеряю. Второй такой возможности не будет.
— Алексей!
В командном отсеке никто не дышал. На экране огромная тёмная плоскость надвигалась на маленькую фигуру в скафандре, заслоняя половину кадра, а потом накрыла её целиком, перекрыв собой антенну связи, — и картинка дёрнулась, пошла полосами, погасла. За эту секунду черноты у Анны внутри оборвалось всё.
— Алексей, доложи! — крикнула она.
Тишина. Одна секунда. Две.
Картинка вернулась.
— …Здесь, — раздался наконец голос: тяжёлый, сквозь стиснутые зубы. — Поймал ребром. Гашу.
На экране было видно, как он упёрся обеими руками в край панели и, разворачиваясь всем телом, медленно, миллиметр за миллиметром, переводит её чудовищную инерцию вбок: не останавливает — остановить нельзя, — а уводит по дуге, мимо себя, к точке крепления. Скафандр не создан для такой нагрузки; было слышно, как рвётся дыхание Алексея в наушниках — коротко, часто, на пределе. Секунды тянулись как минуты.
— Момент погашен, — сказал Стек. — Секция стабилизирована. Точка крепления в допуске.
— Держу, — выдохнул Алексей. — Держу. Всё. Она на месте.
По отсеку прошёл общий выдох — тот, который вырывается, когда лёгкие вдруг вспоминают, что забыли работать. Мэри прижала ладонь к груди. Рамеш, сам того не заметив, стиснул спинку кресла так, что побелели пальцы.
— Завожу первый штифт, — сказал Алексей уже спокойнее.
Корабли такого класса проектируют так, чтобы в подобных случаях не пришлось сверлить в вакууме: под ремонт заранее выведены резьбовые гнёзда и фиксаторы.
— Второй штифт.
Всё это — с тяжёлым дыханием: каждое движение в скафандре давалось трудно, а после схватки с панелью — вдвойне.
— Всё. Закрепил, — выдохнул Алексей.
Команда захлопала. Итан даже свистнул пару раз — и поймал неодобрительный взгляд Рамеша.
— Молодец, Алексей, — сказала Анна, и в голосе её было больше, чем похвала: было облегчение человека, который минуту назад мысленно уже прощался.
— Спасибо, кэп. — Алексей коротко вытянулся, держась правой рукой за страховочный трос.
Пока команда радовалась спасённой панели, он на секунду позволил себе просто смотреть.
— Какая красота, ребята, — сказал он, глядя на светящийся шар внизу.
Потом опустил голову — и взгляд его зацепился за другую сторону корпуса. Алексей чуть нахмурился.
— Анна. Я тут нашёл кое-что непонятное…
Глава —5
Слова Алексея повисли в командном отсеке — короткие, будничные, но было в них что-то, от чего радость по спасённой панели осела сама собой. Он всё ещё был снаружи, за бортом: маленькой фигурой в скафандре на фоне светящейся планеты. Команда стояла у главного экрана. Анна шагнула ближе.
— Что там, Алексей? — Она ещё улыбалась, думая, что сейчас последует очередная шутка вслед за остротами Итана.
— Сейчас наведу камеру. Посмотрите сами.
Алексей повернул корпус, и картинка на главном экране поехала вдоль тёмного борта «Атласа» — мимо панелей, мимо секций. Медленно, потому что каждое движение в скафандре давалось медленно, — и остановилась. На правой стороне грузового отсека, на тёмно-сером композите корпуса, был вмят металл. В командном отсеке стало тихо.
— Вы это видите? — спросил Алексей.
— Да. — Улыбка сошла с лица Анны. — Это… вмятина?
— Именно. Только вот откуда она?
Никто не ответил. На экране медленно поворачивалась планета, а на переднем плане висел этот участок корпуса — с раной, которой на нём быть не могло.
— Подожди, не своди камеру, — сказал вдруг Рамеш. Он подошёл к экрану вплотную, и Анна впервые за месяц увидела, как инженер смотрит на корабль не с любовью, а с тревогой. — Алексей, подсвети её. У тебя на плече фонарь.
Пятно света легло на повреждение, и вмятина проступила во всех подробностях. Она была не круглой. Продолговатая, вытянутая, с гладким, почти отполированным углублением в центре и чуть загнутыми внутрь краями: металл не пробило, а именно вдавило — будто в него с силой упёрлись чем-то большим и тупым и медленно нажали. Ни трещин, ни оплавления. Ни следов копоти, которые оставила бы высокоскоростная частица.
— Странно, — тихо сказал Рамеш.
— Что странно? — спросила Анна, не отрывая глаз от экрана.
— Всё. — Он покачал головой. — Микрометеорит на орбитальной скорости оставил бы кратер: пробоину с оплавленными краями, маленькую воронку. Это не кратер — это вдавливание. Так металл выглядит, когда на него давили. Долго и сильно. А чтобы так продавить наш композит… — он не договорил, подбирая цифру, и, судя по лицу, цифра ему не понравилась.