Эра тьмы: Исток

Симеон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Я знал, что путь будет опасен. Большего знать мне не полагалось.

— Не полагалось?! — голос Габриэля сорвался, отдаваясь эхом от стен. — Боргар и Рован мертвы! Элиана… — он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но это не удавалось. — Она ничего не видит!

— Лекарство брата Гаюса уймёт боль, но то, что случилось с её зрением… Молитва и время — наши единственные союзники. И даже они… — Он не договорил, но его смысл был ясен: они бессильны.

В этот момент Габриэль почувствовал резкий, колющий спазм в виске, точно под кожей дёрнулся чёрный, скрученный корень. Он чуть не пошатнулся, и перед глазами на мгновение проплыл образ — он видел себя, стоящего над растерзанным телом, а его руки были в крови до локтей. Видение исчезло, оставив после себя лишь ужас и металлический привкус во рту. Симеон заметил его бледность.

— Тебя тоже ранили. Тебе нужен покой.

— Мне нужно быть с ней, — отрезал Габриэль, отстраняясь.

— Завтра, — голос Симеона вновь приобрёл командные нотки. — Сейчас ты ей не поможешь. Ступай, умойся, отдохни. И помолись, Габриэль. За неё и за себя. Чтобы найти силы принять то, что изменить нельзя.

Габриэль, безоружный, смотрел, как Симеон разворачивается и уходит в сторону главного здания, к епископу и Лираэль, которые сейчас решали судьбы, не думая о сломанных жизнях в лазарете. Он остался один посреди холодного двора, с серебром, жгущим бок, и с безнадёжностью, которая сдавливала горло туже любой петли.

Лунный корень

Дисцилюс, на следующий день

Габриэль не отдыхал. Весь день он провёл на холодном полу коридора у дверей лазарета, прислушиваясь к разговору постоянно входящих и выходящих монахов за дубовыми створками. Сквозь них часто доносилось прерывистое, испуганное дыхание подруги. Он не слышал плача. Она затихла, ушла в себя, в ту самую тьму, что теперь заполнила её изнутри. Когда солнце уже садилось, его нашёл монах-послушник.

— Епископ ждёт тебя, Габриэль. В его башне.

Не к Симеону, не к брату-распорядителю. К епископу лично. Значит, дело обстоит серьёзнее, чем проваленная миссия и мёртвые ученики.

Место епископа находилось в самой старой части монастыря, в высокой двухэтажной башне над архивом. Дверь в кабинет была приоткрыта. Габриэль постучал, изнутри раздался голос, приглашавший войти. Он вошёл, осторожно толкнув тяжёлое дубовое полотно. Кабинет был небольшим.

Массивный стол, заваленный бумагами и свитками, полки с древними фолиантами, тяжёлый ковёр, приглушающий шаги, меч в простых, но безупречных ножнах на стене, рядом карта ближайших мест. Рядом со столом ещё одна дверь в архив, из которого доносился голос епископа. В углу, на отдельном пюпитре, стоял хрустальный шар размером с человеческую голову. Внутри него медленно вращалось мягкое, золотисто-белое сияние, похожее на крошечное захваченное солнце. Габриэль невольно задержал на нём взгляд. Свет был тёплым, успокаивающим. Он сделал шаг ближе, и сияние внутри шара дрогнуло, будто отозвавшись на его движение. Ещё шаг — и свет отпрянул к противоположной стенке шара, оставив возле Габриэля прозрачную, холодную пустоту. Он замер и медленно протянул руку, и сияние в шаре отступило ещё дальше, словно боялось прикосновения.

Дверь архива скрипнула, и из неё вышел Иларий, невысокий, с фигурой, в которой чувствовалась стальная пружина, и взглядом старого ястреба из-под густых седых бровей. Он держал в руках посох и длинный, узкий свёрток в грубом холсте, а затем положил свёрток на стол с глухим, металлическим стуком.

— Садись. — ровным и спокойным голосом произнёс епископ.

Габриэль остался стоять. Его пальцы вцепились в спинку стула.

— Что с Элианой? — голос его был хриплым, но твёрдым, как сталь этого меча на стене.

Иларий тяжело опустился в кресло. Свечной свет дрожал на его суровых чертах.

— Брат Гаюс унял боль. Её жизни ничего не грозит. Но то, что случилось с её зрением… Это не просто удар или порез. Это глубокое повреждение, вызванное выбросом нестабильной энергии во время той… стычки на дороге. Монастырская медицина здесь бессильна.

— Она… навсегда? — прошептал он.

— Для наших средств — да. — Иларий сложил руки на столе. Его взгляд был неотвратим. — Но мир велик и полон забытых рецептов. Есть старинные записи… о растении, называемом «Лунный Слёзник». Говорят, он растёт на берегу озера Мёртвой Воды. Разглядеть его можно только ночью, когда лунный свет отражается от воды. Его сок, согласно легендам, способен исцелять раны, которые не берут обычные снадобья. Аэрон свидетель — я не хочу посылать тебя в такое задание без опытного наставника рядом.

— Я найду его.

— Легко сказать, — Иларий приподнял седую бровь. — Озеро лежит в двух с половиной днях пути. Место это… гиблое. Болота, топи. В воздухе там висит дурман, сводящий с ума. Местные шепчутся о хранительнице, что сторожит цветок. А ещё там водятся твари, которых не встретишь на обычных тропах. Но главное — сорвать его нужно в правильное время. Не просто ночью. Только когда луна отражается в озере чисто, без ряби. Такое состояние продлится лишь несколько мгновений. В деревне Узлы живут люди старой закалки. Их предки жили в тех местах. Они могут знать тропу.

Он помолчал, глядя на Габриэля, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на любопытство.

— А теперь расскажи мне, что произошло на дороге. Всё. С самого начала.

Габриэль сглотнул и начал говорить. Сначала — о том, как Горм вёл их к каравану, как они встретились с торговцем Одо и сэром Харсом. Только умолчал о странном, давящем чувстве и сне.

— А потом... — голос его дрогнул. — Потом ткань порвалась. Из повозки выпрыгнуло... нечто. Волк, но огромный, с перекошенными лапами. Существо ударило Боргара… и голова его отлетела. Началась драка…

Старик молча слушал рассказ о сражении с существом, появлении посланницы магов и судьбе каравана, его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались.

— Башня магов всегда появляется там, где есть что делить. Понятно. — Иларий поднялся, прошёлся по комнате, остановился у окна, высматривая кого-то. Он хотел добавить что-то ещё, но в дверь постучали. Епископ бросил взгляд на свёрток, лежавший на краю стола.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился один из младших братьев — тот, что обычно нёс охрану у ворот. Он вытянулся, ожидая приказа.

— Брат Северин, — Иларий кивнул на свёрток. — Отнеси это в оружейную. Положи на стеллаж с древними клинками. И проследи, чтобы замок был заперт.

— Слушаюсь, — охотник взял свёрток, из которого торчало лезвие, украшенное рунами, поклонился и вышел, притворив за собой дверь. Иларий проводил его взглядом, затем повернулся к Габриэлю.

— Хороший меч. Послужил многим охотникам. А теперь послушай меня, мальчик. То, что ты мне рассказал, должно остаться между нами.

— Но почему?

— Потому что я так говорю, — отрезал Иларий и снова сел в кресло. — Ты сделал всё, что мог, Габриэль. Ты сражался. Ты пытался защитить своих товарищей. Но ты не виноват в том, что случилось. Никто из вас не был готов к такому. Ты понимаешь это?

Габриэль молчал. Слова епископа не приносили облегчения. В его голове билась лишь одна мысль: если бы он был сильнее, быстрее, если бы заметил опасность раньше... Элиана сейчас не лежала бы в лазарете, лишённая зрения.

— Я должен найти этот цветок, — сказал он, поднимая голову. — Это единственный шанс.

— Не должен, поскольку я не могу отпустить тебя на верную смерть.

— Но вы сами сказали, что монастырская медицина бессильна. Я не могу просто сидеть и смотреть…

— Можешь и будешь, — перебил Иларий. — За этим я тебя и позвал. Не принимай никаких действий. Это приказ. Ты уже потерял двух товарищей, едва не умер сам. Довольно смертей. Это окончательное решение. — Взгляд опустился на шею юноши. — Где твоя звезда?

— Потерял в сражении, — с досадой сказал Габриэль, трогая место, где висел кулон.

Иларий зашёл в свою комнату и через несколько мгновений вышел обратно, бросив в руки охотника новый кулон. Он был несколько темнее и с руной на задней стороне.

— А теперь ступай.

Побитый охотник развернулся и вышел, не сказав больше ни слова. Возвращаться в лазарет не имело смысла — брат Гаюс не пустит его к подруге до утра. Он побрёл в свою каморку, маленькую, холодную, с узкой койкой и грубым столом.

Мысли лихорадочно метались. Иларий говорил о деревне Узлы, о тропах, но без проводника он просто заблудится в этих лесах. Беглого взгляда на карту, висевшей в кабинете, хватило чтобы понять в какую сторону идти. Если есть хоть один шанс — пусть и призрачный — он должен его использовать.

Монастырь погрузился в сон, лишь редкие патрули обходили стены. Накинув тёмный плащ, Габриэль бесшумно выскользнул из комнаты. Он крался вдоль стены, прижимаясь спиной к холодному камню. В дальнем конце коридора тускло мерцал масляный светильник, у выхода кто-то был. Он выглянул из-за угла. Молодой послушник в лёгкой кольчуге стоял, прислонившись к косяку, и клевал носом. Обычная смена, обычная скука.

Оставалось только ждать. Минуты тянулись мучительно медленно. Габриэль слышал, как за стеной возится мышь, как где-то далеко скрипнула половица. Наконец послушник вздохнул, почесал затылок и, покачиваясь, побрёл в сторону кухни. Габриэль дождался, пока шаги стихнут, и скользнул к двери.

Теперь ему нужно было добраться до северной стены. Она обвалилась ещё задолго до появления Габриэля в монастыре, а брешь тогда заделали на скорую руку и с тех пор больше не трогали. Этот лаз стал его единственным путём к свободе. Он пролез сквозь узкий проём, царапая спину о грубый камень, и оказался снаружи. Ночной ветер ударил в лицо, холодный и свежий. Внизу, в темноте, шумел лес, а впереди, за ним, лежала дорога в Узлы.

***

Деревня Узлы, XII Век, 51 год.

За несколько дней пути охотник, снова вышедший за стены, встретил несколько таких же путников на дороге, которых расспросил о своём пункте назначения, быте, людях.

Деревня Узлы оказалась жалким скоплением изб. Первым делом Габриэль направился к единственному заметному зданию — низкой, длинной постройке с подслеповатыми окнами и вывеской, на которой угадывался контур кружки. Таверна «У Просеки».

Внутри было сумрачно, пахло жареным салом и немытыми телами. За грубым деревянным прилавком стоял толстый, лысеющий трактирщик с равнодушным взглядом. У стены, на единственной лавке, сидели двое местных — загорелые, с потрескавшимися руками, беззвучно ковыряясь в мисках с похлёбкой. Их взгляды скользнули по Габриэлю, отметили меч у пояса и монастырский, хоть и потрёпанный, кулон, и снова утонули в еде.

— Есть что? — спросил Габриэль, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Похлёбка. Хлеб. Солонина, если деньги есть, — буркнул трактирщик.

— Давай хлеб и кусок той солонины. — Габриэль достал из своего кошеля пару серебряных монет, звон которых заставил трактирщика оживиться.

Пока еду заворачивали в грубую ткань, Габриэль, понизив голос, спросил:

— Слышал, тут неподалёку старик живёт, травник. Морок, вроде. Говорят, знает здешние леса как свои пять пальцев. Как к нему пройти?

— Морок? — он хмыкнул, не глядя на Габриэля. — Он… на отшибе. У самого леса. По тропе за кузницей, прямо, пока не упрёшься в старую сосну с обломанной верхушкой, потом налево, по тропинке. Но он не любит гостей. Особенно таких — он кивнул на плащ Габриэля. — Да и… давно его не видели. Может, и помер уже. Там место нехорошее.

— Спасибо, — коротко бросил Габриэль, взял свёрток с едой и вышел на улицу, чувствуя на спине тяжёлые взгляды.

Он уже миновал площадь, направляясь к указанной кузнице. Несмотря на общее безразличие и усталость его внимание привлекли крики. Голос был громким и злым.

— Паскуда! Ворюга! Опять в кладовку залезла, язва!

На пыльной земле перед одним из более крепких домов стоял крупный, краснолицый мужик в добротной, хоть и грязной рубахе. Он тряс за шиворот худенькую девочку лет десяти-двенадцати.

— Я… я не воровала… я голодная. А ваша настойка уже давно готова. — всхлипывала девочка, закрывая лицо небольшим капюшоном.

— Голодная?! — мужик занёс тяжёлую, мозолистую руку. — Я тебя, полукровку поганую, покормлю! На всю жизнь запомнишь!

Ноги сами понесли Габриэля вперёд. Его рука перехватила мужичье запястье за миг до того, как удар обрушился бы на детскую щёку.

— Хватит.

Мужик осекся, обернулся. Его маленькие свиные глазки сверкнули.

— А тебе-то что?! Отвали, пока цел! Это моя собственность! Куплена! Бесправная тварь!

— Сколько? — голос Габриэля прозвучал глухо, но чётко. Он смотрел не на мужика, а на девочку. В её широко раскрытых глазах, золотисто-янтарных, как у лесного зверька, стояли слёзы.

— Что?! — не понял мужик.

— Сколько ты за неё заплатил? Назови цену. Я выкупаю.

По лицу деревенщины проползла алчная искорка. Мужик отпустил девочку, а ветер снял с неё капюшон. Габриэль, присмотревшись, почувствовал, как ледяная волна пробежала по спине. Из-под спутанных, пепельных волос девочки торчали два небольших, покрытых мягким сероватым мехом треугольных уха. Волчьи.

— О… выкупаешь? Ну, это другое дело… — он облизнул губы, оценивающе оглядев Габриэля с ног до головы. — Дело-то давнее, но… я её кормил, поил, крышу над головой давал… Да и диковинка редкая. Полукровки-волчата нынче в цене у богатых господ на потеху… двадцать пять серебряных. Не меньше.

Торг был коротким и грязным. Мужик ломался, сплёвывал, клялся, что это даром отдаёт. Габриэль, стиснув зубы, чувствуя, как его серебро утекает сквозь пальцы, сбил цену до пятнадцати монет. Четверть того, что у него было после оплаты в таверне.

— Забирай свою диковинку. И скатертью дорога. У меня с вами, монахами, де́ла больше нет. — Мужик, с видом человека, которого обокрали, забрал звонкие кружочки, плюнул под ноги и скрылся в избе.

Ребенок, дрожа, прижался к Габриэлю. Её волчий хвост, пушистый и тоже сероватый, был поджат между ног. Она молча шла рядом, крадучись, пока они не скрылись за первыми деревьями тропы, ведущей к лесу. Только тогда, в тени старых сосен, она осмелилась заговорить. Её голосок был тихим, хрипловатым, будто редко используемым.

— Почему? — прошептала она. — Ты… тоже будешь меня бить? Или…

Габриэль остановился. Медленно, чтобы не спугнуть, он устало опустился на колено, оказавшись с ней на одном уровне. В её глазах, янтарных и диковато-ясных, он увидел бездонный, животный страх.

— Нет, — сказал он просто, и его собственный голос прозвучал тише, мягче, чем он ожидал. — Меня зовут Габриэль. Я не буду тебя бить. И никому не продам.

Он осторожно, почти неуверенно, протянул руку и легонько коснулся ладонью головы, между двумя теплыми, бархатистыми на ощупь волчьими ушками. Уши дёрнулись от прикосновения, но она не отпрянула. Габриэль мягко провёл рукой по её спутанным волосам.

— Ты свободна, — сказал он, убирая руку. — Можешь идти куда захочешь.

Она смотрела на него, её ушки-треугольники всё ещё настороженно топорщились, но дрожь в плечах чуть утихла. Она как будто изучала его запах, его выражение лица, ища подвох в его словах и в этом странном, тихом прикосновении.

— Свободна? — Она произнесла слово с непониманием, будто это было заклинание на неизвестном языке. — Куда? Тут… везде люди. Они… как он. Или хуже. Я в травах разбираюсь, делала лекарства для моих хоз.. Для людей из того дома.

Габриэль вздохнул. Он не мог спорить. В её словах была горькая правда, которую он сам начинал познавать за стенами монастыря.

— Я иду в лес, к одному старому человеку. Потом — дальше, к озеру. Ищу растение, чтобы помочь… одной девушке. Ты знаешь дорогу к травнику Мороку?

Сильвира кивнула, её взгляд прояснился на миг.

— Знаю. Он… иногда давал мне травы, когда я болела. — Она указала тонким пальцем на едва заметную тропинку, уходящую в зелёную чащу. — Туда.

Они двинулись в путь. Лес быстро поглотил их, и мир сузился до узкой тропы, стен из древесных стволов и зелёного полумрака. Сильвира шла впереди, её движения были бесшумными и уверенными — она словно читала невидимые знаки на земле, улавливала малейшие шорохи, которых Габриэль даже не замечал. То и дело она сворачивала с, казалось бы, прямой и безопасной тропы, объясняя это тем, что там плохой запах и множество ядовитых трав. Он следовал за ней, и странное чувство покоя, которого он не испытывал со времён катастрофы с караваном, начало медленно просачиваться сквозь тревогу. Было что-то умиротворяющее в этом молчаливом шествии, в ритме их шагов и в ощущении, что он не один в этом враждебном лесу. Под мерный скрип его ножен и шелест листьев она постепенно разговорилась. Слова выходили робко, отрывисто, как будто она заново училась доверять звуку собственного голоса.

— Так что ты такое? — Охотник задался вопросом, так как в книгах Дисцилюса о таких существах не было написано. — У тебя клыки, но ты не вампир, да и на щенка волколака ты не очень похожа.

— Мой народ… Жил на острове, — начала она, не оборачиваясь. — Там скалы в небо упираются, а леса такие густые, что солнце только пятнами на землю пробивается. Море холодное, всегда в тумане. В наших пещерах было много светящейся белой руды. Из-за неё на остров повадились пираты... А потом люди, зовущие себя Железными Клыками… они пришли уже не за рудой. Они пришли за нами. У них были сети из блестящих нитей. И дымные шары… от них голова тяжёлая становится, ноги не слушаются. Они ловили нас ночью, когда луна скрыта. Взрослых… — она сделала паузу, и её плечи слегка сжались, — взрослых убивали. Если сопротивлялись. А детёнышей… таких, как я… забирали. Говорили, мы «диковина».

— Как ты сюда попала?

В клетке, — коротко ответила девочка. — Потом… города, ярмарки. Меня покупали, продавали… Пока Хольд не привёз сюда. Я часто убегала. — В её голосе мелькнула нотка гордости. — А он меня наказывал. И иногда бил.

— Светящаяся белая руда... Скорее всего, пираты добывали у вас на острове серебро, — сделал вывод Габриэль. — У тебя есть имя?

— Меня никак не звали. — Девочка покачала головой, её ушки виновато поникли.

— Я буду звать тебя Сильвирой. Это означает серебряная. Как твои волосы.

Девочка на мгновение замерла. Затем её настороженность немного спала, а губ коснулась едва заметная, робкая улыбка. — Силь... Ви… Ра... — тихо повторила она, крепче сжимая лямку своего изорванного плаща. — Мне нравится.

— А ты? — спросила она вдруг, не оборачиваясь. — У тебя тоже была стая?

— Монастырь. Там есть люди, которые мне важны.

— Но ты ушёл.

— Пришлось.

Сильвира помолчала, потом произнесла с детской прямотой, от которой нет защиты:

— Когда уходишь от стаи не потому что выгнали, а сам — это страшнее. Потому что сам выбрал.

Габриэль не ответил. Ответить было нечего.

Лес сгущался с каждым шагом. Солнечные лучи, и без того скупые, теперь лишь изредка пробивались сквозь сплошной полог вековых елей и сосен, оставляя на земле бледные, дрожащие пятна. Воздух стал тяжёлым, влажным и пахнул не просто сырой землёй и хвоей, а чем-то ещё — сладковатым, приторным запахом гниения, едва уловимым, но стойким. Тишина вокруг была не мирной, а давящей, гнетущей. Не слышно было ни птичьего щебета, ни стрекотания насекомых, ни даже шороха мелкого зверья в подлеске. Только их собственные шаги да редкий скрип ветки под ногой нарушали это мёртвое безмолвие.

Сильвира шла всё медленнее, её уши постоянно двигались, улавливая беззвучные, для запыхавшегося Габриэля, вибрации.

— Тишина… она неправильная, — прошептала она. — Здесь должно быть шумно. Жизнь должна быть.

Габриэль кивнул, его рука сама потянулась к рукояти меча. Инстинкт подсказывал то же самое: эта тишина была признаком хищника. Или чего-то худшего.

Наконец, в просвете между тёмными, поросшими мхом стволами показалось строение. Хижина, сложенная из толстых, почерневших от времени плах, будто выросла из земли, сросшись с огромным, трухлявым пнем. Крыша из дранки почти полностью скрылась под зелёным ковром мха. Единственное окно было затянуто грязной, промасленной кожей, сквозь которую не проникало ни лучика света. Ни дыма из трубы, ни каких-либо признаков жизни. Только тот же сладковато-гнилостный запах был здесь чуть сильнее.

Из-за двери донёсся звук. Короткий, влажный, похожий на то, как пьёт большое животное. И сразу же за ним — сдавленный, хриплый выдох, полный боли и ужаса. Звуки оборвались так же внезапно, как и начались, будто их источник услышал их приближение. Габриэль мгновенно замер. Его взгляд встретился с взглядом Сильвиры. Девочка вся напряглась, её нос слегка повёл, улавливая запах, и на её лице отразилось чистое, животное отвращение, смешанное со страхом.

Охотник жестом велел ей остаться, прижав палец к губам. Он бесшумно вынул меч. Сердце колотилось где-то в горле, но разум был холоден и ясен. Он подошёл к двери, не решаясь постучать. Вместо этого он упёрся плечом в грубые доски и, задержав дыхание, мягко надавил. Дверь, к его удивлению, поддалась без скрипа — она была не заперта.

Внутри царила тьма, нарушаемая лишь узкой полоской света из приоткрытой двери. Воздух был спёртым, густым. Запах трав, плесени и старости перебивался другим, резким и металлическим — запахом свежей крови.

Луч света упал на центр комнаты и выхватил из мрака фигуру. Она стояла, склонившись над другим телом, распластанным на земле возле большого стола, заваленного связками сушёных растений, кореньями и склянками. Мощные лапы, покрытые грубой шерстью цвета влажной земли, впились когтями в плечи жертвы. Голова пившего была повёрнута вполоборота, и Габриэль успел заметить вытянутую волчью морду с оскаленными клыками, влажным чёрным носом и жёлтыми, горящими внутренним огнём глазами. Из-под сдвинутого капюшона на мощную шею свисали клочья той же шерсти, сливаясь с гривой. Всё существо дышало звериной силой, скрытой под искажённой получеловеческой формой.

Существо — огромный волк — резко обернулось на свет. Его глаза в полумраке вспыхнули двумя точками света. В них был только всепоглощающий, первобытный голод. На его клыках, тонких и бледных, стекали капли крови.

Время замедлилось. Габриэль увидел, как взгляд твари скользнул с него на меч, на дверь за его спиной. Не было крика, не было рычания. Было лишь мгновенное, звериное решение. Существо метнулось в сторону, к единственному окну. Его движения были неестественно быстрыми, плавными и бесшумными. На миг оно замерло у окна, обернувшись, чтобы бросить последний взгляд на Габриэля. И в этом взгляде было не просто безумие или голод. Было узнавание. И что-то ещё — холодное, расчётливое обещание. Обещание того, что их пути неизбежно пересекутся снова. Затем тело монстра выпрыгнуло в проём окна и растворилось в зелёном, жутком безмолвии леса, не оставив и следа.

Свет хлынул внутрь, освещая хаос. На полу у стола лежал старик. Он был худым, почти скелетом, одетым в простую, поношенную и рваную одежду. На всём теле были порезы, синяки и укусы. Половина его шеи исчезла в пасти зверя, а из оставшейся сочилась кровь, тёмной лужей растекаясь по земляному полу. Глаза старика, Морока, были широко открыты и затянуты смертной пеленой, уставлены в пустоту потолка.

Рядом, на краю стола, среди разбросанных в панике трав и опрокинутых склянок, лежал лист грубой, толстой бумаги. На ней углём была начертана схема — извилистая линия, обозначающая тропу, несколько условных значков деревьев и, в самом конце, овал с волнистой линией внутри — озеро. Оно было помечено странным знаком, похожим на закрытый, вертикальный глаз. И прямо у этой отметки был нарисован крохотный, схематичный цветок.

Надежда на проводника, на подсказки, на лёгкий путь умерла вместе со стариком. Теперь у Габриэля была только эта карта, всепоглощающее чувство, что за каждым деревом теперь следят алые глаза, и девочка-полуволчица на пороге. Сильвира стояла, вцепившись в косяк двери, её нос был сморщен, а взгляд был прикован к телу на полу. Путь к Лунному Слёзнику только что стал не просто трудным. Он стал тропой, на которую ступил ещё один, куда более страшный и голодный охотник. И этот охотник теперь знал, что Габриэль идёт.

— Он… ушёл? — голос Сильвиры прозвучал из дверного проёма.

Габриэль обернулся. Девочка не вошла внутрь. Она стояла на пороге, её волчьи уши прижаты к голове, а нос всё ещё морщился от запаха.

— Ушёл, — подтвердил Габриэль. — Но недалеко.

— Кто это был?

— Волколак, — сказал охотник и, видя непонимание спутницы, продолжил. — Это человек, который из-за проклятия, колдовства или укуса другого волколака может превращаться в волка. Может передвигаться на двух или четырёх конечностях. Он быстрее, сильнее и умнее обычного волка. Когда человек превращается в волка, его чувства и инстинкты усиливаются, а разум отходит на второй план. Дело плохо…