Первый гумункул "Бессмертный изгой Том I"
Всем своим существом я чувствовал, что она не земная, но со временем, во след высочайшим восторгам чувств, приходила обыденность, и казалось, что огонь, от которого возгорались все чувства угасал, словно превращаясь в малую искру! Но лишь появлялась опасность потери, как вспыхивало пламя, с новой силой принося не только мучения, но и боль!
«И нашёл я, что горше смерти – женщина,
потому что она – сеть, и сердце её
силки, руки её – оковы». ⁕
И я уловлен теперь ею!
…- Какая же всё-таки боль!
Кубаро⁕⁕ посмотрел в окно, где красавица, изгибаясь станом подобно змее искусительнице наполняла нежные ладони прохладной водой, бежавшей с самой высокой вершины Арарата.
- Больно, ибо болит то, что вовсе не может, не должно болеть, но болит, обжигая лицо жаром, заставляя трястись рукам, забирая сон, даже мысли, и всё время бьёт и бьёт словно молот кузнеца в грудь!
⁕Екклезиаст гл.7 ст 26
⁕⁕Кубаро – земное имя Верховного жреца
Кубаро закрыл глаза, прошептав:
- И красит чёрные волосы, в белые пряди совсем не так как хочет разум!
- А ведь этот жар сердца и есть Любовь!?
- Любовь, любовь, любовь, земная мука, не знающая избавления!
- Наслаждение чем? – Мукой? – Но как же нелепо жить здесь на земле ни разу не испытав этой неги, она как прохлада путнику, под струями дождя, след радости, смеха лучей, иссушающих сушу для грешных, опалённых зноем пустыни… дождём как Милость небес! – Но!
- Смертные не в силах заглянуть даже за струи дождя! – Ибо их тела впитают «остриё» струи сыплющихся с небес, не более!
- Они понимают радость дождя, влаги, но отворотить полог не могут! – Облака ранящие слёзы, разве не вы плыли некогда над землёй, разве не видели то, что творится под покровом крыш, замков и лачуг, разве облака не впитали в себя прелесть полей бескрайнего цветения трав! – Разве не видели распятых рабов на обочине дорог? – Разве слепы они облака, посланники самого неба, разве не пронзали их до боли, острые огненные стрелы Солнечных лучей, разве не бил их ветер о каменные вершины скал, разве не трепали их грозы над гладью Океанских вод, разве не молили их караваны жаждущие хотя бы капли воды, умирая истощённые телом от зноя и засухи пустыни.
- Облака! – О, облака, дающие влагу там, где душно от испарения болот, и льющие голубые слёзы там, где холодные ветры и без того студят тело. Молча проплывая там, где каждая песчинка воскликнет от зноя и сухости песка.
- Так повороти же свой взгляд смертный! – Загляни за пелену дождя, обойди кругом струи, вкуси сердцем и разумом тайну занавеси дождя, узнай почему тебе на темя каплет дождь, тебе, не желавшему того!
- И не дающего ни капли тысячам, молящихся об этом!
- А я! – Не я ли взлетел в небо рассекая пространство, не я ли заглядывал за занавесу воздуха, видя иной мир! – Там как в дрянном уличном балагане, отгородились стенами лазурного воздуха от вас земные, ибо ваши глаза не видят затылка, смотрящего вам в лицо, глаза не в силах разглядеть тока крови, питающего сердце, они слепы не видя парение души! – Они не видят даже боли в сердце матери утерявшего сына, если молчат её уста и тихо опущен взор её! – Вам ли видеть мир за занавесью звёзд? – Раз вы не видите мира за тонкой вуалью голубого воздуха во дне! – Но там живущие рядом порой за спинами вас, не более зрячи чем земные кроты! – Они глухи к боли, но питают чрево, они слепы к плачу, но жаждут свободы, они не знают пира, но жаждут ваших сердец, они сильнее вас, но тревожат вас только в ночи, словно трус боящихся во дне ударить сильного! – Они воспаряют в небо, но не ступают землёй. Удел их, горе для глаз земного, а смерть их счастье в глазах живых. – Но Вам Свет Сириуса, послал бы большей награды, если бы глаза ваши отворотились бы от золота, как занавес шатра отделяет спящих в нем от мрака и ужаса ночи!
- Я кружившийся вокруг солнечных лучей, я поднимающийся по иглам света до самого диска Солнца, вонзаясь в раскалённое ядро его, сметая саму истину «что есть ли на Солнце пятна», я делал их поволокой своего «чёрного плаща желания»! – Ибо хотел крикнуть вам оттуда, - смотрите и на Солнце есть пятна!
- Я зажигал на луне искры играя с вашим разумом, и вы смотрели на мои глаза с земли шепча друг другу от страха – вот дракон ударил хвостом по тверди небесного светила, и искры видны на бедном диске луны!
- И я смеялся над знанием «сильных» и утешая слабых, что знает ли земной наградив себя лаврами «умного», что есть истина?
- Я мчался в пространство растворяясь среди звёзд, на тысячи и тысячи искр и каждая сверкая отдельно знала, что она есть часть целого, и там внизу земля, в которой будет мне приют, пока ОНИ не откроют мне занавес, и не опустится на землю зовущий свет Сириуса и я взлечу по нему туда, где ожидает меня ЖИЗНЬ!
- О, если теперешнее моё существование жизнь, то какова же жизнь в конце тоннеля ведущего светом на Сириус! – И я, собрав воедино все искры, возвращался в бездну вдыхать как гарь – копоть цветов, вкушать как яд – прохладу рек, и адом мук – думать, как вы!
- Но они предложили мне большее испытание, ибо я перестал быть искрой, я перестал быть светом, меня сковала цепью муки – плоть!
- И казалось, не успев взлететь, я покинул звёзды, я оставил небо, ибо как кузнечику не дано допрыгнуть до вершины гранитного холма, и я не могу более вкусить холодного света луны, играя на нём искрами глаз своих.
- Что я могу? – Я могу лишь отодвинуть занавесу облаков, я могу пройтись по краю голубой кромки земного купола, я могу раскинуть руки в небо, но ноги мои не в силах покинуть проклятый купол голубых небес, цепью тела приковав меня к бесцветной кромке облаков, словно скорлупа хранящая яйца синью своей сковавшая на земле всё живое. – И там под белыми облаками нижнего края небес, живёте вы, думающие как выжить, вырывая хлеб друг у друга, думающие как помнить о грехах соседей, знающие как умертвить и тысячу тел, не способные воскресить и одного!
- И ОНИ заставили меня думать, как вы, надеяться, как вы, верить, как вы и любить как вы!
- Ваши мысли дали мне руки, ваши слёзы сделали мне сердце, ваша злоба сжала мои кулаки! – Но ваша ложь, не в силах дать мне забвения Сириуса, ибо я помню как я летал, я проникал в пучины вод земных озаряя искрой бездну и царство вечного мрака с косяками слепых тварей дивившихся мной, и я давал им света на их безобразные морды, но они светили друг другу пожирая плоть слабых меньших их! – Я озарял пучину светом, чтобы ползающие по дну твари, не пятились бы ниже, но искали путь к лагуне жемчужных вод! – Но, о нет, они при свете искры, с большей силой пожирали падаль, презрев жемчуг белоснежного песка голубой лагуны!
- Тогда я взлетал в жерло вулканов силясь остановить потоки огненных рек, рвущихся из недр земных к вашим городам, но города ковали столько железа, горя, горя тысячами горнов в жажде войн, что лава недр шептала мне: «- Пусти! Я иду к своим!»
- Я сокрушал горы и те плавясь под взглядом глаз моих, спускали с вершин ледяные потоки струй, и те питали ваши поля и долины, а вы заливали их кровью убийств войны, за каменные замки, в подземелье которых только плесень и зловонье гниения, такое точно, как в ваших гробах!
- И вы разили меня в самое сердце стрелой с ядом, вы рожали сказочных дев, достойных величия неба, и колыхание их тел прекраснее чем мерцание звёзд в ночи.
- Всякий раз, едва сдерживая боль я бросал земное отвергая богатства, славу, и всякий раз молил СОВЕТ, забрать меня, ибо с вами я умираю от горя, ибо с вами во мне всё больше и больше плоти, и я уже знаю, что есть слёзы!
- СОВЕТ пощадил меня, не в вечности Сириуса, но в вечности земли.
- Я есть агнец их страдания, ибо они оставили здесь «себя», от тех кто «были», тем кто «живёт», меня как жертву за них, и его⁕, как зло среди вас.
- Вы примите «его» на рабство своё, укротив меня ядом земной любви, и Вы давшие мне тело, а значит и боль!
- Боль, разрывая грудь, ударяет в виски, и я не в силах укротить плоть, как бич рвёт спину раба, так и боль любви выжигает белым смоль волос.
- Сегодня я войду к ней в шатёр! – Как вор не в силах отказаться от золота, даже под страхом смерти, возьмёт его! – Войду и я!
- И расплата моя будет новая плоть на плоть и без того дающую муку. Но пламя груди жаждет дождя уст её, когда она скажет «ДА»!
- И если я вор, то внушу ей «ДА», если даже это последнее от них, и я потеряю этот дар, я последний раз коснусь её разума, а потом… Я стану среди вас, не в силах быть погребённый, но и не в силах летать, не в силах быть «посвящённым», но в силах знать, не в силах кружиться в Свете, но в силах лишь видеть свет, не в силах знать когда, лишь в силах быть званным ИМИ, пусть и на СОВЕТ… ТАКАЯ ТЕПЕРЬ ПЛОТЬ…
…Прикосновение её рук вбивали в былую лёгкость моей руки – плоть, как гвозди вбивает палач в руки несчастного, гвоздя его к древу. Так она, меня к миру живых. Её губы затыкали уста мои, и дыхание её сковывало мои внутренности плотью, как реку сковывает лёд.
Его⁕ - Соро
Мои уши слушая её голос не слышали более голос неба, стонов его и зова звёзд. Глаза мои впивались в её плоть и видели теперь мир её глазами, а сердце ударяя в такт её сердцу так же гоняло кровь, но не жизнь от сердца к разуму, искрой света! Лёгкостью облаков! Бурей океана! О нет, сердце моё теперь было просто бьющее, отталкивающее и вбирающее в себя кровь! Кровь! Но не небо, не глубины вселенского разума, не свет жизни далёких пространств, а кровь, без которой не живёт земная плоть! Душа ли в ней, жизнь ли в ней, и это ли Свет, если жизнь в конце концов станет тлен, а душа вознесётся в небо! Одно – земное, другое – небесное, а вместе – это муки Любви, и для этого я заточён в плоть. Ибо из меня не вышло «Были», я встану в ряды тех, кто «Жили», с той лишь разницей, что тлен мой не примет земля! Тайно, явно или с почестями, или с проклятиями, меня не укроет земля, меня не примет земное, но может небо, вознеся к звёздам ища утешение сердца их сияния, которое теперь горячо любя земное, я назову – холодными! Нет, не отвергая их, ибо среди них Сириус, но отвергая самого себя за любовь к плоти земли!
- Нежность! Вы знаете, что есть нежность? Ах да, земные, Вы думаете, что нежность – это когда один лепесток розы касается другого лепестка, цветущего выше, под нежным майским дуновением первого ветра с блистающимбелоснежием вершины Альп. Этот ветер проносится по долинам из голубых фиалок и набрав аромата трав устремляется к ручью, черпать с чуть дрожащей глади небесной лазури отражённых облаков, а затем устремляется к розам охлаждаясь под сенью алого сверкания заката. И это вы назовёте нежностью – земные!!!
Когда лунный свет растворится в просторах небесных, когда его сияние чуть коснётся края тьмы вселенской бездны, вдруг на встречу ему помчится светоч далёкой звезды, чтобы задержать малейшую искру света холодного лунного сияния, там они жмутся друг к другу, и светом звезды удерживает лунную искру на краю бездны зияющей вечности! Светоч сгорает сам, но побеждает бездну, и искра лунного света спадает на серебристый диск луны, словно капля росы встретившись с порывом ветра со слезой красавицы, капнувшей от весеннего ветерка на край лепестка, усыпанного бриллиантами капель первой росы мая! И я испытал эту нежность, когда искрой прежней моей души промчался в сиянии лунного света к бездне, и встретился словно грудью со светочем дальних звёзд, мерцающих в глубинах вселенной. О как приятен он, загадочный шёлк покрывала звёздного неба, ложащийся тенью на диск луны, который и есть ложе для живущих и любящих среди бескрайних высот, которым не нужен блеклый дым облаков в вечном сиянии звёзд вселенной!
И блеснёт ли золото во тьме, если бы не сияние Солнца. И услышат ли влюблённые в землю, соловьиную трель лунной ночи, если бы небо отвергло Солнце?
Нежность земная, лишь луч Божественного Солнца бездонных небес Вселенной! Но теперь и Вы знаете, что есть АД, ибо АД ваше тело, которое ходит по тверди, в которое и погрузят сердце, трепещущее от нежности небес! Ибо это ваше – земное!..
… Он шёл по острию странного, непонятного не познанного луча света, бьющего ниоткуда, точнее за его спиной. Но Верховный жрец не смел обернуться назад, ибо его спина чувствовала взгляд!
Взгляд рассматривал его дрожавшую от напряжения спину, под чёрным развевающимся, словно на ветру, балахона.
Но жрец шёл, отмеряя шаги невыносимой болью ожогов ступней ног так, что это порой ему напоминало раскалённый прут железа.
Он шёл на самый край луча, на самое его остриё, и в душе жреца билось два чувства! Он ненавидел себя за то, что теперь он земной, и боялся тех, кто соделал его таким.
Остриё луча упиралось в две бездны разделённые мраком вечности, ибо как ночное небо отражается в чёрной глади реки, вместе со всеми звёздами и луной, а луч, та тоска вогнанная в берег, и если шагнуть по ней, можно подняв голову видеть звёздное небо, но если опустить взгляд – тоже небо, те же звёзды, только в чёрных водах речной глади, и если прыгнуть в воду ощутив её холод, то можно погрузиться во свет звёзд, принявшего земную плоть!
Но в мире абсолюта, где доска это луч, а упасть в низ невозможно, ибо нет у космической бездны ни дна, ни выси, но выбор делать придётся всё равно, ибо рухнув в «реку» и земная река примет земное, либо раскинув руки воспарить к звёздам, где вселенная примет ли земное по вере твоей, или всё таки нет? Холод Света звёзд или жар без звёздных Светил глубин космоса, примет ли земное, земное имеющее жизнь в груди своей? Или раствориться в чёрных глубинах вселенной и есть жизнь? Истинная жизнь, не то, что в прохладе земных рек, где есть и мель, и засуха пустынь так же властной над рекой, а значит всем что в ней! А значит и над ним.
- Боги! 0 Кто исчерпает космос? И если я растворюсь в нём, значит и меня! И не единой ли частицей искрой света, увидев Сириус, не примет ли он такую малость для себя, и так много для меня, меня, жаждущего хотя бы малой искрой своей – Вечности!..
«Да не воззрит око Божие
дабы не коснулась тайн рука
человеков!»
ГЛАВА – 4
- ДАРИЙ –
Дымные клубы пожарищ сгоревшего поселения поднимались сквозь встающую румяную зарю горизонта, образовав в мглистом утреннем небе чёрные, зловещие облака, которые словно грозили всему живому, что день не настанет!
Строгий, словно из железа строй «бессмертных» войска персов, устремился какой-то неведомой фигурой страшного зверя, на ровные ряды стоявших греков.
Великий Дарий опустил указующий перст вытянутой руки и закрыв большие, обведённые чёрной сурьмой глаза, зашептал тихим голосом проклятья назойливым грекам: - «Аса балахимтум балла каррегим!» С трепетом повторял он неведомые даже личным прорицателям заклинание, которое он выпытал у загадочного персидского мага…
«Бессмертные» словно ядовитыми жалами впивались в боевые линии греков сея кругом смерть, постоянно меняя фигуру строя.
Сейчас строй напоминал ствол берёзы, из которого, словно молнии вылетали блиставшие сталью «ветви», оставляя после себя «листопад» корчившихся в агонии тел, а багрово-алое солнце, пробив своими огненными лучами дымные облака, осветило сверкающими искрами копий, мечей и шлемов место сражения.
…Гарал напрягал последние силы забыв о времени, о луке, о боевом строе, о плече друга, ибо здесь и там, даже ударяясь о плечи летели, словно грязно-алые «кочаны» головы греков и персов, разбрасывая вокруг красные жемчужины брызг липкой крови. Гарал долго уже ничего не слышал, кроме гула боя, который метался у него в голове стараясь разорвать в клочья череп. А где-то впереди, именно там впереди, шёл новый страх, заставляющий замирать сердца, это леденящий душу «таран», «таран» из всегда десятитысячного войска «бессмертный» великого Дария.
Солнечные лучи, словно обрубленные щупальца огромного спрута, замерли над «тараном», который опять напоминал оскал страшного зверя, и который как бы «кусая» линию строя греков, пробивал брешь сметая всё на своём пути.
Этот ещё невидимый ужас, заглушавший даже рёв его собратьев греков, истово кричавших и вскидывающих обрубки рук к небу, словно они жаловались самим богам!
Гарал на мгновенье замер осторожно, поднимая обломок окровавленного меча – С боку! Сам себе воскликнул он, подставив под удар щит и согнув руку в локте, и тотчас боль осушила руку, кольнув страхом в самое сердце.
- Боль! прошептало сознание дрожью отозвавшись в коленях, но чуть присев правая рука инстинктивно вонзила обломок меча в пах нападавшего. И Гарал шагнув назад, уступил место рухнувшему с хрипом воину, и повинуясь инстинкту, нащупал дрожащими пальцами лук.
- Нет ничего! – и моя жизнь лишь мгновенье пред вечными богами Олимпа! Шептали его губы, стараясь унять предательскую дрожь, которая от усталости пробегала по всему телу.
Гарал поставил ногу на бездыханное тело сражённого им перса, ощутив ногой последнее биение пульсирующих вен и страх движущегося «тарана» с рёвом и лязгом приблизился к нему!
«Дикий зверь» идущий из глубин империи персов, закованный в белые маски и причудливые латы, «пожирающий» тела воинов рвался в самое сердце Греции, гонимый бичом безжалостного Дария.
- «Зверь»! шептали губы Гарала, играя желваками скул и медленно натягивая тетиву лука, но вдруг дикий страх с новой силой сжал сердце грека, словно стальным обручем обречённости.
- А, А, А! Взревел Гарал, пытаясь высмотреть «морду» этого зверя. – Покажись! ревел он, дрожащими руками удерживая натянутый в струну лук. И вдруг, из огромной толпы сражающихся между собой тел и глоток, брызгающиеся потоками брани и крови, как бы восседая над павшими и ещё живыми, презрев на их отчаянную борьбу за жизнь, показалась фигура воина закованного в железные белые латы, сплошь укрывавшие даже толику тела.
Незнакомец издал странный гортанный клич, выхватив из-за спины кривую, серпообразную саблю и когда его рука снова взмахнула над головами сражающихся, Гарал выпустил стрелу.
Тонкое древко стрелы, чуть изогнувшись и взвизгнув в воздухе тетивой, исчезла в смертельном полёте.
- Да! Радостно воскликнул Гарал, увидев, как стрела впилась в правую глазницу странной железной маски, тотчас выпустив кровавую струю окрасившей в пурпур белое оперение стрелы, и странный воин рухнул навзничь, но сразу же вскочил и размахивая уже огромным мечом ринулся опять в бой.
- О, боги! с ужасом захрипел Гарал, получая удары слева и справа, уже не пытаясь защищаться, но боясь потерять из вида бессмертного перса, который перепрыгивая через тела павших, сокрушая греческих воинов, рубя им руки и коля остриём меча их тела, приближался к Гаралу.
— Это сама месть! получив последний сокрушительный удар, воскликнул грек, чуть согнувшись и смотря на «бессмертного» затуманенным взглядом, но вглядевшись в застывшую белую маску, захрипел. – Ты без стрелы! – Я же попал! – Попал! шептали синеющие губы воина…
Персы продолжали сокрушать ряды греков, выдерживая строгий боевой порядок, и всё это благодаря «бессмертным», которые были подобны серебристым шипам, одинаково разложенным на квадраты и ромбы невидимой рукой мастера, и блиставшие искрами заходящего солнца.
И вдруг, один из воинов Дария выбежал вперёд и замахав своим мечом обезумел в своей ярости, рубя всё подряд, словно обезумевший в лодке рыбак забивший веслом по багряной глади моря, и поднявшись от его ударов волны начали бить и бить его же ноги кроваво-белой пеной, пеной от резких возгласов боли умирающих воинов Греции…
… ЗА ПЯТЬ ЛЕТ ДО ЭТОГО!
ГЛАВА – 5
- ЖРЕЦ ЕГИПТА –
Пылающий диск солнца выплывал из голубых волн моря золотя лучами бронзовые тела гребцов на галерах…
- Добрые духи всегда приближаются к земле вместе с солнечными лучами, тогда как злые всегда находятся на ней, прячась от солнца во мраке подземелий, и в полной темноте посещают мир людей! Неведомое изображение моря и гребцов рассыпалось словно мозаика, но голос, этот до боли знакомый голос до сих пор звучал в голове царя – царей.
Великий Дарий молча восседал на своём троне и его осенённое взором лицо, бесстрастно глядело сквозь утомлённые ресницы на таинственных жрецов Египта, которые совершали некие манипуляции с каменным выражением лица достойно Сфинкса!
Рубиновые чётки Дария с тихим щёлканьем начали ниспадать с его пальцев.
- Мой трон принесли сюда, чтобы я ждал? И голос царя отразился от сводных потолков и показалось, что время остановилось.
- Страх останавливает время! зашипели странные возгласы в подвале.
- Улимино алле Терро! Вдруг воскликнул жрец и нечто живое затрепетало под покрывалом на столе перед жрецами.
- Как душно! подумалось Дарию, и он перевёл взгляд на жар с копотью, источавшие факелами, висевшие вдоль стен потайной комнаты дворца. Это рубиновый отблеск от факелов жил как бы своей независимой ни от кого жизнью, отбрасывая странные силуэты жрецов на стену, и эти мелькающие во мраке черные тени напоминали лисьи или шакальи головы. Дарий склонился всем телом, улыбаясь и разглядывая причудливую игру огня и мрака.
- Умаро, Умаро, Нотро! ещё громче воскликнул жрец. И существо под тряпицей зашевелилось, словно силясь выскочить из объятий покрывала.
Дарий вдруг перевёл взгляд с теней на жрецов, и, посмотрев из подлобья так, что задрожал стоявший за его спиной виночерпий, знавший крутой норов царя.
- Сотни жаб трепещут перед одним ужом? – Но даже тысячи ужей неспособны причинить вреда врагам моим! Стража Дария чуть качнулась вперёд, внимая загадочным словам повелителя.
- Они о великий, растут гораздо, гораздо быстрее псов! торопливо воскликнул жрец.
- А ты видел псов, идущих впереди войска и готовых растерзать врага? Царь усмехнулся.
- О, великий Дарий! начал было жрец, вскинув руки к «небу» подвала.
- Если ты чародей ещё попросишь крови, я тотчас прикажу напоить эту отвратительную тварь твоей!
- Но великий царь! воскликнул жрец. И Дарий сделал недовольный жест кончиками пальцев, требуя снять покрывало.
Жрец боковым зрением увидел, как стража царя качнулась вперёд, готовая рвануться по первому жесту Дария, и «колдун» резко сорвал покрывало.
Там, на деревянном столе в лужах человеческой крови, не то танцевал. опираясь на тонюсенькие пальцы, не то карабкалось сквозь сосуд, крохотное, размером с жабу тельце некоего существа, как бы ищущего защиты у жреца!
- И это ты хочешь назвать будущим войском царя-царей? – И это те, кто будет у власти, и я смогу им доверять? Дарий вскочил с трона, но спустя мгновение, что-то обдумав, грузно плюхнулся обратно, в золочённый трон.
- Как всё это мерзко, глупо! прошептал он.
- Слушай жрец! – Сколько раз солнце сменит луну, а луна сменит серп на небосклоне богов, прежде чем эта тварь будет достойна хотя бы пса?
- Кровь, ей нужна кровь! прошептал жрец.
- Хорошо! воскликнул царь с металлическими нотками в голосе. – Дайте ей крови! И медленно встав, и дойдя до двери тихо добавил страже, шедшей рядом и ловившей каждый звук – Серп и две полные луны! – Ни дня более, и напоите эту жабу! И уже выходя из потайной комнаты дворца, Дарий резко повернувшись и указывая перстом на виночерпия закричал – Ты!
И тотчас схватившая его стража потащила к столу, а жрецы, схватив каменные ножи набросились на трепещущее тело жертвы. Но царь уже не слышал предсмертных криков виночерпия, ибо слух его уже ублажал звук диковинной Кифары греческого раба в прохладном саду дворца.
Эйя, жрец нижнего Египта нервно взял каменный жертвенный нож и сделал фигурный глубокий разрез на груди виночерпия, который взвизгнул от нестерпимо-обжигающей боли.
Эйя поморщился и бросил нож на пол, но зазвенев необычным звуком лезвие каменного ножа осталось цело.
- Ты злишься Эйя? Тихий и несколько язвительный голос Соро, прозвучал над жертвой.
Соро был более значимым жрецом верхнего Египта и подчинялся напрямую Совету и Верховному жрецу Совета, но Эйя был не посвящённым…
- Сколько же можно сдирать кожу с этих жаб? едва сдерживая гнев воскликнул Эйя посмотрев по сторонам боясь быть услышанным.
- Столько, сколько долго будут наполняться глупостью твои забальзамированные мозги! И Соро резко резанул своим ножом по горлу виночерпия. Кровь брызнула на руки и лицо, а дрожащая пульсом жила извергала фонтаном брызг потоки крови, заливавшие стол.
Ками, помощник жреца Соро, посмотрев на своего учителя с ухмылкой достойной «Сета» схватил барахтающуюся в крови жабу, с которой сняли кожу, и тотчас задушил её.
- Хорошо! устало прошептал Соро и добавил: - Оставь всё как есть и поспешим в убежище Тара!
- Но нам нужно! торопливо воскликнул Эйя.
- Нам не нужно! злобно зашипел Соро и дав тайный знак слуге Дария, который оставался с ними. И раб, кивнув головой, с проворством достойным обезьяны, принялся убирать тайную комнату.