Первый гумункул "Бессмертный изгой Том I"
- Ну если нельзя сдержать двадцать голодных гепардов от одной овцы, не проще ли убрать одну овцу! как-то совсем по-детски произнёс жрец.
- Кира?! взревел Кудо.
- Назови овцу так! спокойно ответил Соро.
- Нет, лучше пусть закроются тенью мои очи! И Кудо опустил голову на грудь.
- проклятый комар, ну кто бы мог подумать! размышлял жрец. – Я всегда думал, что они…только за золото…и войны, и мир, и только за золото! – Лучше пусть закроются тенью мои очи! Эхом пронеслось в голове Соро. – Тебе предстоит многое увидеть и меня в том числе! пронеслось в его голове, а в слух произнёс:
- Положись на моих жаб!
Фархан молча глядел на расширяющее пламя угли. В его повадках, в его движениях было что-то отрешённое, словно бы, гончар разжигал горн для обжига горшков.
- Пошли вон! тихо вымолвил он, даже не поворачивая головы к страже, стоявшей возле дверей его кузни.
- О, о, о! прошептал он, внимательно разглядывая выкованные им же самим «инструменты».
- Сколько же боли впитали вы в себя! шептал Фархан.
Ему порой казалось, что сама боль живёт в стенах его «кузни». Да, именно боль, ибо всякий раз спускаясь в подземелье дворца, и открывая железную дверь, он явственно слышал, ощущал, как сама темнота, дышала ему в лицо запахом крови с бесконечным страданием. Он подносил огонь к медленно разгоравшимся факелам, висевших вдоль стен, и те дёрганными языками пламени растворяли мрак в подземном царстве боли!
- Двадцать щенков превратить в двадцать верблюдов! разжигая угли, шептал он, сродни уличному факиру.
— Это велено передать тебе лично! И страх сунул ему в руку склянку.
- Слёзы мака! опешил Фархан.
- Они должны быть живы! произнёс Нудас.
Фархан окинул взором место, где только что стояла вышедшая стража.
- Угу! сам себе под нос прошипел он.
Вдруг, холодок неуверенности пробежался волной по спине палача, словно он сам должен стать горбуном, «кузнец» поёжился. И вдруг он понял, что смутило его на самом деле, - Нет кольца! воскликнул он – Где? Заревели его уста. Кольцо, вбитое им в стену. В тот день, когда он вырвал язык подвешивая к кольцу крюк с телом принца, осмелившегося лгать самому Киру, царю царей! – Где? снова взревел он, ощупывая дрожавшими пальцами холодные голые камни.
- Почему? снова взревел он, размазывая в пальцах свежую слезу мака.
- Кровь принца вопиет к тебе Фархан!
Палач обернулся. Соро смотрел на него властным взглядом.
- Что с тобой? с издёвкой спросил жрец, - Ну, не надо, что ты? Соро сделал шаг к Фархану.
- Клянусь небом! взревел палач, схватив огромные раскалённые клещи.
- Небом? опешил Соро, - Тогда уж лучше дворцом Кира! рассмеялся он, - Ибо быстрее дворец его станет прибежищем блудливого пса по имени Ибрагим, нежели небо перейдёт в твои поганые руки! воскликнул Соро.
- Врёшь! закричал кузнец, ибо Ибрагим было имя его старшего сына.
- Я вру? искренне удивился жрец, - Что же, дворец царя царей теперь вотчина палача? – Или может быть луна, есть плешь на твоей безмозглой башке? добавил он, держа паузу, - Вру? – Да, пожалуй, я вру, и главное в моей лжи, есть то, что твой сын Ибрагим поносил Царя царей в пьяной пирушки Зоаля, в присутствии принца, а тот промолчал, или точнее сказал неправду Киру, да и как же он, хоть и принц, мог сказать правду, если его сначала задушили, а затем подвесили вырвав язык! – Или нет, постой, сначала он висел на собственном языке, а затем его задушили, ведь казнь языком ваша семейная тайна дознания, которую лицезрел ты в Китае. – Так, что же я соврал? Соро сузил глаза, что-то перебирая на пальцах.
Фархан от неожиданности выронил клещи.
- Ты мог обжечь мне ноги, палач! тихо прошептал Соро.
«Кузнец», никогда прежде не знавший таких унижений, от чего-то сам стал целовать ступни Соро.
- Отличный пёс! только и прошептал жрец.
- Теперь, в полночь ты войдёшь в покои Кира, и скажешь одно слово - Исполнено*! – Мой господин!
- Но это три слова! прошептал Фархан.
- Верно, ибо два других, это мне! захохотал Соро.
- Повинуюсь! Мой Господин! склонился перед жрецом палач…
…- От чего ты дрожишь? Соро пристально посмотрел на Кудо.
- Палач он…!
- Ух, как же пискляв голос комара! зашипел Соро... – Ты забыл презренный раб о том, что кушать надо всем! И жрец похлопал Кудо по огромному выпирающему из халата чреву.
*имеется ввиду – костолом соделал горбунов.
- Прошу Вас, мой господин! Кудо повлёк Соро к столу, где грудой, но стройным изяществом красовались угощения.
- Ты даже не представляешь себе, насколько ты глуп! шептал Соро, - Впрочем, почему бы и не поесть!
- После заветной полночи у нас будет десять дней! неуверенно сказал Визирь.
- Угу! отхлебнув вина улыбнулся Соро. – И главное, ты всё знаешь! – А? - Ну да, впрочем, чему же я удивляюсь – Звёзды! Соро ещё раз отхлебнул из кубка.
Вспышка мгновенного гнева пролетела по лицу Визиря, и тот с треском в пальцах сжал тонюсенькую рукоять клинка для фруктов.
- Достопочтенный, мудрейший из примудрейших, самый звёздный из всех галактических и туманный из самых туманных! – Прости мой поганый жабий язык!
Кудо пристально смотря на жреца протянул ему самый большой персик.
- Ох, как тяжело ты будешь подыхать собака! подумал Соро. И вдруг вопреки его воли, в голове зазвучал громкий язвительный голос Верховного жреца…
…Соро отмахнувшись от вновь звучавшего в голове голоса Верховного жреца СОВЕТА, как-то уж совсем отрешённо пожал плечами, зачем-то ещё раз осмотрев подземелье палача Фархана…
ГЛАВА – 7
- В ПОЛНОЧЬ –
- Сираз Мах Ра Ом! громко повторял жрец, размешивая порошки из огромной амфоры.
- Тряпица, укрывавшая детородные органы первой женщины! Соро испуганно смотрел на незнакомую ему прежде субстанцию. Это был тончайший белый шёлк, о нет, это был сам «свет», но почему же вращая его в мерцании факелов, он то темнел, словно тёмная вуаль, то наполнялся невесть откуда взявшимися бледными каплями крови, крови, ибо Соро чувствовал её запах. Но ещё более странное было то, что тончайшая материя, подобно лезвию бритвы резала спёртый воздух и подземелье наполнялось нечеловеческими криками страданий ямункуле.
- СИРАЗ Мах Ра Ом! произнёс жрец, слегка отшатнувшись от материи, которую он держал в руке, как бы освобождая место ИМ!
- БайзакаТулеш…! – Я соделаю Их своей волею! – И пусть. Они видят во мне Отца своего!
- Собачий лай лишь попусту сотрясает воздух! Соро с усмешкой вспомнил слова Верховного жреца Совета.
- Я сам! – Я смогу! выдыхал, захлёбываясь слюной Соро – Сайламирсучун гас!
Они выползали…Они выкатывались словно кровавые шарики из бездны, а тоннелем бездны ведущей в мир людей и была горловина материи, теперь уже образовавшая огромный выход в мир.
О…, как Соро мечтал заглянуть в туннель, а каких усилий он не приложил, чтобы хоть краем глаза заглянуть в преисподнею зла.
- Ты сказал слово Киру! с безумными глазами вопрошал Соро.
- Да! – Мой господин! прошептал изумлённый происходящим действом Фархан.
- Так начинай же! – Ибо время не ждёт!
- Болон Колон Твес, - Насладись покоем кровожадный раб! и тихо добавил, - Этот покой ведёт тебя в вечность, уже написавшую твоих предков!
- Тени! – Они словно тени! Хрипел Фархан изумлённый и обескураженный.
И теперь дьявольская карусель предстала пред взором Соро.
По кругу на глазах теперь уже у всей стражи Кира, спускались в подземелье сыновья приближённых визирей, на мгновенье задерживаясь возле Фархана.
Разум Соро отказывался заглянуть в туннель тончайшей материи, из которого выкатывались ямункуле.
Вылупившиеся из оболочки вечности уродцы, никак не напоминали палачу людей, это были скорее жабы, мерзкие, скользкие, кровавые жабы стоявшие на задних лапках, дрожа всем своим полупрозрачным тельцем, испуганно поглядывающие по сторонам, красноватыми бусинками глаз, жалко сжимающие пальчики лап на омерзительной оболочке грязи, никак не напоминавшей человеческие кости хотя бы младенца.
Палач пристально посмотрел на уродцев, вылупив глаза.
Но Соро, не дав ему опомниться громко воскликнул, - Сираз Мах Ра Ом!
Дикий ураганный ветер вдруг поднялся ниоткуда в тесных каменных стенах пыточной камеры подземелья. Ураган с неистовой силой развивал волосы Соро, но тот раскинув руки ревел наперекор ветру: - Сираз Маз Ра Ом!
Ураган, удваивая мощь ударял кругами ветра в стены «кузни» кроша камень, вытрясая из стен всю боль и засохшую кровь каземата от следов прежних пыток, занося этим песком двадцать ямункуле стоящих трясущихся от страха посреди подземелья.
Палач закрыл лицо руками, а ветер рвал и рвал с потолка глиняную штукатурку, засыпая ею пол и тела ямункуле, ту самую штукатурку, которая впитала в себя испражнения мук, умиравших от пыток, говоривших правду или ложь в угоду палачей на известном древнем и расхожем языке фарси! Обвиняя царей или рассказывая о своих злодействах, и всё это веками как гвозди, усилием палачей вбивалось в купол глиняного потолка!
Фархан потерял сознание от рёва, ветра, рухнув на колени перед глиняной горой укрывшую уродцев, но жрец, ухватив его за волосы рванул голову вверх.
- Ты разрушивший столько царств своими клещами, с помощью мук оболгав царей, слуги, которых лгали Киру на своих повелителей, - Ты видевший руины городов, уже ли испугался жалкой горстки глины?
Соро выхватил из-за пазухи нож полоснул палача по кисти левой руки, и кровь палача от волнения сердца ударила фонтаном в кучу глины.
- Нет! – Пощади! взмолился Фархан.
- Тебе ли нужна пощада или ты испугался пиалы с кровью? – Ты! – Проливший реки человеческой крови! – Ты, рвущий клещами сердца, но как трепещешь за своё? – Червь! _Если ты брал чужие жизни, неужели ты думал, что не придут за твоей? Соро взял со стола Фархана огромный тесак.
- Скульптор ваяя тело богов Олимпа из огромного куска мрамора, не думает вовсе о последствии своего труда, он отсекает всё лишнее от камня, выпуская тело боа из заточения в мир живых, и ему совершенно не важно, где поставят сего бога, в античной галерее или на главном алтаре храма, будут ли ему класть у ног цветы, рисуя с него фрески, или головы невинных поданные на алтарь жертвы! – Так пусть твоя левая рука, столько лет смывавшая чужую кровь с правой, теперь ножом отсечёт всё лишнее пропитанное твоей кровью!
- БайзакаТулешАбадим! громко воскликнул Соро, указав палачу на кучу глины.
Фархан сверкнув испуганными глазами, бережно, нежно, словно своё дитя, ощупал кусок кроваво-бурой глины. Он провёл по ней пальцами, словно выискивая лишнее в куче живой плоти глины, а затем вогнал в неё с размаху нож!..
… Он терзал глину так, словно точно знал, что в «сердце» каждого комка заложена новая человеческая плоть, пусть не само сердце, пусть не душа, а вот это странное дрожащее подобие жабы! Но ему необходимо отсечь всё лишнее, соделать жабе руки из глины, ноги и новое тело из глины, а разум, это не его цель, пусть Соро вложит в голову то, что требует его сердце!
- Альматур! – Подойди ко мне! мальчик, сын одного из визирей, услышав голос палача, на дрожавших ногах, подошёл к нему. – Повернись! с усмешкой обезумевшего произнёс палач.
Но Альматур замер от страха на месте. Тогда палач с силой резанул ножом по куску глины, отсекая «лишнее». Некогда молчавшая глина, вдруг завизжала от боли так, что у палача зазвенело в ушах.
- Видишь, как ему больно? – Видишь? – Так вот смотри, или он будет визжать, когда я соделаю из него тебя, или ты, когда я соделаю тебе горб! грозно взревел ему палач, схватив за руку, сжав кисть мальчика до невыносимой боли.
- Нет, нет, пусть он! с не менее громким визгом прокричал мальчик, указывая пальцем на корчившийся от боли кусок, пропитанный кровью глины…
- Горы! воскликнул Соро.
Фархан отбросив тесак заработал как скульптор, лепя из этого месива нужное «изваяние» отрывая дрожащими пальцами ненужные куски кроваво-глиняной плоти, набрасывая на горб большее!
Плоть срасталась словно засыхала глина, пульсируя мелкими прожилками вен, и бледная плоть краснея наполнялась силою жизни, приводя всех в немой трепет ужаса.
Но палач с безумием в глазах лепил и отрывал куски глины «выпуская» во свет двойников, одного за другим, при этом рыча утробным звуком, пуская липкую пену с уголков рта.
Сыны сановников седели в мгновенье, а их глаза выцветали, превращаясь из тёмно-карих в блёкло песочный цвет, ибо глядевшие на них ямункуле, не только подменяли их сущность, но и выбирали, словно сквозь поры прозрачной кожи, их жизнь.
И вдруг всё стихло разом, и гнетущая тишина нависла тяжестью на всю пыточную, в которую со всех концов подземелья полезли сквозь всевозможные щели и трещины, полчища кровососущих многоножек и другой ядовитой мерзости, что обитала во мрак подземелий, словно невидимый дирижёр позвал всю нечисть вечной ночи на пир, предлагая куски тлетворной плоти, что оставалась после «работы» скульптора, и мрачный шорох тысяч и тысяч ножек, которые приближались с невероятным ускорением, наполнив живым страхом пыточную, ибо надвигается что-то невидимое и ужасное…!
- Сираз Мах Ра Ом! прошептал Соро, и повернувшись воскликнул в угоду присутствующим, - Ибо нет под небом вечного царства, где ради одного, калечат многих!..
…- Девятнадцать ларцов! Соро покосился на Кудо. – Они платили жизни своих сыновей! тихо прошептал Визирь.
- Они, да! Соро хотел было добавить, - А, ты? но сдержался, видя не желание Кудо расставаться с золотом, - жадность! зашипел жрец. – Жадность! – Глупость! – И Любовь!
- Что? прищурив глаза спросил Кудо, - Что кричал палач о языке?
- Палач, есть палач! невнятно ответил Соро, - Я прежде никогда не слышал, чтобы скорняк, в предсмертной агонии кричал об овчине! с напором продолжал Соро.
- Если рожающая дева кричит мама, уж не думаешь ли ты, что мать терзает её плоть? Соро с вызовом посмотрел на Кудо.
- Я прошу тебя расскажи мне? вновь настаивал Визирь.
- Я и не пытаюсь скрыть от тебя, о великий укротитель колёс, язык есть малый член человеческого тела! раздувая ноздри от гнева, произнёс Соро.
- Но я хочу знать! выпучил глаза Визирь.
- Ты хочешь, но н я хочу, тебе и прилагать усилия! Соро надвинулся телом на Визиря.
- Как смеешь ты! взревел Визирь.
- Срубив последнее дерево сада, дающее плоды, как свидетельство своего греха, не рискуешь ли ты остаться голодным? чуть овладев, вопрошал жрец.
- Садов на земле не счесть! прошипел подобно змее Визирь.
- Но лишь один сад, в котором ты хозяин, ибо, не связав сильного, твой ли это сад? сузил глаза Соро.
- Тому не нужны яблоки, кто имеет в довольство хлеб и мясо! с презрением воскликнул Кудо.
- Что-то я не припомню, чтобы жирный кусок баранины с хлебом глаголили о будущем! ответил Соро.
- Но и кислый лесной плод не есть источник знаний!
- Может быть стража твоя Визирь и зароет моё тело в тенистом горном ущелье, но какими мотыгами вы закопаете в землю истину! с достоинством вещал жрец.
- Дед мой, почтенный Абу Дана говорил: - Я вор! Так бейте меня плетьми, рвите крючьями на части, жгите калёным железом, но лишь в час, когда безутешная вдова прольёт последнюю слезу над моей могилой! качаясь всем телом, чуть прикрыв глаза шептал Кудо, уже готовый позвать ударом в серебряный кувшин стражу.
- Глупость! вытаращил глаза жрец, - Конечно глупость! – Ибо ты, сын презренного ишака по кличке Абу Дана! – Уже ли не понимаешь ты, что если я смог из тёмного мира вызвать живую плоть, то почему же ты думаешь, что твоя чёрная плоть войдя в тёмный мир не подвластна будет мне? – Ибо клянусь знанием небес, тысячу раз я вызову тебя из мрака теней, и тысячу раз тебя разорвут крючьями и изрубцуют плетьми, как и просил твой дед вор! взревел Соро.
Визирь отшатнулся от наседающего на него жреца.
- К чему так утомлять друг друга жгучей, подобно летнему солнцу беседой о вечности! – Не лучше ль позавтракать в тени благоухающих садов! Визирь посмотрел на жреца.
- Ты опечалил меня Визирь! – И всё-таки глупость! прошептал Соро…
ГЛАВА – 8
- ТАГИР И ДАНАЯ -
… И крылья ласточки мгновеньем
смахнут пыльцу с великих трав…
…Шелест весенней листвы предгорий Персии, поля, насыщенные благоуханием и обилием цвета трав, впитавших в себя ароматы волн Каспия, тревожили сердца.
А там, высоко в лазурном небе, где-то в белизне пушистых облаков тихо кружили ласточки.
- И ты думаешь, что Любовь быстротечна, как полёт полевой птицы? Сын Великого Визиря, чудом избежавший калечения, тихо обнял за талию прекраснейшую из дев Персии Данаю. Но та, едва качнувшись вперёд, жеманно прижала полевой букет к лицу, закрывая выступивший румянец на щеках.
- Даная! Прошептал Тагир, так же прикоснувшись к её букету, - Твоё сердце верит, что любовь быстротечна, как полёт этой птицы? Тагир сделал взмах рукой пытаясь привлечь внимание возлюбленной.
- То, что я с тобой одна в этом бескрайнем море цветов, разве не говорит тебе о том, что моё сердце наполнено ароматом Любви к тебе Тагир! Прошептала Даная.
Вдруг, от чего-то противясь своей воле, Тагир стал рассматривать странный полёт небесных птиц. Он силился оторвать взгляд от тревожно кружащих птиц, но не мог. Там высоко в небе вдруг мелькнула зловещая тень…
- И ты, о верный своему слову воин, ты не можешь измять цвет моей души сжав сердце моё, подобно первому бутону розы, едва появившемуся на свет! Даная обернулась, пытаясь посмотреть в глаза Тагира. Но тот, стоял в двух шагах от неё, пристально всматриваясь в небо.
Тень, чёрная тень, с быстротой молнии показалась из-за туч, подобная яркому блеску меча в жестокой тесной давке боя, словно вырвалась из вражеского строя.
- Тагир, если полевые цветы живут до заката солнца, то ведь ласточки, живут вечно? Совсем по-детски, с наивом шептала Даная.
- Вечно! Улыбнулся Тагир подойдя и прижав к своей груди голову Данаи, не давая девушке вырваться из его объятий. Ибо там, высоко в небе, мощным порывом могучего крыла, горный орел уже вонзил свои острые когти в тело маленькой ласточки, которая так и не смогла быстротой лёгкого крыла опередить смерть.
- Как не быстры ноги оленя, но остриё стрелы опередит спасение и за пятьдесят шагов! прошептал Тагир.
- Что? Даная с удивлением посмотрела на возлюбленного.
- Абу Дарьян! с улыбкой, едва скрывая волнение выговорил Тагир.
- А, по-моему, не к месту! Даная вырвалась из его объятий, и подобная горной лане побежала по полю.
Ей хотелось, чтобы он ревновал её даже к порыву ветра, обжигавшего её грудь. Она хотела, чтобы он топтал высокие травы, хлеставшие её стройные ноги, чтобы защитить её от них. Она хотела, чтобы он кружил и нёс её на руках в поля подобные волнам бушующего весеннего цвета. Но вдруг её внимание привлекло невесть откуда кружившее над полем пёрышко.
- Не трогай! громко закричал Тагир. Но Даная лишь раззадорилась испуганному крику и бежала, подняв левой рукой край платья.
- Нет! громко кричал Тагир, и помчался вслед.
Он уже корил себя, что сразу не побежал за ней, пытаясь насладиться игрой гибкого девичьего стана. Но сейчас, н мчался словно гепард за подраненной ланью.
- Нет! кричал он, и в невероятном прыжке, подобно дикому зверю бросился на спину Даная, ухватив её за плечи.
- Ну, нет же! шептал он, переворачивая поваленную «добычу» на спину.
- А вот и да! игриво улыбалась «лань» раскрывая тоненькие пальчики пухлой ладони около самых глаз Тагира.
Чуть окровавленное пёрышко несчастной ласточки трепетало пухом на ветру в её ладони.
- Боги! словно от боли взвыл Тагир, запрокинув голову назад, словно предчувствуя беду.
- Смерти сынок достаточно крохи, горошины, пёрышка и горе приходит горой! В голове звучал голос отца.
- Пёрышка! застонал Тагир. Даная встрепенулась, откинув перо прочь, потерев ладонь о ладонь.
…- Сын мой не бери с трупа поверженного врага твоего и алмаз величиной с яйцо, ибо знаешь ли ты, что таит в себе камень? Но знаешь ты точно то, что последнее видел камень, есть смерть! – И не камень ли частица смерти, ибо иных убили и за грош! Взявший в руки смерть, уже ли вымоет руки водой! голос отца, вновь ворвался в разум Тагира.
- Что с тобой? спросила Даная. Но в этот же самый момент Тагир услышал топот копыт, доносившийся с юга от стен дворца Царя царей…
…- Тяжело бегать за ящерицей, напитавшейся солнечным зноем, не проще ли окатить её холодной водой! Сорокак-то совсем неожиданно поёжился.
- О, повелитель, Верховный Визирь считает, что его сын вне опасности, а я лишь больной зуб во рту его! прошептал он.
- Слепец, о, если бы ты знал, как мучается ящерица от воды, разнежившись на солнце!
- Я догадываюсь Повелитель! торопливо ответил Соро.
Верховный жрец чуть скосил взгляд на Соро.
- Только собаки лают, заявляя о себе, но великий и мудрый змей, даже глядя в глаза кролика манит его себе в пасть! – Ты есть кто? – Мудрый змей или лающий пёс?
- Я? Соро опешил.
- Ну так докажи мне, не говоря и слова, что Кир Царь царей полезет тебе в пасть! Верховный жрец со злобой ударил посохом об пол…
…- О, Великий Царь царей, повелитель вселенной и всего что за пределами её, о свет…
- Довольно, Кир поморщился, - На тебе знатный халат и почтенные уста, я слушаю тебя, но не долго, ибо я занят вершением судеб Государства моего! Кир чуть прикрыл глаза, словно пытаясь уснуть.
Соро раскинувшись на полу подле ног Великого Кира, едва шевелил языком, не понимая – как? – Почему? Его пусть и в шитом золотом халате, стража так легко пустила к ногам царя царей.
- Слово! произнёс страж ухватив за шею, словно щенка Соро.
- Измена! прохрипел Соро. Кир, словно очнулся ото сна.
- Если ты думаешь собака, что тому больно, кому в рот влили расплавленный свинец! – то истинно говорю тебе, ты глупец! – Ибо этот «напиток» лишь заглушит твою боль, тварь! взревел Кир.
- Разве глаза твои о великий не лучше ли расскажут сердцу твоему, чем поганые уста мои! Еле-еле шептал Соро – Ибо нет на земле лучшего свидетеля, чем очи твои! хрипел жрец.
- Будучи с войском в горячей зноем пустыни, нам не раз грезились прохладные воды! словно, змей, жаждущий добычи, произнёс Кир.
- Видения эти быстротечны, и к тому же их невозможно потрогать и приблизиться к ним, а мой предмет, скажи лишь слово и будет у ног твоих Повелитель!
Кир рухнул всем телом в золочёный трон.
- Скажешь Казиму, чтобы дал этой собаке воинов! Кир махнул рукой в сторону Соро, пристально глядя в глаза огромного стражника, стоявшего напротив…
…- Кудо! Кир, благодушно улыбаясь двинулся к лежавшему на полу визирю.
- Очи твои устремлены вниз! – Что видят они в мраморе пола дворца моего, и что есть дворец мой в просторах вселенной! улыбаясь, добавил Кир.
Царь царей вёл себя странно. Нет, конечно, бывали дни и даже недели, когда он, внимая предсказаниям Кудо, был послушнее ребёнка, но как правило эти дни были трагедией для империи. Голод, кровавые войны, осада самого дворца Кира, в конце концов болезнь Царя царей. Но теперь? Кудо был обескуражен. Вдобавок ко всему Визирь заметил, что царь, говоря с ним, говорит и отвечает, как бы ни ему, нет, конечно же он не говорил не впопад, нет! Но он так живо реагировал на вещи и отвечал подобно мудрецам, такого визирь припомнить не мог.
Странная тирада слов звучала в этот день в голове Кира, и повинуясь более голосу, чем желанию, он за долгие годы первый раз опоясался ещё дедовским мечом, с огромной рукоятью под стать дедовской руке. Рукоять всё время мешала ему, он двигал меч то ближе, то дальше от середины бедра, как бы отодвигая рукоять вперед.
- Сегодня, достойный Кудо, я намерен развлечь тебя танцем рабов моих! Кир весело усмехнулся, даже сделав руками некий танцующий жест.
- О чём танец сей? вопрошал визирь.
- О любви, ненависти, предательстве и конечно же о глупости, то есть о том, что правит миром! задумчиво ответил Кир.
- Но миром, о Великий, правит твоя рука, твоя воля! залепетал Кудо заученные фразы.
- Разве? искренне удивился Кир – Я могу заставить тысячу рабов моего государства умереть! – Но ни одного самого ничтожного умирающего от старости раба, жить! – Значит над последним нет моей воли! – Разве ты знающий тайны звёзд не знаешь этой Земной истины? – Или ты погряз во лжи?
- Всё бывает в первый раз, и печаль от того, что часто и в последний! Кир отхлебнул из золотого кубка.
- Я не пойму по слабости ума своего, что терзает сердце твоё царь царей? трясясь всем телом, вопрошал визирь.
- Ложь! еле сдерживая дрожь в руках, процедил сквозь зубы Кир.
- Ложь из уст моих?
- Скажи, вернёт ли кто на земле то время, что мы беседуем с тобой, крадя время из мгновений удовольствия? шипел Кир, - Ну если это во благо моё, я радуюсь сему, но, если это во имя лжи!!! – Тогда кто же твой господин Визирь, уж не имя ли ему ЛОЖЬ!