ЧУЖОЙ ВЕК

Де Карне нахмурился сильнее:

— Отраву?

— Да. Сырое зерно портится. В нём заводится гниль, которую не видно глазом. Она не убивает сразу. Она копится в конях месяц за месяцем. Сначала конь теряет силы, потом начинается вздутие, колики. И тогда уже ничего не поможет.

Де Карне смотрел на него долго. В его глазах боролись недоверие и тревога.

— И что делать?

— Сушить, — ответил Алекс. — Это зерно нужно немедленно просушить. Не в сырых ямах, не на земляном полу — в печи с горячим воздухом. Тогда оно станет сухим и пролежит до весны. И хранить его нужно правильно — в закрытых ящиках, поднятых над полом, с глиняными воротниками на ножках, чтобы крысы не могли добраться. И вентиляция — вытяжные окна с двух сторон амбара, чтобы ветер гулял свободно.

Де Карне сжал кулаки. Он смотрел на ларь с влажным зерном, потом на Алекса.

— Мы всегда так хранили, — сказал он глухо. — И кони не падали. Но в этом году... — он помолчал, — в этом году дожди. Сырость. Мы забили амбары под завязку — война. Этот амбар старый, мы его раньше не использовали. Но пришлось. И я уже потерял одного жеребца в прошлом месяце. Думал — случайность. Может, и не случайность.

— Может, и не случайность, — кивнул Алекс. — Если не высушить — потеряете ещё. Не сразу. Постепенно. Сначала одного. Потом другого. А когда поймёте — будет поздно.

— У нас нет сушилен, — сказал де Карне. — И строить их — это недели работы.

— Не нужно строить отдельную сушильню, — ответил Алекс. — У вас есть пекарня. В ней уже стоит печь. Я перестрою её так, чтобы можно было сушить и хлеб, и зерно.

— Как это — и хлеб, и зерно?

— В промежутках между сухарями, — объяснил Алекс. — Сначала мы сушим галеты. Потом, не останавливая печь, загружаем овёс. Он сохнет двое суток. Потом снова галеты. Потом снова овёс. И так, пока весь овёс не просушим.

Де Карне смотрел на него, не отводя глаз.

— Ты уверен, что это сработает?

— Я уверен, — сказал Алекс.

— И сколько времени это займёт?

— Два дня на перестройку печи. Потом — сушка. Первая партия овса будет готова через три дня.

Де Карне сжал эфес меча. Он смотрел на ларь с влажным зерном, потом на Алекса.

— Если ты спасёшь моих коней, — сказал он тихо, — я запомню это.

— Мне не нужна благодарность, — ответил Алекс. — Мне нужно, чтобы ваши кони были здоровы. Потому что если они заболеют — замок останется без кавалерии. А без кавалерии мы проиграем войну.

Де Карне кивнул. Он больше не спорил.

Они прошли дальше — к поварне и хлебопекарне. В воздухе стоял тяжёлый, чадный гар. Пекарь, голый по пояс и покрытый мучной пылью и потом, замешивал тесто в огромной дубовой корыте, отбирая воду из стоячего деревянного чана, в котором плавали мухи. Пахло кислым тестом, горелым жиром и старой золой.

— Хлеб, который вы печёте, — продолжал Алекс, наблюдая за работой пекаря, — содержит слишком много воды. Он печётся быстро, снаружи подгорает, а внутри остаётся сырым. В походе такой хлеб сгниёт за два дня.

— А какой хлеб не сгниёт? — буркнул де Карне, скрестив руки. — У нас все так пекут. И в Нанте, и в Ренне.

— Сухари двойного обжига, — ответил Алекс. — Галеты. Хлеб, выпеченный из просеянной муки без отрубей, нарезанный тонкими ломтями и повторно высушенный в остывающей печи при низкой температуре до полного удаления влаги. В нём не остаётся воды. Сухой галетой можно разбить камень, но если обмакнуть его в горячую воду или бульон — он даёт сытную похлёбку. Такой сухарь лечит желудок и хранится два года. В Кемерк'эре мы делали такие для деревни. Теперь нужно делать их для армии.

Де Карне подошёл ближе к Алексу, вглядываясь в его спокойное лицо. В суровом уме начальника гарнизона начала складываться картина: человек, стоящий перед ним, не просто убирал сырость в подвале — он предлагал готовую систему снабжения армии.

— Ты говоришь так, будто сам это делал, — сказал де Карне.

— Я это делал, — ответил Алекс. — В Кемерк'эре, когда нужно было накормить людей и спасти их от голода.

В этот момент со стороны главных ворот раздался оглушительный топот копыт и крики стражи.

Во двор на полном скаку ворвался всадник. Его конь был покрыт белой мыльной пеной и тяжело хрипел, падая на передние ноги прямо у коновязи. Всадник — молодой оруженосец в сорванном плаще и с окровавленной повязкой на голове — свалился из седла на руки подбежавших кнехтов.

— Мессира Гийома! — задыхаясь, закричал оруженосец, плевавшись кровью. — Где мессир де Карне?!

Де Карне в три шага преодолел расстояние до упавшего воина и схватил его за отворот стёганого гамбезона:

— Я здесь, Анри! Что произошло?! Откуда ты?

— Застава у брода де Шатолен... — прохрипел парень. — Нас атаковали! Люди Карла Блуасского... Отряд шевалье де Бомануара! Их больше сотни! Наш капитан убит, брод захвачен! Они жгут мельницы и гонят скот на восток!

Двор замка Монфор мгновенно взорвался. Загремели тревожные колокола, закричали десятники, с башен ответили рога. Рыцари и кнехты выбегали из казарм, на ходу затягивая ремни доспехов.

Война, о которой так долго говорили в кулуарах, пришла на земли де Монфора раньше, чем ждали.

Звук набатного колокола на надвратной башне был похож на тяжёлые, размеренные удары молота по наковальне. Он вибрировал в самом воздухе, заставляя дрожать мелкую пыль на каменных плитах двора. Спокойный, размеренный ритм замковой жизни рухнул в одно мгновение.

— К оружию! — ревел де Карне, вихрем несущийся к донжону. На ходу он натягивал на голову стёганый подшлемник. — Десятники, к конюшням! Труби сбор, чёрт тебя дери! Все полукопейщики — к воротам!

Двор превратился в бушующий поток людей и металла. Слышался оглушительный скрежет: опускали тяжёлые решётки-герсы, конюхи выводили напуганных, ржущих дестриэ, оруженосцы на бегу застёгивали на рыцарях тяжёлые пряжки поножей и наплечников.

Алекс оказался в самом центре этого хаоса. Он отступил к каменной стене кузницы, чтобы его не затоптала взмыленная конница, и хладнокровно анализировал происходящее.

Атака на брод де Шатолен была продуманным стратегическим ходом. Карл Блуасский не просто наносил укол — он перерезал ключевую артерию снабжения, связывавшую замок Монфор с южными прибрежными землями. Без этого брода замок оказывался в полуизоляции, а главное — лишался подвоза зерна и соли. Если французы удержат брод, Монфор продержится не больше месяца до того, как начнётся голод.

Из дверей донжона выбежал барон Эрван де Монфор. На нём уже был надет тяжёлый кольчужный хауберк, поверх которого красовалась сюрко с вышитым родовым гербом — чёрный лев на золотом поле. В руке барон сжимал боевой топор, а взгляд его был острым и цепким, как лезвие ножа.

— Де Карне! — выкрикнул Эрван, взбегая на помост перед выстроившимся отрядом. — Сколько всадников готовы к бою прямо сейчас?

— Сорок копейщиков и двадцать арбалетчиков, мой сеньор! — отозвался капитан, взбираясь в седло своего вороного коня. — Остальные седлают!

— Нам нужно выбить отряд Бомануара от брода до захода солнца! — рявкнул барон. — Если они успеют укрепиться на том берегу и врыть палисад, мы потеряем всю долину! Отряд выступает немедленно!

Алекс видел, как кнехты в спешке сгребают в сумы всё, что попадёт под руку: чёрствые, полуплесневелые корки хлеба из поварни, куски липкой, вонючей солонины прямо из бадей, куски старого сыра, покрытые зелёной плесенью. Он видел, как солдаты рассовывали эту непригодную пищу по сумкам, зная, что в трёхдневном рейде половина из них слежет не от вражеских мечей, а от дизентерии.

Не колеблясь ни секунды, Алекс выбежал из тени кузницы прямо к коню барона.

— Мой сеньор! — громко выкрикнул он по-французски, перекрывая шум и ржание коней.

Два кнехта мгновенно перехватили копья, преграждая ему путь к Эрвану де Монфору, но барон поднял руку, останавливая стражу. Он узнал Алекса — тот самый «человек из Ванна», который стоял перед ним в зале и сказал, что стоит двенадцати писарей.

— Жан? — Эрван смерил его строгим взглядом. — Ты сошёл с ума? Отряд выступает в поход! Я помню, что ты заставил казначея переделать подвал под зерно, но сейчас не время для строительных смет!

— Я знаю, мой сеньор, — Алекс подошёл ближе, глядя барону прямо в глаза. — Но ваши люди берут с собой гнилой провиант. Через два дня марша в сырости половина ваших кнехтов будет корчиться от болей в животе. Возьмите с собой сухари и копчёное мясо, которые я привёз из Кемерк'эра для демонстрации барону! В канцелярии Гуго стоят корзины с образцами. Это мясо не требует готовки, а хлеб не отсыреет от пота коней!

Барон де Монфор на мгновение замер. В его глазах промелькнул холодный расчёт полководца. Он помнил вкус того янтарного мяса, которое привёз Робер. Он помнил, как оно пахло можжевельником и как его можно было есть прямо в седле, не разводя огня.

— Гуго! — взревел барон.

Из дверей канцелярии, вытирая пот со лба, выскочил казначей. Его лицо было бледным, а руки дрожали.

— Забрать весь запас копчёного мяса и сухих хлебцев из Кемерк'эра! — приказал Эрван. — Раздать передовому отряду всадников! По два сухаря и по полосе мяса на человека!

Слуги в считанные минуты вынесли плетёные корзины. Всадники, сначала недоверчиво, сгребали лёгкие, сухие, вкусно пахнущие можжевеловым дымом полосы мяса и плотные, запечённые сухари, суя их в заплечные мешки. В них не было лишней влаги, они не пачкали доспехи и занимали втрое меньше места, чем обычные куски солонины.

— Если твои сухари дадут моим людям силы дойти до Шатолена без остановки на обозы, Жан, — произнес барон де Монфор, разворачивая коня к воротам, — по возвращении ты получишь под своё начало всю замковую пекарню и сушильни. Я уже видел, что ты можешь сделать с подвалом. Посмотрим, что ты сможешь сделать с хлебом.

— Я сделаю больше, мой сеньор, — ответил Алекс. — Пока вы будете на броде, я перестрою печи. К вашему возвращению у вас будет запас сухарей на месяц похода.

Барон коротко кивнул, поднял меч над головой и выкрикнул боевой клич:

— За Монфора! Вперёд!

Подъёмный мост со стоном опустился. Отряд из шестидесяти отборных всадников, под грохот копыт и пыль, вырвался из ворот замка и устремился вниз по холму — на юг, к горящему броду де Шатолен. Последним, что видел Алекс, был развевающийся стяг Монфора, исчезающий в тумане над долиной.

На прощание барон, уже выезжая за ворота, на мгновение обернулся и встретился глазами с Алексом. Он коротко кивнул — едва заметно, но достаточно, чтобы Алекс понял: его запомнили. Этого человека, который стоял перед ним в зале четыре дня назад и сказал, что стоит двенадцати писарей, теперь узнавали в лицо. Это было больше, чем просто признание. Это было начало доверия.

Замок опустел, но напряжение лишь возросло.

Внутри остался лишь небольшой гарнизон под командованием старого одноглазого сержанта по имени Этьен — не того Этьена из Кемерк'эра, а старого ветерана, который служил барону ещё при его отце. Остались женщины, дети и челядь. И Алекс.

Алекс повернулся к Гуго, который стоял у дверей канцелярии, держась за сердце. Казначей выглядел так, будто его вот-вот хватит удар.

— Мессир Гуго, — произнес Алекс, засучивая рукава туники. — Гонец сказал, что до брода и обратно — не меньше пяти дней. Но у нас есть только четыре дня, чтобы перестроить печь и подготовить сухари. Нам нужны все свободные пекари, каменотёсы и три воза сухих ольховых дров.

— Что ты задумал, Жан? — тяжело дыша, спросил казначей. — Замок в военной тревоге! Люди на стенах! А ты хочешь перестраивать печи!

— Война требует хлеба, который не умирает, — ответил Алекс. — Мы начинаем постройку сушильных печей непрерывного цикла. Мы превратим пекарню Монфора в мануфактуру. Но сначала — скажите, у вас есть пекари?

Гуго тяжело вздохнул:

— Есть двое. Гастон — старый пекарь, работает здесь двадцать лет. И его подмастерье, мальчишка по имени Анри. И всё.

— Этого достаточно, — сказал Алекс. — Я покажу им, что делать.

Он достал вощёную дощечку — деревянную пластину, покрытую слоем воска, на которой можно было писать и стирать, — и начал набрасывать чертёж. Вощёные дощечки были дешёвыми, многоразовыми и не требовали дорогого пергамента.

— В Кемерк'эре мы делали сухари на остывающей печи, — сказал Алекс, показывая чертёж Гуго. — Но там мы сушили их всего несколько часов, и они получались тёмными, плотными. Для армии нужно больше — лёгкие, сухие, звонкие галеты, которые не отсыревают в мешках и не ломаются в седельных сумках.

Гуго наклонился, разглядывая чертёж на вощёной дощечке:

— И что ты предлагаешь?

Алекс развернул чертёж новой печи.

— Мы построим двухъярусную сушильную камеру. В нижнем ярусе — дымоходы с горячим воздухом. В верхнем — сетчатые подносы, где хлеб будет сушиться не несколько часов, а двое суток. Без открытого огня. Только сухой жар. Это уберёт всю влагу до последней капли.

Гуго смотрел на чертёж, его глаза бегали по линиям:

— Это займёт время...

— У нас есть время, — ответил Алекс. — Пока барон воюет, мы работаем. Гуго глубоко вздохнул. Он посмотрел на чертёж. Потом на Алекса, но с горящими глазами. Потом снова на чертёж.

— Приступай, — сказал он. — Но тебе нужны будут каменщики и плотники.

— Знаю, — ответил Алекс. — Матьё. И Бернар.

Гуго кивнул.

— Возьми. Но помни: барон вернётся через пять дней. Если к его возвращению печь не будет готова...

— Будет, — сказал Алекс.

Гуго молчал. Потом махнул рукой.

— Иди. Работай.

План Алекса был прост: не ломать старую печь до основания, а надстроить второй ярус над существующей топкой. Каменщики выкладывали стены сушильной камеры, плотники сбивали деревянные решётки, Алекс лично проверял каждый шов, каждую задвижку.

— Старую печь не трогаем, — объяснял он Матьё. — Топка работает. Мы просто перенаправим жар. Сделаем каналы, чтобы горячий воздух шёл в обход, в сушильную камеру, а не прямо на хлеб.

Матьё смотрел на него с сомнением:

— Ты уверен, что это сработает?

— Это работало у римлян, — ответил Алекс. — И сработает здесь.

Пока каменотёсы под его руководством расширяли кладку и выводили дымообороты, Алекс заставил пекарей изменить рецептуру теста. Он приказал добавить в ржаную муку мелкую отрубную посейку, немного соли и полностью исключить сырую воду из стоячих чанов — воду теперь кипятили с добавлением зверобоя и чабреца, уничтожая бактерии ещё на стадии замеса.

Гастон, старый пекарь, тучный, седой мужчина с красным лицом и вечно потными руками, смотрел на Алекса с недоверием:

— Зачем кипятить воду для теста? — удивлялся он, наблюдая, как Алекс лично контролирует температуру котла. — Вода и есть вода! Она из колодца! Мы всегда так делали.

— В вашей «воде из колодца» живут невидимые черви и гниль, Гастон, — ответил Алекс, вымешивая тесто длинной деревянной лопаткой. — Когда печь греет тесто, эти черви умирают, но оставляют яд. Кипяток делает хлеб чистым, а чабрец не даёт ему плесневеть. Потом, когда сухари будут лежать в седельных сумках, они не испортятся от сырости.

Гастон хотел возразить, но вспомнил, как часто его хлеб покрывался зелёной коркой, и промолчал.

Анри, подмастерье, молодой парень лет шестнадцати, смотрел на Алекса с восхищением. Он запоминал каждое слово, каждое движение.

Всю ночь они работали над тестом. Алекс не давал пекарям отдыхать — они месили, раскатывали, пекли. Ритм был быстрым, жёстким, как на войне.

Гастон стоял у корыта, замешивая тесто. Его руки двигались медленно, привычно, но в глазах читалась усталость. Он работал всю ночь.

— Господин Жан, — сказал он, не поднимая головы. — Я понимаю, что вы хотите сделать хороший хлеб. Но зачем всё это? Зачем кипятить воду, зачем сушить два дня? Мои деды пекли хлеб так же, как я. И ничего, жили.

Алекс подошёл к нему, взял кусок теста, размял его пальцами:

— Твои деды жили в другое время, Гастон. Сейчас война. Люди умирают не только от мечей, но и от гнилого хлеба. В Кемерк'эре старик Этьен рассказывал мне, как прошлой зимой дети умирали от того, что их кормили плесневелыми лепёшками. Он говорил, что они плакали по ночам, а утром переставали дышать. Я не хочу, чтобы здесь, в Монфоре, это повторилось.

Гастон посмотрел на него. В его глазах больше не было недоверия — только уважение.

— Тогда научите меня делать так, как вы говорите. Я хочу научиться.

Алекс кивнул:

— Хорошо. Смотри сюда. Сначала мука, потом соль, потом кипячёная вода с травами. Не торопись. Тесто должно быть крутым, но не сухим. И запомни: терпение — главное. Хлеб не терпит спешки.

Гастон кивнул и начал месить заново, повторяя движения Алекса.

На четвёртый день печь была готова. Первый запуск прошёл идеально. Алекс вместе с Анри сожгли пару охапок сухой щепы: кирпич плавно прогрелся, двухканальная система жадно втянула воздух, а из высокой трубы над крышей пекарни пошёл чистый, едва заметный сизый дымок. Гуго лично присутствовал при тестовом запуске печи, скупо кивнул и дал добро на прогрев печи перед первой закладкой хлеба.

— Хорошо, Жан, — сказал казначей, отходя к двери. — Завтра закладываем первую партию. Если всё пройдёт как сегодня — барон получит сухари к своему возвращению.

— Всё пройдёт, мессир, — ответил Алекс, но в его голове уже зрели новые расчёты. Он проверил заслонки, задвижки, ещё раз осмотрел кладку. Всё было в порядке.

Проблема всплыла на следующий день, когда печь начали растапливать до рабочей температуры.

Едва огонь набрал силу, пекарню затянуло едким, густым дымом. Двухканальная вытяжка не работала — дым под давлением валил прямо из сушильной камеры, застилая глаза и покрывая стены сажей. К счастью, хлеб закладывать ещё не успели, но работу пекарни пришлось немедленно остановить.

— Гасите! — крикнул Алекс, перекрывая заслонку. — Останавливайте огонь!

Гастон закашлялся, вытирая слёзы. Анри выбежал на улицу, хватая ртом воздух. Алекс стоял посреди дыма, чувствуя, как внутри поднимается тревога. Два часа назад печь работала идеально. Что-то изменилось.

Дверь пекарни с грохотом распахнулась. На пороге стоял Гуго, прикрывая нос рукавом плаща. Его лицо было бледным, глаза — ледяными. В его взгляде уже не было слепой ярости — там застыла тяжёлая, опасная настороженность. Управляющий лично видел, как два часа назад печь работала без единого сбоя.

— Что случилось, Жан?! — рявкнул он, перекрывая шипение заливаемой водой топки. — Два часа назад я видел, как она работала! А сейчас дым валит, как из старой кузницы!

— Канал заблокирован или разрушен, мессир, — ответил Алекс, затушив остатки углей водой, чтобы сбить пар и жар. — Само по себе за два часа ничего обвалиться не могло. Нужно разбирать прочистное окно и внутреннюю перегородку.

— Разбирай, — приказал Гуго.

Когда печь немного остыла, Алекс вместе с мастером Анри аккуратно выбили несколько кирпичей внешней кладки у основания дымооборота. Алекс взял факел и сунул голову в проём. То, что он увидел, заставило его похолодеть.

Внутренняя перегородка, разделявшая двухканальную систему, была пробита насквозь. А на дне канала, среди крошева из красного кирпича и спекшейся глины, лежал предмет, которого там быть не могло.

Алекс запустил руку в сажу, нащупал что-то тяжёлое и вытащил наружу. С глухим стуком он положил находку на каменный пол прямо перед Гуго.

Это был тяжёлый, угловатый речной булыжник размером с человеческую голову, весь в саже, но явно не местный — такой камень не использовали в кладке печей. Алекс вытер сажу с лица и посмотрел на казначея.

— В печной кладке нет булыжников, — произнёс Алекс, вытирая испачканные сажей руки. — Его сбросили сверху. Прямо в устье дымовой трубы на крыше. Камень летел с пятиметровой высоты, пробил внутреннюю перегородку и застрял в переходе. Поэтому дым пошёл во второй канал.

Гуго молча нагнулся, поднял камень, ощупал его пальцами, повертел в руках. Его лицо медленно каменело. Затем он перевёл взгляд на дымовую трубу, уходившую к крыше.

— Значит, — произнёс он ледяным голосом, — кто-то в моём замке залез на крышу пекарни и сбросил это в трубу. Чтобы сломать печь, которую я принял лично.

— Да, мессир, — тихо ответил Алекс. — Два часа назад печь работала. Между запуском и поломкой на крышу кто-то поднялся.

Гуго медленно опустил камень обратно на пол. В его взгляде появилось что-то опасное — не гнев, а тяжёлая, ледяная решимость человека, которого заставили выглядеть дураком в его собственном замке.

— Перегородку мы с Анри переложим за вечер, — сказал Алекс, глядя управляющему прямо в глаза. — Печь будет работать. Но камень сам на крышу не залез.

Гуго повернулся к стражнику у дверей:

— Закрыть ворота замка. Никого не выпускать за пределы стен. Собрать всех, кто сегодня был у пекарни и имел доступ к лестнице на крышу. Каждого.

Он снова повернулся к Алексу. В его голосе больше не было подозрения — только сухая деловая жёсткость:

— Ремонтируй печь, Жан. А я найду того, кто решил сыграть со мной в эти игры. У меня для таких игроков есть отдельное место в подвале.

Он развернулся и вышел, оставляя за собой тяжёлую тишину.

Гуго вышел из пекарни и направился к конюшне, где уже собрались несколько слуг и стражников. Казначей двигался тяжело, но быстро — его грузная фигура, обычно медлительная и неуклюжая, сейчас казалась собранной и опасной. Алекс, оставив печь на попечение Анри, последовал за ним.

У конюшни стояли четверо: конюх, мальчишка-оруженосец, старый стражник и молодой поварёнок. Все они были бледны и напуганы. Гуго остановился перед ними, и его голос, обычно ворчливый и усталый, зазвучал жёстко и холодно, как сталь.

— Кто сегодня поднимался на крышу пекарни? — спросил он без предисловий.

Слуги переглянулись. Молодой поварёнок дрожал, пряча глаза.

— Мессир... — начал конюх, — мы не знаем...

— Я спросил не «знаете ли вы», а «кто поднимался»! — рявкнул Гуго, и его кулак с грохотом опустился на деревянный столб коновязи. — Кто из вас был на крыше сегодня?

Мальчишка-оруженосец шагнул вперёд, его голос дрожал:

— Я... я поднимался, мессир. Но только утром! Я чинил флюгер, который сорвало ветром. Я видел, как каменщики работали внизу. Но я не... я не бросал камень в трубу! Клянусь!

Гуго прищурился:

— Ты был на крыше один?

— Да, мессир. Я никого там не видел. Только ворон, которые сидели на зубцах.

— А ты? — Гуго повернулся к старому стражнику. — Ты что-то видел?

Стражник, сухой, жилистый мужчина с седыми усами, покачал головой:

— Я стоял у южных ворот весь день, мессир. Никто не проходил мимо меня. Но... — он помедлил, — я видел, как один из людей ключаря Жоффруа проходил под стеной пекарни около полудня. Он нёс что-то в руках, но я не разглядел что.

Гуго нахмурился:

— Кто именно?

— Томас, мессир. Его подмастерье. Молодой, веснушчатый. Я не придал этому значения — он часто ходит там.

Гуго повернулся к Алексу, стоявшему чуть поодаль. В его глазах мелькнула холодная искра понимания.

— Томас, — повторил он тихо. — Подмастерье Жоффруа. Тот самый, что чинит ключи и засовы.

Он снова повернулся к стражнику:

— Где этот Томас сейчас?

— Не знаю, мессир. Я не видел его после полудня.