ЧУЖОЙ ВЕК
Гуго, подошедший следом, нахмурился:
— Это ещё что за деревенские припасы? Мы не оплачивали...
— Это оплачено из моего личного жалованья, Гуго, — резко отрезал Алекс, поворачиваясь к казначею своим обычным строгим тоном. — Запиши: лазарет получает полный запас антисептических средств. А Элизе выделишь сухую комнату в женском крыле донжона и двойной рацион. С сегодняшнего дня она помогает братцу Бернардену вести замковый госпиталь.
Гуго хотел возразить, но, встретив холодный взгляд Алекса, закрыл рот. С тех пор, как Алекс стал Главным Смотрителем, казначей уже понял, что спорить с ним бесполезно.
Элиза удивлённо приподняла бровь:
— Ты решаешь за меня, Жан?
— Я предлагаю, — поправился Алекс с тихой ухмылкой. — Нам здесь очень нужны твои руки и твои знания, Элиза. В деревне сейчас безопасно, а в замке мы готовимся к большой беде. Останься... Пожалуйста.
Элиза поправила капюшон, глядя на возвышающийся над ними мрачный гранитный донжон, а затем снова перевела взгляд на Алекса. Её глаза изучали его лицо — осунувшееся, покрытое пылью и усталостью, но глаза были теми же, что и в Кемерк'эре.
— Я останусь, — тихо ответила она. — Пока я тебе нужна. И пока ты не забыл, кто ты есть на самом деле.
Она взяла из подводы второй тюфяк с сушёным мхом и пошла вслед за слугами в сторону лазарета. Её шаги были твёрдыми, уверенными — она не боялась замка, не боялась солдат, не боялась неизвестности.
Алекс смотрел ей вслед, чувствуя, что с её появлением в этих холодных каменных стенах наконец появилось то, ради чего действительно стоило сражаться и строить этот новый мир.
Вечером, когда суета в замке немного утихла, Алекс поднялся в лазарет. Он хотел проверить, как устроилась Элиза, и убедиться, что ей дали всё необходимое.
Он вошёл в помещение, и его встретил запах трав — полыни, зверобоя, чабреца. Там, где раньше пахло гноем и старой кровью, теперь стоял чистый, горьковатый аромат сухих растений, который напоминал ему о Кемерк'эре.
Элиза стояла у одного из тюфяков, на котором лежал молодой солдат с перевязанной рукой. Она аккуратно меняла повязку, смачивая её уксусом. Её движения были быстрыми, точными, уверенными — она делала это так, будто занималась этим всю жизнь.
— Он ранен в предплечье, — сказала она, не оборачиваясь, но явно зная, что Алекс вошёл. — Меч или кинжал, глубоко, но кость цела. Я промыла рану уксусом, перевязала чистым холстом. Если не пойдёт гной — выживет.
Алекс подошёл ближе, глядя, как она работает. Её руки были быстрыми и тёплыми, несмотря на холод в помещении.
— Откуда ты знаешь, как лечить раны? — спросил он.
— Этьен учил меня, — ответила она, не поднимая глаз. — Он говорил, что лекарь должен уметь делать всё — и травы собирать, и раны зашивать, и кости вправлять. Я помогала ему с детства.
Она закончила перевязку, выпрямилась и повернулась к Алексу. В её глазах была усталость, но не отчаяние.
— В Кемерк'эре мы не могли спасти всех. Люди умирали каждый день. Но я делала то, что могла. И здесь я буду делать то же самое.
Алекс молчал. Он смотрел на её руки — тонкие, но сильные, с въевшейся травяной пылью в трещинках кожи.
— Ты не должна была ехать сюда, Элиза, — тихо сказал он. — Ты могла бы остаться в Кемерк'эре, жить спокойно.
— В Кемерк'эре меня называют ведьмой, — усмехнулась она, но в голосе не было горечи. — А здесь я просто лекарь. И потом... — она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, — здесь ты.
Алекс почувствовал, как что-то сжалось в груди. Он хотел сказать что-то, но не нашёл слов.
— Я рад, что ты здесь, — сказал он наконец. — Я рад, что ты приехала.
Элиза кивнула и отвернулась к следующему раненому. Но Алекс заметил, что она чуть заметно улыбнулась.
На следующее утро Алекс спустился в амбар проверить, как хранится просушенный овёс.
Бернар уже был там — проверял стеллажи. В амбаре стояли новые деревянные стеллажи, на них — ящики с глиняными воротниками на ножках. С двух сторон амбара были прорублены вытяжные окна — через них тянуло свежим ветром, и воздух в помещении был сухим и чистым.
— Как овёс? — спросил Алекс.
— Сухой, — ответил Бернар, запуская руку в ящик. — Зерно твёрдое. Не липнет. Пахнет чистым.
Алекс подошёл, взял горсть. Зерно было сухим, тёплым, рассыпчатым. Оно шуршало в пальцах, как песок. Никакой сырости, никакой кислинки.
— Хорошо, — сказал Алекс. — Теперь он пролежит до весны.
В дверях появился Гуго. Казначей вошёл, оглядел стеллажи, ящики с воротниками, вытяжные окна. Потом подошёл к ящику, взял горсть зерна, понюхал.
— Сухой, — сказал он. — Неужели сухой.
Он помолчал, глядя на овёс.
— Ты сделал это в одной печи. И галеты, и овёс. Одной печью.
— Одной печью, — кивнул Алекс. — Сначала галеты. Потом овёс. Потом снова галеты. Потом снова овёс. Пока всё не просушили.
Гуго посмотрел на него долгим взглядом. Потом достал вощёную дощечку, что-то нацарапал.
— Я запишу, — сказал он. — Чтобы не забыть.
Он ушёл. Бернар усмехнулся:
— Он запомнит. Это точно.
Алекс кивнул. Он смотрел на ящики с сухим овсом и чувствовал, что сделал ещё один шаг. Небольшой, но важный. Кони будут здоровы. Кавалерия будет в строю. Замок будет держаться.
Вечером Алекс сидел у входа в пекарню, когда к нему подошла мадам Эрмина. В руках она держала глиняную миску с горячим супом и кусок свежего хлеба.
— Ешь, — сказала она, ставя миску перед ним. — Ты работал весь день. И ночью тоже.
Алекс удивлённо посмотрел на неё:
— Спасибо, мадам Эрмина.
Она села рядом на камень, сложив руки на коленях:
— Я слышала, барон назначил тебя Смотрителем. Теперь ты будешь командовать всеми складами.
— Да, — сказал Алекс. — Буду.
— Ну что ж, — сказала она. — Ты упрямый, как старый осёл. Но ты делаешь дело. И ты не вор. Это я вижу. Если тебе понадобится горячая вода или еда для твоих людей — приходи. Я буду давать. Но не думай, что я стану тебе прислуживать. Я буду помогать, если ты будешь уважать мою кухню.
Алекс улыбнулся:
— Договорились, мадам Эрмина.
Она кивнула, встала и ушла. Алекс смотрел ей вслед и чувствовал, что ещё один человек в этом замке перестал быть его врагом.
Он повернулся к донжону. Дождь усилился, но он не замечал его. Впереди была долгая дорога — и он знал, что справится. Потому что теперь у него была цель. И были люди, которые верили в него.
Но он также знал: Жоффруа не исчез. Он ушёл, но не сдался. И где-то там, за стенами замка, он ждал своего часа.
Глава 6
«КУЗНИЦА ИАПТЕКА»
Комната на втором ярусе донжона была маленькой, но сухой.
Алекс проснулся до рассвета — привычка, которая осталась с тех пор, как он спал в хлеву на соломе и вздрагивал от каждого шороха. Он лежал на перине, глядя в тёмный потолок, и слушал тишину. Настоящую тишину — без капанья воды, без крысиной возни. Только далёкий звон железа из кузницы да редкие шаги стражи на стене.
Он не мог привыкнуть к этой тишине. Она давила на уши сильнее, чем любой шум.
Алекс сел на кровати. Узкое окно-бойница выходило на долину реки Блаве — сейчас, в предрассветной мгле, она казалась серой, как мокрое сукно. Сквозь это окно в комнату проникал осенний свет — неяркий, ровный, без теней. Дубовый стол у стены. Тяжёлое кресло с высокой спинкой. Кровать с периной — настоящей, не соломенной. На столе — учётные книги в кожаных переплётах, чернильница, перья, вощёные дощечки.
Всё это было чужим.
Два месяца назад он спал на соломе в хлеву, дрожа от холода, прислушиваясь к крысам. Потом — в каморке при канцелярии, где с потолка капала вода и стены были покрыты плесенью. Теперь у него была своя комната в донжоне. Своя кровать. Свой стол. Своё место в этом мире.
Он не знал, радоваться этому или бояться.
Алекс посмотрел на свои руки. Мозоли от лопаты, следы от извести на коже, трещины на пальцах. Месяц назад эти руки держали кружку кофе в Национальной библиотеке. Теперь они держали лопату, глину, известь, тесто.
Он не узнавал себя.
Он попытался вспомнить лицо Мари. Её улыбку. Её зелёные глаза. Её привычку завязывать волосы в небрежный узел. И не смог. Он помнил её голос, помнил запах её волос, помнил тепло её рук. Но лицо расплывалось, как отражение в мутной воде. Это пугало больше, чем смерть. Смерть — это конец. А это — медленное исчезновение. Он терял её. День за днём. Кусок за куском.
«Я строю. Я лечу. Я меняю этот мир, — подумал он. — Но зачем? Чтобы выжить? Или чтобы оправдать своё существование здесь?»
Он встал, ополоснул лицо холодной водой из глиняного кувшина. Вода была ледяной — он не просил горячей. Знал: это роскошь. Он вытерся грубым полотном, надел простую тунику, штаны, кожаные сапоги. Ничего лишнего. Он — не дворянин. Он — мастер. И одевается как мастер.
Он вышел из комнаты и спустился по винтовой лестнице донжона. В коридорах было сумрачно, пахло сыростью и дымом факелов. Слуги кланялись, стражники провожали взглядами. Он уже привык к этим взглядам — кто-то смотрел с уважением, кто-то с завистью, кто-то с плохо скрытой ненавистью.
Но на пути его перехватил Гуго.
Казначей тащил связку ключей, ворчал себе под нос и выглядел так, будто не спал всю ночь.
— Куда? — буркнул он, преграждая Алексу путь. — К барону? Он занят. Война. Донесения. Французы у Шатолена.
— У меня тоже война, — ответил Алекс. — С гнилью. С голодом. Со смертью.
Гуго остановился. Он посмотрел на Алекса долгим, изучающим взглядом. В его глазах не было насмешки — только усталая, тяжёлая дума.
— Ты странный, Жан. Ты не боишься барона.
— Я боюсь, — честно ответил Алекс. — Но не показываю.
— Правильно, — кивнул Гуго. — В замке Монфор страх — это роскошь. Кто показывает страх — тот слаб. Кто слаб — тот мёртв.
Он помолчал, потом сказал тише:
— Барон не любит просителей. Он любит выгоду. Покажи ему выгоду — и он твой. Но не дави. Не умоляй. Говори факты. Он уважает тех, кто говорит факты.
Алекс кивнул:
— Спасибо, мессир.
— Не благодари, — буркнул Гуго. — Просто не подведи. Я за тебя поручился.
Он пошёл дальше, звеня ключами. Алекс смотрел ему вслед. Гуго — этот старый, ворчливый, подозрительный казначей — только что дал ему совет. Не приказ. Не насмешку. Совет. Это было больше, чем он ожидал.
У дверей большого зала стояли двое кнехтов. Они знали его в лицо — после истории с печью и де Карне о нём говорил весь замок. Один из них кивнул и открыл дверь.
Алекс вошёл.
Барон Эрван де Монфор сидел в большом зале донжона, за тяжёлым дубовым столом.
Перед ним лежала карта Бретани, исчерченная пометками, и несколько свитков с донесениями. Он выглядел уставшим — тёмные круги под глазами, глубокие морщины, седые волосы, растрёпанные после долгого дня. Но взгляд оставался острым, цепким — взгляд человека, который привык принимать решения и отвечать за них.
Алекс вошёл, поклонился.
— Мой сеньор. У меня есть разговор.
Барон поднял голову, отложил перо.
— Жан. Я слышал, ты перестроил печь за четыре дня и починил её после того, как кто-то сбросил в трубу камень. Гуго говорит, ты стоишь десяти писарей.
— Двенадцати, — поправил Алекс.
Барон хмыкнул — коротко, без улыбки.
— Дерзко. Но я ценю дерзость, если она подкреплена делом. Что ты хочешь?
Алекс шагнул ближе. Он знал: этот разговор решает всё. Если он скажет неправильно — барон отмахнётся. Если правильно — получит защиту для деревни.
— Я хочу поговорить о деревне Кемерк'эр.
Барон откинулся на спинку кресла. Его брови поползли вверх.
— О деревне? Той самой, что должна мне двадцать серебряных марок?
— Той самой, — спокойно ответил Алекс.
— Почему?
Алекс выдержал паузу. Он знал: этот вопрос — главный.
— Потому что эти люди дали мне приют, когда все хотели меня убить. Потому что старик Этьен спас мне жизнь. Потому что они поверили в меня — и я не могу их предать.
Барон молчал. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Это благородно, Жан. Но я не могу защищать деревню только потому, что тебе её жалко. Мне нужны причины. Настоящие причины.
Алекс кивнул. Он ждал этого.
— У меня нет причин для выгоды. Есть только долг. Я прошу не защиты. Я прошу отсрочки. Три года без налогов. Чтобы они могли восстановиться.
— Три года? — Барон усмехнулся. — Ты просишь меня отказаться от двадцати марок. На три года. Просто так.
— Не просто так. Я заплачу.
Барон замер. Он смотрел на Алекса долго.
— Ты заплатишь?
— Да. Из своего жалованья. Пять марок в месяц. Двадцать марок — это четыре месяца. Я буду работать бесплатно. Четыре месяца.
Барон откинулся на спинку кресла. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Ты готов работать четыре месяца бесплатно ради деревни, которая тебе ничего не должна?
— Она мне должна. Жизнь.
Барон молчал. Потом медленно кивнул.
— Хорошо. Я дам Кемерк'эру три года. Три года без налогов. Но долг — двадцать марок — ты возместишь из своего жалованья. Согласен?
— Согласен.
Алекс выдохнул. Он сделал это. Но он не ушёл. Он остался стоять.
— Мой сеньор. У меня есть ещё один разговор.
Барон поднял бровь.
— Говори.
— Сушильня работает. Мы сушим сухари и овёс. Но этого мало. Нам нужно мясо. Копчёное мясо. Оно хранится месяцами. Если будет осада — мы не сможем есть свежее мясо. Оно сгниёт.
— И что ты предлагаешь?
— Я знаю, как коптить мясо. Я могу построить коптильню здесь, в замке. За несколько дней. И обучить людей.
— Где ты хочешь её построить?
— На кухне. У мадам Эрмины.
Барон посмотрел на него. Долго.
— Почему там?
— Там никто не ходит. Там дым — от готовки. Там Эрмина. Она никого не пускает.
Барон хмыкнул — коротко, без улыбки.
— Умно.
Он подошёл к двери, позвал стражника.
— Приведи мадам Эрминуи позови Гуго. Немедленно.
Через несколько минут вошел Гуго, следом Эрмина вошла в зал. Она выглядела испуганной — вытирала руки о фартук, оглядывалась. Она никогда не была в зале барона.
— Мой сеньор... — прошептала она, кланяясь.
— Эрмина, — барон смотрел на неё тяжёлым взглядом. — Ты знаешь Жана?
— Знаю, мой сеньор.
— Он хочет построить на твоей кухне коптильню. Для мяса. Чтобы оно не портилось. Ты согласна?
Эрмина замерла. Она посмотрела на Алекса. Потом на Гуго. Потом снова на барона.
— Мой сеньор... это моя кухня...
— Я знаю. Поэтому я спрашиваю.
Эрмина молчала. Она думала. Она не любила чужаков. Но барон просил. Барон не приказывал. Это было важно.
— Если это нужно для замка... — сказала она тихо. — Я согласна.
— Хорошо, — кивнул барон. — Но это должно быть тайной. Никто не должен знать. Ты понимаешь?
— Понимаю, мой сеньор.
— Тогда слушай. Ты и Гуго найдёте людей. Проверенных. Тех, кто умеет молчать. Только они будут работать. Только они будут знать.
— Поняла, мой сеньор.
Барон повернулся к Гуго.
— Ты поможешь ей. Проверишь каждого. Если кто-то проболтается — я узнаю.
— Понял, мой сеньор, — ответил Гуго.
Барон снова посмотрел на Алекса.
— Ты построишь печь. Обучишь людей. Но технология — твоя. Никто не должен знать, как это делается. Даже те, кто работает.
— Понял, мой сеньор.
— Тогда идите. У вас есть работа.
Алекс, Гуго и Эрмина вышли из зала. В коридоре Эрмина остановилась. Она посмотрела на Алекса.
— Ты... ты правда хочешь это сделать?
— Хочу. Это спасёт замок.
— Тогда я помогу. Но если кто-то узнает...
— Не узнает.
Она кивнула. Пошла к кухне. Гуго пошёл за ней.
Алекс остался один. Он смотрел им вслед. Он знал: теперь у него есть союзники. И теперь у него есть тайна.
На следующий день Алекс пришёл на кухню с рассветом.
Бернар и Матьё уже были там. Они стояли у стены, Алекс объяснил что нужно сделать, они разглядывали чертёж, начерченный на вощёной дощечке.
— Смотри, — говорил Алекс, водя пальцем по линиям. — Здесь топка. Здесь траншея. Здесь будка с дымоходом. Дым должен идти снизу вверх, через мясо, и уходить в трубу.
Бернар кивнул:
— Понял. Копаем от угла к центру. Топка — у стены. Будка — посередине.
— Да. Траншея глубиной в локоть. Шириной — в две ладони. Стены обмазать глиной, чтобы дым не уходил в землю.
Матьё почесал затылок:
— А размер будки?
— Два на два метра. Высота — три. Чтобы можно было закоптить тушу.
Матьё присвистнул:
— Тушу?
— Да. Или две. За раз — триста-четыреста полос.
— Это много.
— Для замка — в самый раз.
Бернар посмотрел на чертёж. Прикинул:
— Топка — внизу. Будка — над ней. Дымоход — в трубу. И дверца шире, чтобы заносить туши целиком.
— Да.
— Сделаем. Два дня. Может, меньше.
— Начинайте.
Подмастерья Бернара взялись за лопаты. Они копали быстро — привыкли. Земля была плотной, но они работали сноровисто, сменяя друг друга, вынося ведрами грунт из кухни.
Матьё руководил:
— Глубже! Ровнее! Чтобы дно было гладким!
Они выкопали траншею. Потом выложили её стены камнем. Потом обмазали глиной.
Бернар с подмастерьями сбивали будку — из толстых досок, с дверцей на петлях. Внутри — жерди из дуба, чтобы выдержали вес туши. Сверху — дымоход, выведенный в крышу.
— Дымоход — в трубу, — сказал Алекс, проверяя работу. — Чтобы дым не шёл в кухню. Иначе Эрмина нас убьёт.
Бернар усмехнулся:
— Она и так нас убьёт. За то, что грязь развели.
Эрмина стояла в стороне, скрестив руки. Она ворчала — тихо, себе под нос, на бретонском. Но не мешала. Она понимала: это нужно.
К вечеру второго дня всё было готово.
Топка. Траншея. Будка. Дымоход. Алекс проверил каждый шов. Всё было герметично. Подмастерья собрали за собой грунт. Утрамбовали. Разровняли. Всё было сделано аккуратно — так, что со стороны никто бы не догадался, что под ногами проходит траншея с трубой. На кухне разместилась целая коптильня. Только из-за будки стало немного теснее.
Эрмина ворчала по-бретонски. Но не спорила. Просьба самого Монфора делала её покладистой. Она понимала: это нужно для замка.
Алекс подошёл к ней.
— Спасибо, мадам.
Она посмотрела на него. Долго. Потом махнула рукой.
— Иди уже. Работай. Только не мешай мне готовить.
Он кивнул. Улыбнулся.
— Хорошо, — сказал он. — Теперь можно загружать.
Ночью Гуго привёл двоих.
Они вошли в кухню тихо, без стука. Двое мужчин — сухие, жилистые, с руками, покрытыми мозолями и шрамами. Им было лет по сорок. Может, больше. В темноте не разберёшь. Оба в простых рубахах, подпоясанных верёвкой. Оба смотрели на Алекса молча, без страха и без любопытства. Как смотрят люди, которые привыкли выполнять приказы и не задавать вопросов.
— Жак, — сказал Гуго, указывая на первого. — Тибо, — указал на второго. — Работают в замке двадцать лет. Умеют молчать.
Алекс кивнул. Он смотрел на них. Долго. Он искал в их лицах что-то — страх, жадность, сомнение. Не нашёл. Только усталое, ровное спокойствие.
— Хорошо, — сказал он. — Слушайте.
Он говорил тихо. Не потому, что боялся — потому что знал: чем тише говоришь, тем внимательнее слушают.
— Дрова — влажные. Ольха. Можжевельник. Никакой сосны — она даёт смолу, мясо будет горчить. Огонь — только тлеть. Никакого пламени. Дым — холодный. Мясо висит в будке. Неделю.
Жак и Тибо слушали. Не перебивали. Не кивали. Просто стояли и слушали.
Вскоре слуги занесли на кухню туши.
Двое дюжих парней втащили разделанного быка — половину туши, разрубленную на крупные куски. Следом — свинью. Мясо было свежим, ещё тёплым. Пахло кровью, сыростью и чем-то живым, что скоро станет другим.
Алекс подошёл к быку. Он смотрел на мясо не как на еду — как на материал. Он знал: если сделать всё правильно, это мясо будет кормить замок месяцами.
— Тибо, — позвал он. — Иди сюда.
Тибо подошёл. Алекс взял нож — длинный, тонкий, острый. Он показал, как резать.
— Вдоль волокон. Полосками. Толщиной в палец. Не больше. Если толще — дым не проникнет. Если тоньше — высохнет, станет коркой.
Он резал. Быстро. Уверенно. Он не думал — руки делали сами. Он резал так, как резал в Кемерк'эре. Как резал в лазарете. Как резал всегда, когда нужно было превратить одно в другое.
Тибо смотрел. Запоминал. Потом взял нож. Попробовал. Эрмина пристально наблюдала за процессом. У него получалось хуже — полоски выходили неровными, где-то толще, где-то тоньше. Но Алекс не поправлял. Он знал: научится. Руки запомнят.
— Соль, — сказал Алекс. — Много соли. Не жалей. Соль вытянет влагу. Без соли мясо сгниёт изнутри, даже если прокоптится снаружи.
Он показал, как натирать полоски солью. Как укладывать их в деревянные корыта. Как оставлять на несколько часов — чтобы соль вытянула кровь и воду.
— Через шесть часов перевернуть. Ещё через шесть — можно вешать.
Кости — хребет, рёбра, остатки мяса на них — ушли на кухню к Эрмине. Она уже ждала. Она знала, что делать. Будут бульоны. Похлёбки. Супы для раненых.
Пьер стоял у стены. Он слушал внимательно. Он уже знал — он работал с Алексом в лазарете. Он видел, как Алекс делает спирт. Он понимал, что это важно. Не спрашивал. Не отвлекал. Просто смотрел. Запоминал.
— Как развешивать? — спросил Жак. Голос у него был низкий, хриплый — как у человека, который много лет молчал.
— На жерди. Чтобы не касались друг друга. Если будут касаться — не прокоптятся. Между ними должен быть зазор. В палец. Может, больше.
Алекс подошёл к будке. Открыл дверцу. Внутри было темно и сухо. Пахло деревом и старой глиной. Он показал, как развешивать полоски на верхних жердях. Как проверять, чтобы не падали. Как закрывать дверцу — плотно, но не наглухо. Чтобы дым мог выходить в дымоход.
— Вопросы?
— Нет, — ответили Жак и Тибо.
— Тогда начинаем.
Пьер подкидывал влажные дрова в топку. Медленно. Ровно. Он знал: если положить слишком много — огонь разгорится. Если слишком мало — дым станет редким, мясо не прокоптится. Он подкладывал по одной ветке. Смотрел на огонь. Ждал.
Жак следил за дымом. Он сидел у топки, глядя, как из-под дров поднимается сизая струйка. Дым шёл ровно. Холодный. Не горький. Пахло ольхой и можжевельником.
Тибо проверял мясо. Он открывал дверцу, заглядывал внутрь. Полоски висели ровно. Янтарные. Сухие. Он трогал их пальцами — проверял, не слишком ли мягкие. Не слишком ли твёрдые.
Эрмина следила за порядком.
Она стояла у печи. Скрестив руки. Глядя на всех сразу — на Пьера, на Жака, на Тибо, на Алекса. Она ворчала. Но не мешала. Она понимала: это нужно.
— Дым ровный?
— Ровный.
— Не спи! Если дым станет чёрным — мясо сгорит.
— Да, мадам.
Она то и дело подгоняла Пьера — то посылала его за дровами, то говорила, когда нужно менять Жака и Тибо. Она делала это с таким рвением, как будто это было дело всей её жизни. Как будто она ждала этого. Как будто она знала: это важно.