ЧУЖОЙ ВЕК

Гуго выпрямился, его лицо было жёстким:

— Найдите его. Обыщите замок. Если он попытается спрятаться или сбежать — вяжите и тащите ко мне.

Стражник кивнул и ушёл. Гуго повернулся к Алексу, и его голос стал тише:

— Ты слышал, Жан. Томас. Подмастерье Жоффруа. Если он был на крыше, значит, он делал это по приказу хозяина.

— Или по своей воле, — тихо ответил Алекс. — Но я бы поставил на хозяина.

Гуго кивнул, сжав кулаки:

— Я тоже.

Когда Гуго ушёл на поиски Томаса, Алекс остался у печи. Он вытер сажу с рук и вышел во внутренний двор, чтобы глотнуть свежего воздуха.

В замке было тревожно. Слуги бегали, перешёптываясь, поглядывая на закрытые ворота. Стража стояла у каждой калитки, и никто не мог покинуть замок.

Алекс заметил Жоффруа у дровяного склада. Ключарь стоял, прислонившись к стене, и смотрел на суету во дворе. Его лицо было бледным, глаза бегали — он явно пытался казаться спокойным, но пальцы его нервно теребили связку ключей, висевшую на поясе.

Алекс подошёл ближе, не скрывая своих шагов. Жоффруа вздрогнул, обернулся и, увидев чужака, натянуто улыбнулся.

— А, «мастер», — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо, но в нём слышалась дрожь. — Слышал, твоя печь сломалась. Не повезло тебе, видно. Может, сам что-то напортачил?

— Печь была сломана намеренно, — спокойно ответил Алекс, глядя ему прямо в глаза. — Кто-то сбросил камень в трубу. Гуго ищет виновного.

Жоффруа побледнел ещё сильнее, но попытался сохранить насмешку:

— И ты думаешь, что это я?

— Я ничего не думаю, Жоффруа, — ответил Алекс. — Я просто констатирую факты. Гуго закрыл ворота. Он найдёт того, кто это сделал. И тогда этот человек пожалеет, что родился на свет.

Он развернулся и пошёл прочь. Жоффруа остался стоять у стены, его лицо было серым, а руки дрожали.

Алекс уже собирался вернуться в пекарню, когда заметил молодого парня в грязном фартуке, который суетливо шёл к дровяному складу. Это был Томас — подмастерье Жоффруа. Он оглядывался по сторонам и, увидев Алекса, резко свернул в сторону, прячась за бочками.

Алекс не стал его преследовать. Он знал: Гуго уже ищет Томаса. Скоро ключарь получит то, что заслужил.

Алекс вернулся в пекарню и остановился у разобранной печи. Он стоял, глядя на камень, лежащий на полу. Жоффруа. Он знал это с самого начала. Но без доказательств он ничего не мог предпринять.

Дверь пекарни скрипнула, и в проёме показалась голова Пьера. Парень был бледен, его глаза бегали, а руки дрожали. Он оглянулся, убедился, что за ним никто не идёт, и шагнул внутрь.

— Господин Жан! — прошептал он, подходя ближе. — Я должен вам кое-что сказать.

Алекс повернулся к нему:

— Что случилось, Пьер?

— Я видел, — сказал Пьер, и голос его дрожал от страха и возбуждения. — Я видел, кто это сделал.

Алекс замер:

— Видел?

— Я чинил флюгер на конюшне сегодня утром, — заговорил Пьер быстро, почти шёпотом, боясь, что его кто-то услышит. — Оттуда видна крыша пекарни. Я видел, как Томас, подмастерье Жоффруа, поднялся на крышу. У него в руках был какой-то тяжёлый свёрток. Я не придал этому значения — думал, он чинит черепицу. Но потом я увидел, как он наклонился над трубой, засунул руку в устье и что-то туда бросил. Я слышал глухой удар внутри. А потом он быстро спустился вниз и убежал.

Алекс слушал, чувствуя, как внутри него закипает злость:

— Ты уверен, что это был Томас?

— Да, господин Жан, — кивнул Пьер. — Я знаю его в лицо. Он часто приходит на кухню за едой для Жоффруа. Это был он, точно.

— Почему ты не сказал об этом раньше?

— Я боялся, — признался Пьер, опуская взгляд. — Жоффруа — он опасный человек. Если он узнает, что я видел, он может... — парень не договорил, но Алекс понял.

Алекс положил руку на плечо Пьера:

— Ты правильно сделал, что пришёл. Это очень важно. Идём со мной. Гуго должен узнать об этом.

Он взял камень, лежащий на полу, и повернулся к Пьеру:

— Теперь у нас есть две улики: камень и свидетель. Жоффруа не уйдёт от ответа.

Алекс и Пьер нашли Гуго у дверей канцелярии. Казначей стоял, перебирая связку ключей, и о чём-то разговаривал с сержантом стражи. Увидев Алекса с камнем в руках и бледного, дрожащего Пьера за его спиной, он нахмурился.

— Что случилось, Жан? — спросил Гуго.

— У нас есть свидетель, мессир, — сказал Алекс, подводя Пьера ближе. — Он видел, как Томас бросал камень в трубу.

Гуго перевёл взгляд на Пьера. Парень задрожал ещё сильнее, но выдержал взгляд казначея.

— Расскажи, — коротко приказал Гуго.

Пьер, запинаясь, повторил свой рассказ. Гуго слушал молча, не перебивая. Когда Пьер закончил, казначей медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь у нас есть не только камень, но и свидетель. Томас не сможет отрицать.

Он повернулся к сержанту:

— Приведите Томаса. Сейчас же. И приведите Жоффруа. Пусть оба ждут меня в подвале.

Сержант кивнул и ушёл. Гуго повернулся к Алексу:

— Ты сделал своё дело, Жан. Теперь отдыхай. Дальше я сам.

Алекс кивнул и, взяв Пьера за плечо, отошёл в сторону. Он знал: теперь всё будет решено.

К утру печь была восстановлена. Анри и Матьё работали всю ночь, перекладывая внутреннюю перегородку. Алекс сам проверил каждый шов, каждую задвижку. Когда они зажгли огонь в третий раз, дым пошёл правильно — ровно, без задержек, в вытяжку.

На исходе пятого дня со стороны лесной дороги снова зазвучали рога.

Алекс выбежал на крепостную стену. К замку возвращался отряд барона де Монфора. Небо было серым, начинал накрапывать дождь, но над всадниками развевался стяг Монфора — чёрный лев на золотом поле. За отрядом гнали десяток захваченных коней и везли телеги с трофеями. Из шестидесяти ушедших вернулось пятьдесят три.

Когда барон Эрван де Монфор въехал во двор и сошёл с коня, он выглядел уставшим, покрытым копотью и пылью, но его глаза горели победным блеском. На его доспехе виднелись следы от ударов — обломок одной стрелы так и остался торчать в наплечнике.

Де Карне, соскочив с седла, первым делом подбежал к барону, держа в руке полусъеденный брусок кемерк'эрского сухаря. Его лицо было счастливым, как у ребёнка.

— Мой сеньор! — громко выкрикнул де Карне, обращаясь уже не к барону, а ко всему двору, ко всем, кто собрался встречать отряд. — Вы сами всё видели! Но пусть все знают: мои люди прошли пятнадцать лье за сутки без единого привала на варку похлёбки! Мы перехватили Бомануара прямо у переправы, когда они не ждали нас ещё сутки! Ни у одного кнехта не закрутило живот! Этот сухой хлеб и мясо — просто спасение!

Барон де Монфор медленно повернулся и отыскал глазами Алекса, стоявшего у входа в пекарню. Он отстранил оруженосца, пытавшегося снять с него доспех, и пошёл к Алексу.

Эрван де Монфор подошёл к нему тяжёлым, чеканным шагом. От барона пахло копотью пожарищ, потом, сухой кровью и можжевеловым дымом. Его лицо было измазано сажей, на щеке — свежая царапина.

— Ты сдержал слово, Жан, — произнес барон, опустив тяжёлую руку в кольчатой перчатке на плечо Алекса. — Брод де Шатолен наш. Бомануар отброшен за реку. И победу эту мы одержали потому, что мои люди не тратили время на поиски сухих дров и гнилой солонины. Мы двигались быстро, как ветер. И мы не потеряли ни одного человека от болезней.

Барон повернулся к собравшимся во дворе рыцарям и челяди:

— Объявляю перед всеми! С сегодняшнего дня Жан из Ванна назначается Главным Смотрителем замковых припасов и Мастером Заготовок замка Монфор! Ему подчиняются все пекарни, сушильни, погреба и амбары. Казначей Гуго выделит ему личное помещение в донжоне и жалованье в пять серебряных марок в месяц!

По двору прокатился одобрительный гул кнехтов. Даже де Карне, недавний скептик, смотрел на него с уважением.

Алекс наклонил голову в знак благодарности, но внутри его разум уже просчитывал следующие ходы. Первый рубеж был взят. Он доказал свою ценность и получил реальную власть в замке. Но большая война за бретонское наследство только начиналась.

Когда барон скрылся за тяжёлыми дубовыми дверями донжона, Алекс остался стоять у входа в пекарню. Дождь усилился, холодные капли стекали по его лицу, смешиваясь с сажей и усталостью. Он смотрел на закрывшиеся ворота и чувствовал, как внутри него медленно угасает напряжение последних дней.

— Не часто я видел, чтобы барон так хвалил кого-то, — раздался голос за спиной.

Алекс обернулся. Гуго стоял у дверей канцелярии, прикрываясь рукавом от дождя. В его руках был свёрток пергамента. Казначей выглядел усталым — глаза покраснели, лицо осунулось, но в них светилась та же жёсткая, цепкая решимость, что и во время допроса слуг.

— Я не искал похвалы, мессир, — ответил Алекс. — Я просто делал то, что должен был.

Гуго усмехнулся — коротко, без тепла:

— Ты делал то, что никто из нас не мог сделать за десять лет. И ты делал это, рискуя собственной шкурой. Это называется не «просто делать», это называется заслуживать доверие.

Он шагнул ближе, и его голос понизился до шёпота, перекрывающего шум дождя:

— Но я хочу, чтобы ты знал, Жан. Твои сухари и коптильня спасли людей. Без них мы потеряли бы треть отряда по дороге. Де Карне сказал, что люди шли без остановок, потому что им не нужно было искать дрова для костров и варить гнилую солонину. Это твоя заслуга. Я не люблю говорить такие вещи, но я их говорю.

Алекс встретил его взгляд:

— Спасибо, мессир. Но без вашего разрешения и людей я ничего бы не сделал.

Гуго хмыкнул, но в его глазах мелькнула искра удовлетворения:

— Умный ответ. Ты знаешь, что говоришь. Это хорошо. В замке Монфор дураки не живут долго.

Он помолчал, глядя на дождь, и продолжил, уже тише:

— Я нашёл Томаса. Он прятался в конюшне. Дрожал как осиновый лист. Когда я спросил его, кто приказал бросить камень, он сказал, что сам сделал это. Но я не дурак, Жан. Я видел его глаза, когда он смотрел на дверь. Он боялся не меня. Он боялся того, кто ждёт его за дверью.

— Жоффруа? — спросил Алекс.

— Конечно, Жоффруа, — усмехнулся Гуго. — Только он мог заставить парня лезть на крышу. Только у него есть власть над слугами, чтобы они выполняли такие приказы. Я допрошу Томаса завтра утром. Как следует.

Он посмотрел на Алекса с тяжёлой, усталой мудростью:

— Но ты должен понимать, Жан. Если я трону Жоффруа, это будет война. Он служит замку тридцать лет. У него есть союзники. Он знает, где лежат тела. Я не могу просто взять и повесить его на воротах. Нужны доказательства. Настоящие доказательства.

— Они есть, — сказал Алекс. — Камень. Следы на крыше. Свидетельства слуг. Если вы спросите Томаса так, как вы умеете, он скажет правду.

— Я знаю, как спрашивать, — ответил Гуго, и в его голосе послышалась угроза, от которой по спине Алекса пробежал холодок. — Оставь это мне. Ты своё сделал. Теперь отдыхай.

Он развернулся, но на мгновение задержался у двери и добавил, не оборачиваясь:

— И ещё, Жан. Если ты когда-нибудь захочешь уехать из замка — скажи мне. Но я надеюсь, что этого не случится. Ты нужен здесь.

Алекс смотрел ему вслед, чувствуя, как слова казначея оседают в душе. Гуго — этот старый, ворчливый, подозрительный казначей — только что сказал ему, что он нужен. Впервые за всё время, с самого момента попадания в этот мир, Алекс почувствовал, что он не просто чужак, не просто бродяга, а человек, у которого есть место.

Он повернулся к донжону. Дождь усиливался, но он не замечал его.

На следующий день, когда суета после возвращения барона немного утихла, Алекс стоял у входа в пекарню, проверяя заслонки новой печи.

Дверь пекарни распахнулась, и на пороге появился Гуго. Его лицо было бледным, но в глазах светилась жёсткая, довольная решимость.

— Жан, — сказал казначей, — барон вызывает тебя. Он хочет, чтобы ты присутствовал при разборе дела Жоффруа.

Алекс замер:

— Разбор дела?

—Томас, он сознался во всём, — Гуго усмехнулся, и в его голосе послышалась сталь. — После того как я показал ему камень и сказал, что Пьер видел его на крыше, он сломался. Назвал имя. Жоффруа приказал ему бросить камень в трубу. Сказал, что если он откажется, то вышвырнет его из замка и сломает ему руки.

Алекс покачал головой:

— Жоффруа не ожидал, что Томас выдаст его.

— Жоффруа не ожидал, что у нас будет свидетель, — поправил Гуго. — Он думал, что мы поверим в случайность. Но теперь у нас есть камень, есть свидетель, есть показания Томаса. Этого достаточно.

— Барон уже знает?

— Знает. И он хочет видеть тебя. Идём.

Алекс последовал за Гуго в большой зал донжона. Внутри было сумрачно, горели масляные светильники. Барон Эрван де Монфор сидел за дубовым столом, на котором лежал тот самый камень — улика. Рядом с бароном стоял де Карне, скрестив руки на груди.

В центре зала стояли двое: Жоффруа и Томас. Ключарь был бледен, его лицо осунулось, глаза бегали. Он больше не выглядел уверенным — теперь это был испуганный старик, который понимал, что его время пришло. Томас стоял чуть поодаль, опустив голову, его плечи вздрагивали.

Барон поднял голову, когда Алекс и Гуго вошли в зал.

— Жан, — сказал он без предисловий. — Гуго рассказал мне, что произошло. Я хочу, чтобы ты подтвердил: ты лично видел этот камень в печи?

— Да, мой сеньор, — ответил Алекс, подходя ближе. — Я вытащил его из дымохода. Он не мог попасть туда случайно. Камень был сброшен сверху, в устье трубы, и пробил внутреннюю перегородку.

Барон кивнул и повернулся к Жоффруа:

— Что ты скажешь в своё оправдание?

Жоффруа вздрогнул, но попытался сохранить достоинство:

— Мой сеньор, это всё ложь! Этот чужак хочет оговорить меня! У него нет доказательств!

— Доказательства есть, — холодно ответил барон, указывая на камень. — Этот камень. Свидетельства слуг. Признание твоего собственного подмастерья.

Он повернулся к Томасу:

— Томас, повтори то, что ты сказал Гуго.

Томас поднял голову. Его лицо было мокрым от слёз, глаза покраснели.

— Мой сеньор... — прошептал он, — Жоффруа приказал мне... он сказал, что если я не сделаю это, он вышвырнет меня из замка... и сломает мне руки... Он сказал, что этот чужак... что Жан разрушает его власть... и что печь должна сломаться...

— Ты лжёшь, щенок! — закричал Жоффруа, делая шаг вперёд. — Ты всё выдумал! Этот чужак подкупил тебя!

— Молчать! — рявкнул барон, и его голос эхом прокатился по залу. — Ты забываешься, Жоффруа. Ты говоришь с бароном.

Жоффруа замер, его лицо стало пепельно-серым.

Барон медленно поднялся из-за стола. Он взял в руки камень, взвесил его на ладони, затем посмотрел на Жоффруа:

— Ты служишь этому замку тридцать лет. Ты знаешь каждую стену, каждый засов, каждый ключ. Ты был полезен. Но ты забыл одну вещь, Жоффруа.

— Какую, мой сеньор? — прошептал ключарь.

— Ты служишь замку, а не хозяину. Ты решил, что можешь действовать против моей воли. Ты решил, что твоя власть важнее моей. Ты ошибся.

Барон положил камень обратно на стол.

— За саботаж и покушение на замковое имущество я приговариваю тебя к изгнанию. Ты покинешь замок Монфор сегодня же. Ты получишь одну лошадь, один мешок овса и одежду, которая на тебе. Всё остальное остаётся здесь. Если ты вернёшься — тебя повесят на воротах.

Жоффруа замер. Его лицо исказилось от ужаса и ярости:

— Изгнание?! Мой сеньор! Я служил вашему отцу! Я служил вам тридцать лет! Я знаю каждый уголок этого замка! Вы не можете выгнать меня!

— Могу, — холодно ответил барон. — И я это делаю. Стража!

Двое кнехтов шагнули вперёд и взяли Жоффруа за руки. Ключарь попытался вырваться, но силы были неравны.

— А ты, Томас, — барон повернулся к подмастерью. — Ты выполнил приказ. Ты виноват, но ты сознался. Я не буду казнить тебя. Но ты лишаешься места. Ты покинешь замок вместе с Жоффруа. Если я узнаю, что ты вернулся — будет хуже.

Томас упал на колени:

— Спасибо, мой сеньор! Спасибо!

Барон поднял руку:

— Уведите их.

Кнехты вывели Жоффруа и Томаса из зала. Жоффруа кричал и проклинал всех на своём пути, но его голос стих, когда дверь захлопнулась.

В зале воцарилась тишина. Барон повернулся к Алексу и Гуго:

— Ты доволен, Жан?

Алекс встретил взгляд барона:

— Я не искал мести, мой сеньор. Я просто хотел, чтобы моя работа не была разрушена.

Барон кивнул:

— Ты получил справедливость. Это больше, чем многие могут сказать в эти времена. А теперь идите. У вас есть работа.

Алекс и Гуго вышли из зала. Когда они оказались в коридоре, Гуго остановился и посмотрел на Алекса:

— Барон мог бы казнить его, — сказал казначей тихо. — Но он выбрал изгнание. Это милосердие. Или расчёт. Жоффруа знает замок слишком хорошо. Если бы он умер, его союзники могли бы отомстить. А так он просто ушёл.

— Он больше не вернётся? — спросил Алекс.

— Он не вернётся, — усмехнулся Гуго. — У него нет денег, нет союзников, нет власти. Он умрёт где-нибудь в лесу или станет бродягой. Это хуже смерти для такого человека, как Жоффруа.

Алекс посмотрел в окно на закрывающиеся ворота, за которыми исчезали две фигуры.

«Ты ошибся, Жоффруа, — подумал он. — Ты хотел уничтожить меня. А ты создал мне союзников».

Он повернулся и пошёл обратно в пекарню. Работа ждала.

Осенние дожди смыли последнюю позолоту с вековых дубов, окружавших замок Монфор.

Воздух стал плотным, сырым и по-декабрьски колючим. Но в подвалах, где Алекс провёл столько дней, теперь было сухо и тепло. Он спускался туда каждый день, проверяя стеллажи и состояние зерна. Бетонный пол, залитый тёплым замесом, стоял прочно, не пропуская влагу.

После официального назначения Алекса Смотрителем припасов замковый амбарный комплекс превратился в зону жёсткого учёта. Казначей Гуго, до этого привыкший вести счёт мешкам «на глаз» и списывать половину гниения на «волей Божьей предписанные убытки», теперь стоял подле Алекса с бледным лицом и восковой дощечкой в руках.

Алекс лично проверял каждый стеллаж в нижних прохладных подвалах. Он проводил пальцем по деревянным решёткам, проверял, нет ли плесени, заглядывал в углы.

— Гуго, смотри сюда, — Алекс ткнул пальцем в край дубового ларя с солониной. — Зерно пересыпано сухой древесной золой, как я приказывал? Нет. В углу уже пошла плесень. Если зерно отсыреет к январю, мы потеряем тридцать процентов семенного фонда. Пересыпьте немедленно.

— Господин Жан... — запричитал Гуго, перебирая пальцами свои деревянные бирки. — Люди и так валятся с ног! Вы заставили перемыть все винные бочки кипятком, вымерили каждый горшок, а теперь ещё и зола! Ремесленники шепчутся, что вы пересчитываете каждую мышь в подвалах!

— Пусть шепчутся, — спокойно отозвался Алекс, делая пометку на вощёной дощечке. — Когда в январе замок занесёт снегом по самые брустверы, они скажут мне спасибо за то, что сухари не сгнили.

Он поднялся из подвала и направился в пекарню. Там уже работали Гастон и Анри — сушили новую партию галет, закладывали в печь свежее тесто. Алекс проверил каждую партию, отломил кусочек, попробовал. Вкус был правильным — сухим, чистым, без горечи.

— Хорошо, — сказал он Гастону. — Продолжайте. И запомните: нельзя открывать печь, пока не прошло положенное время. Терпение — это главный ингредиент.

Гастон кивнул. Он уже привык к странным требованиям нового мастера.

Завершив аудит зерновых подвалов и пекарен, Алекс поднялся в восточное крыло донжона, отведённое под замковый лазарет. Здесь ситуация выглядела куда печальнее. В холодном, продуваемом ветром помещении лечились воины гарнизона, получившие травмы на лесозаготовках и строении валов. Раненые лежали на грязных тюфяках, пахло гноем и старой кровью.

Смоляные мази и прогорклый свиной жир, которыми местный коновал пытался смазывать раны, вызвали у Алекса лишь глухой тяжёлый вздох. Коновал — старый, пьяный человек по имени Эрвен, — был уверен, что раны нужно прижигать калёным железом и замазывать жиром. Алекс знал, что это убивает больше солдат, чем вражеские мечи.

— Нам катастрофически не хватает чистых антисептиков, — Алекс повернулся к Гуго, который стоял у входа, не решаясь зайти внутрь. — Нужен концентрированный винный уксус, сушёная полынь, можжевеловые ягоды и тонны чистой льняной ветоши. Если пойдёт сепсис, мы потеряем треть работяг ещё до прихода французов.

— Золота на уксус нет! — мгновенно встал в позу Гуго. — Барон подписал расходы на железо для Тьерри. На травки да тряпки монеты не предусмотрены!

Внутри Алекса поднялась волна раздражения, но он заставил себя дышать ровно.

— Тогда я сам найду способ, — сказал Алекс. — Но мне нужна помощь. Где братец Бернарден?

— В часовне, — буркнул Гуго. — Молится.

Алекс хотел что-то ответить, но разговор прервал громкий скрип деревянных ворот во внутреннем дворе замка. В раскисшую от дождя грязь въехала тяжёлая подвода из деревни Кемерк'эр, гружёная мешками с фуражом и пучками сухих трав.

Алекс сошёл по каменной лестнице во двор, чтобы принять груз, и внезапно замер.

На подводе, закутавшись в плотный серый шерстяной плащ с капюшоном, сидела Элиза. Её пальцы заиндевели от холода, а лицо побледнело от долгой дороги по распутице, но в глазах светилась та же живая, внимательная искра, которую Алекс запомнил в её деревенской избе. Дождь стекал по её плащу, капли блестели на ресницах.

— Господин Смотритель? — произнесла она с лёгкой, еле заметной усмешкой, соскакивая с подводы на мокрые камни. — Простые крестьяне теперь должны кланяться вам до самой земли?

— Элиза... — Алекс шагнул вперёд, ощущая, как сухая профессиональная собранность, в которой он жил последние недели, на мгновение дала трещину. От неё пахло знакомым дымом Кемерк'эра, сосновой хвоей и влажным лесом — всем тем, что связывало его с человеческой реальностью этого жестокого века. — Ты почему здесь? В такую погоду дороги размыло. Тебя могли ограбить, могли убить.

— Братец Бернарден присылал гонца, — она подтянула к краю подводной рамы плетёную корзину, бережно обмотанную вощёным холстом. — Он просил передать, что в замке режут пальцы и ломают ноги, а лечить их нечем. Я собрала всю полынь, что мы сушили на чердаке, можжевеловый цвет и три кувшина крепкого выдержанного уксуса. И ещё — там, в мешке, сушёный мох. Ты говорил, что он нужен.

Алекс подошёл ближе и принял из её рук тяжёлую корзину. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и он почувствовал, какая она ледяная. Дождь стекал по их лицам, но он не замечал холода.

— Ты ехала четыре часа по грязи ради корзины трав? — тихо спросил он.

Элиза внимательно посмотрела ему в глаза, не отводя взгляда. Её глаза были серыми, как небо над Бретанью, и в них горел тот же огонь, что и в первый день их встречи.

— Я ехала не ради трав, Жан. В Кемерк'эре о тебе говорят как о святом или о колдуне, который творит чудеса для барона. Староста Мартин молится на твои чертежи. А я хотела увидеть... остался ли ты тем человеком, которого я выходила в доме Этьена, или замок превратил тебя в ещё одного сурового господина.

Алекс молчал пару секунд, ощущая, как в груди поднимается непривычное, забытое тепло. В мире, где вокруг были лишь приказы, схемы фортификаций и подозрительные взгляды рыцарей, Элиза была единственным человеком, который видел в нём личность, а не функцию.

— Я тот же, Элиза, — произнес он мягко, и его голос прозвучал совсем иначе, чем пару минут назад в разговоре с Гуго. — И поверь, твои травы сейчас важнее, чем половина железных мечей в оружейной. Но... как ты добралась? Кто вёз тебя?

— Мартин дал мне подводу и одного парня, — ответила она. — Он сказал: «Езжай, если хочешь. Но если с тобой что-то случится, я приду и лично убью того, кто тебя обидит». И я поехала.