ЧУЖОЙ ВЕК

Они работали, сменяя друг друга. Чтобы процесс не останавливался. Чтобы дым шёл ровно. Чтобы мясо не пересохло и не сгнило.

Ночь тянулась долго. Свечи оплывали. Тени метались по стенам. Где-то наверху, в донжоне, скрипели половицы. Где-то во дворе лаяли собаки. Где-то далеко, за стенами, шумел лес.

А на кухне было тихо. Только треск дров в топке. Только шорох мяса на жердях. Только голос Эрмины:

— Пьер, дров!

— Да, мадам.

— Жак, проверь дым!

— Ровный, мадам.

— Тибо, не спи!

— Не сплю, мадам.

Через неделю мясо прокоптилось.

Алекс открыл дверцу будки. Внутри висели полоски — янтарные, плотные, сухие. Они пахли дымом, можжевельником и чем-то ещё — тёплым, сытным, живым. Он снял одну. Разломил. Внутри мясо было сухим, но не пересушенным. Упругим. Готовым.

Он попробовал. Жевал медленно. Вкус был правильным — солёным, дымным, чистым. Без горечи. Без гнили. Без смерти.

Он протянул кусочек Эрмине.

— Попробуй.

Она взяла. Недоверчиво. Понюхала. Откусила. Жевала медленно, прикрыв глаза. Потом посмотрела на него. В её взгляде было что-то, чего он не ожидал увидеть — удивление.

— Это... это вкусно, — сказала она тихо. — Я думала, будет как солонина. Тухлая. А это...

Она не договорила. Но Алекс понял. Она не ожидала. Она думала, что это будет обычное мясо — жёсткое, пересоленное, с душком. А оно было чистым. Живым. Настоящим.

Он протянул кусочек Жаку. Тот попробовал. Кивнул. Молча. Протянул Тибо. Тот тоже попробовал. Тоже кивнул. Молча. Они не говорили. Но в их глазах было то же — удивление.

Пьер попробовал последним. Он жевал долго. Потом улыбнулся.

— Это как... как из деревни. Только лучше.

Алекс кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь — в подвал.

Жак и Тибо сняли полоски с жердей. Аккуратно. Не торопясь. Они снимали по одной. Медленно. Бережно.

Складывали в короба — деревянные, сбитые из тонких досок, с плотными крышками. На дно — сухие листья крапивы. Потом — слой мяса. Потом — снова крапива. Потом — снова мясо. Крапива впитывала влагу. Отгоняла насекомых. Сохраняла запах.

Пьер помогал. Он подносил короба. Держал крышки. Подавал крапиву. Он работал быстро, но без суеты. Он уже знал, что делать.

Эрмина стояла рядом. При этом все ее лицо показывало, что она стала участником чего-то, важного и секретного. Смотрела. Молчала. Она не помогала. Она следила. Чтобы ничего не пропустили. Чтобы не ошиблись. Чтобы мясо легло правильно.

Когда последняя полоска была уложена, Жак закрыл крышку. Тибо закрепил её верёвкой. Пьер поднял короб. Понесён к двери.

Алекс повёл их в подвал. Тот самый, где он залил пол римским бетоном. Там было сухо. Прохладно. Чисто. Пахло камнем и известью.

Они сложили короба на стеллажи. Ровными рядами. Гуго стоял у дверей. Смотрел. Записывал в книгу.

— Теперь у нас есть провизия, — сказал Алекс.

Он вышел из подвала. Поднялся по лестнице. Остановился во дворе. Ночь была холодной. Небо — чёрным. Звёзды — редкими.

Он смотрел на них. Долго. Он думал о том, что сделал. Он не просто приготовил мясо. Он создал запас. Он дал замку время. Он дал людям надежду.

Он улыбнулся. Впервые за много дней.

Алекс и Гуго спустились в подвал. Тот самый, где Алекс залил пол римским бетоном. Сухо. Прохладно. Чисто.

— Здесь будем хранить, — сказал Алекс.

Гуго кивнул:

— Здесь сухо. Мясо пролежит месяцами.

Они сложили первую партию. Янтарные полосы. Плотные. Сухие. Гуго записал в учётную книгу.

— Теперь у нас есть провизия.

Барон пробовал мясо на следующий день.

Он сидел за столом. Перед ним лежала полоса копчёного мяса. Он понюхал её. Попробовал. Долго жевал. Потом кивнул.

— Вкусно. И не портится?

— Не портится, — ответил Алекс. — Пролежит до весны.

Барон отложил мясо. Посмотрел на Алекса.

— Сколько ты можешь закоптить за раз?

— Тушу быка. Или две. Зависит от того, сколько мяса вы дадите.

Барон посмотрел на Гуго.

— Сколько у нас скота?

— Двенадцать быков, мой сеньор. Двадцать свиней.

— Закопти половину. К весне — остальное.

— Понял, — ответил Алекс.

Барон кивнул. Он был доволен.

— Теперь у нас есть провизия. Теперь мы готовы к осаде.

Алекс спустился в восточное крыло донжона, где в сыром полуподвальном помещении ютился замковый лазарет.

Уже на пороге он почувствовал запах.

Застоявшаяся вода. Прогорклый жир. Старая кровь. Гной. Запах, от которого сводило желудок и першило в горле. Алекс остановился, перевёл дыхание, заставил себя войти.

Внутри было темно. Свет пробивался только через узкие щели в стенах. На деревянных нарах, застеленных грязной соломой, лежали раненые. Их раны были перевязаны промасленными тряпками, от которых шёл тяжёлый, сладковатый запах начинающейся гангрены.

Алекс обошёл каждого.

Старик с гангреной на ноге — он не кричал, только тихо стонал, глядя в потолок. Его нога почернела до колена, кожа лоснилась, из-под повязки сочился гной с запахом гнили. Алекс понял: эту ногу уже не спасти. Но он мог спасти старика — если отрежет мёртвую плоть. Он знал это. Но знал и другое: без наркоза, без инструментов, без нормальных условий старик умрёт от боли или от потери крови. Он ничего не мог сделать. Пока.

Парень с переломом — он держался за руку и смотрел на Алекса с надеждой. Кость срослась неправильно — рука была искривлена, пальцы не двигались. Алекс знал: нужно сломать заново и вправить. Но это — пытка. Парень этого не выдержит.

Женщина с лихорадкой — она бредила, звала мужа, который погиб на войне. Её лицо горело, глаза были мутными. Алекс потрогал её лоб — кожа была сухой и горячей, как печная заслонка. Он не знал, что с ней. Может быть, тиф. Может быть, что-то ещё. Он мог только дать ей воды и надеяться.

Молодой кнехт по имени Маэль — он плакал, тихо, беззвучно, как ребёнок. У него была рваная рана на боку — от меча. Рана уже начала гноиться, но ещё не почернела. Ещё был шанс.

Алекс подошёл к нему. Сел рядом.

— Как тебя зовут?

— Маэль, — прошептал парень.

— Маэль, ты не умрёшь.

— Я боюсь.

— Я знаю. Я тоже боюсь. Но я не оставлю тебя.

Он не знал, правда ли это. Но он говорил это. Потому что надежда — тоже лекарство.

Братец Бернарден — местный лекарь и по совместительству монах — стоял над одним из раненых. В руках он держал раскалённое железо.

Алекс видел, как железо приближается к ране. Видел, как кожа вокруг неё чернеет. Видел, как парень на нарах выгибается от боли, но не кричит — только стонет, глухо, обречённо.

— Господин Жан! — Бернарден заметил его, бросился навстречу с перепуганным лицом. — У Бриага из третьей роты начался жар. Рана на плече почернела за ночь. Я прижигал её калёным железом, как учили в аббатстве, но...

— Хватит прижигать, — резко оборвал его Алекс.

Бернарден замер. Раскалённое железо дрожало в его руке.

— Но... господин... так лечат все...

— Калёное железо убивает не только гниль, но и живую плоть, — отрезал Алекс. — Оно не спасает — оно калечит. И часто убивает быстрее, чем сама рана.

Он подошёл к раненому. Бриаг — молодой парень лет двадцати — метался в бреду. Его плечо распухло, кожа вокруг раны почернела, из глубины сочился гной с запахом гнили.

Алекс наклонился, осмотрел рану. Он видел такое только на картинках в учебниках. В реальности это было хуже — страшнее, грязнее, беспощаднее.

— Где ваши чистые повязки? — спросил он, не оборачиваясь.

— Чистые? — Бернарден растерялся. — Мы используем старые рубахи, как всегда делали...

— Где кипячёная вода?

— Вода есть в колодце, господин. А зачем кипятить?

Алекс сжал зубы. Он знал: в XIV веке так лечили везде. И везде от заражения крови умирало больше солдат, чем от вражеских стрел.

— Бернарден, — произнёс он, глядя на почерневшую рану кнехта. — С этого дня в лазарете будут новые правила. Никаких старых тряпок. Только прокипячённый лён и сфагновый мох. Вся вода для промывки ран должна кипятиться не меньше четверти часа. Инструменты перед каждым использованием — прокаливать на огне и промывать винным уксусом. И самое главное: руки. Перед тем как прикоснуться к ране, каждый должен вымыть руки горячей водой с золой.

Бернарден побледнел.

— Но, господин Жан... это же колдовство! Мыть руки перед каждым больным? На это уйдёт половина дня!

— Это спасёт половину твоих пациентов, — отрезал Алекс. — Иди вниз, к поварам. Пусть поставят большой медный котёл для кипячения воды. Я пришлю к тебе травниц из Кемерк'эра. Элиза знает, какие травы нужны для заживления.

Бернарден хотел возразить, но что-то в голосе Алекса заставило его замолчать. Он опустил раскалённое железо и пошёл к выходу, бормоча молитву.

Алекс остался стоять над раненым. Он знал: этого парня, скорее всего, уже не спасти. Но он мог спасти других.

Он наклонился, положил ладонь на лоб Бриага. Кожа была горячей, сухой. Парень дышал тяжело, с хрипом. Алекс знал этот звук — так дышат люди, у которых инфекция уже пошла в кровь. Он не мог его спасти. Но он мог облегчить ему боль.

Он взял тряпку, смочил её в холодной воде и положил на лоб раненого. Потом подошёл к столу, где лежали инструменты Бернардена — грязные, покрытые старой кровью. Он взял нож, посмотрел на него, покачал головой и отложил в сторону.

«Нужны новые инструменты. И новые правила. Иначе они все здесь умрут».

Он вышел из лазарета, чувствуя, как внутри растёт, спокойная решимость. Он сделает это. Он изменит этот мир — хотя бы в одном лазарете.

Словно услышав его слова, в дверях лазарета появилась Элиза.

На ней был плотный серый плащ, покрытый каплями дождя, а в руках — две плетёные корзины, до краёв наполненные сухими травами, корой и глиняными кувшинами.

— Ты звал меня, Жан? — она слегка улыбнулась, стряхивая воду с капюшона. — Бернарден прислал мальчишку, сказал, что ты хочешь перестроить весь лазарет.

— Элиза, — Алекс шагнул к ней, помогая снять тяжёлые корзины. — Ты принесла то, о чём мы говорили?

— Всё, что нашла в лесах и у старых знахарок, — она начала выкладывать на стол пучки сушёных растений. — Ромашка, кора ивы, зверобой, подорожник. А вот это — самое ценное.

Она достала из холщового мешка несколько комков серо-зелёного, упругого мха.

— Болотный мох, — пояснила она. — Старухи говорят, что он впитывает гной лучше любой тряпки и не даёт ране гнить. Я набрала его в низине за Чёрным ручьём. Там его целые залежи.

Алекс взял в руки сфагнум. Мох был влажным, упругим, пах болотом и землёй. Он знал: этот природный антисептик спасёт сотни жизней, если его правильно высушить и стерилизовать.

— Ты даже не представляешь, что ты принесла, Элиза, — тихо сказал Алекс. — Это лучше любого серебра.

Девушка смутилась, поправила выбившуюся прядь волос под чепцом. Затем она подошла к нарам, где лежал кнехт с почерневшей раной, и без страха склонилась над ним.

— У него жар, Жан, — сказала она, прикоснувшись к лбу раненого. — Мы можем его спасти?

— Можем, — Алекс подошёл к столу, взял чистый нож. — Но сначала — чистота. Элиза, свари кору ивы. Бернарден, кипяти воду. Мы начинаем новую медицину. Прямо сейчас.

Он наклонился над раненым, взял нож и начал срезать почерневшие края раны.

Элиза побледнела. Она отвернулась, прижав руку к губам.

— Я не могу, — прошептала она. — Я никогда...

Алекс не поднял головы.

— Ты можешь. Смотри. Это просто мясо. Оно болит, но оно живое. Если я не вырежу гниль, он умрёт. Помоги мне.

Она стояла, дрожа. Потом медленно повернулась. Её лицо было белым, как мел. Но она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Опустилась на колени рядом с нарой.

— Что делать? — спросила она, и голос её дрожал, но не сломался.

— Держи его. Если он дёрнется — я могу задеть сухожилие.

Она положила руки на плечи раненого. Её пальцы дрожали, но она держала крепко.

Алекс работал быстро. Он срезал почерневшие края, очищая раневой канал до живой, алой, кровоточащей ткани. Гной вымывался струёй кипячёной воды с добавлением соли и ромашкового настоя. Когда дно раны очистилось, он щедро засыпал её порошком из сухой прожаренной коры ивы и мелкой древесной золы, а сверху наложил густой слой мази из сосновой живицы, воска и прополиса.

В качестве перевязочного материала он использовал не грязную ветошь, а глубоко просушенный сфагновый мох, запеленгованный в стерильный полотняный бинт. Мох мгновенно впитал остатки влаги, не прилипая к ране и создавая дышащий, но непроницаемый для грязи защитный слой.

Когда последняя повязка была завязана, Алекс вытер руки.

— Всё. Теперь ждём.

Элиза поднялась с колен. Её руки были в крови. Она смотрела на них, будто впервые видела.

— Я... я сделала это, — прошептала она.

— Ты сделала, — кивнул Алекс. — И ты помогла спасти ему жизнь.

Она подняла на него глаза. В них всё ещё был страх, но было и что-то другое — гордость.

— Ты делаешь правильно, Жан, — сказала она тихо. — Но ты не знаешь всех трав. Я знаю. Позволь мне помочь.

— Я не запрещаю. Я прошу.

— Ты просишь?

— Да. Я не господин. Я — ученик. Учи меня.

Элиза смотрела на него. Впервые — без страха. С уважением.

— Хорошо, — сказала она. — Я буду учить.

Она хотела что-то сказать, но не решилась. Вместо этого она подошла к столу и начала разбирать травы — молча, быстро, как будто хотела чем-то занять руки.

Алекс смотрел на неё и чувствовал, что между ними что-то изменилось. Что-то, чего он не мог назвать словами.

Вечером Элиза не ушла.

Она осталась в лазарете — сидела на скамье у стены, сложив руки на коленях. Её руки были вымыты, но она всё ещё чувствовала на них кровь Бриага— липкую, тёплую, чужую. Она смотрела на них, будто ждала, что они снова станут красными.

Алекс подошёл. Сел рядом. Не заговорил первым.

Они сидели молча. Долго. Слышно было, как потрескивает свеча на столе, как дышат раненые на нарах, как где-то наверху, в донжоне, скрипит половица под чьими-то шагами.

— Я никогда никого не резала, — сказала Элиза тихо.

— Знаю.

— Я видела, как режут скот. На праздники. Отец забивал свинью, и я смотрела. Но это другое. Это... человек.

— Это человек, — согласился Алекс. — Но он был мёртв. А ты помогла сделать его живым.

— Я не чувствовала себя спасительницей. Я чувствовала себя мясником.

Алекс посмотрел на неё. В полумраке её лицо было бледным, осунувшимся, но глаза — тёмные, глубокие — смотрели прямо.

— Ты знаешь, что я думал, когда впервые увидел тебя? — спросил он.

Она повернулась.

— Что?

— Что ты — единственная, кто не боялся. В Кемерк'эре все смотрели на меня, как на чудо. Или как на чудовище. Ты — смотрела как на человека.

— Ты и был человеком. Грязным. Голодным. Раненым. Но человеком.

— А сейчас?

Она помолчала. Потом сказала:

— Сейчас я не знаю, кто ты. Ты знаешь то, чего не знают другие. Ты делаешь то, чего не делают другие. Ты говоришь о вещах, которых не должно быть. Ты — не колдун. Но ты и не обычный человек.

— Я — обычный, — сказал Алекс. — Просто я видел больше.

— Где?

Он не ответил. Он смотрел на свечу. Огонь дрожал, метался, отбрасывал тени на стены.

— Ты не скажешь, — сказала Элиза.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты не поверишь. Или поверишь — и тогда станет хуже.

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я видела, как ты мыл руки перед операцией. Как ты кипятил воду. Как ты вырезал гниль. Я видела, как Бриаг дышит. Я не знаю, откуда ты это знаешь. Но я знаю, что это — правда. И этого достаточно.

Алекс повернулся к ней. Их глаза встретились.

— Ты не такой, как все, Жан. Я это вижу.

— Я знаю.

— И ты боишься, что я это увижу.

— Да.

— Почему?

— Потому что тогда ты поймёшь, что я — чужой. Не из этого мира.

Она не отшатнулась. Не перекрестилась. Не сказала «ересь». Она просто смотрела на него. Долго.

— Мне всё равно, — сказала она.

— Что?

— Мне всё равно, откуда ты. Из этого мира или из другого. Мне всё равно, колдун ты или святой. Ты спас Бриага. Ты спас Пьера. Ты лечишь людей, которые уже должны были умереть. Я не знаю, кто ты. Но я знаю, что ты — добрый. А это важнее.

Алекс молчал. Внутри что-то сжалось — тёплое, болезненное. Он не ожидал этого. Не от неё.

— Элиза...

— Не надо, — сказала она. — Не говори ничего. Просто... будь здесь. Рядом. Когда я буду нужна — я приду. Когда понадобишься ты — приходи.

Она встала. Накинула плащ. Взяла корзину.

— Я вернусь утром, — сказала она. — С травами. С чистыми тряпками. С чем-нибудь ещё.

— Хорошо.

Она подошла к двери. Остановилась. Обернулась.

— Жан.

— Да?

— Ты когда-нибудь думаешь о доме?

Он не ответил сразу. Потом сказал:

— Каждую ночь.

— Где твой дом?

— Далеко. Очень далеко.

— Ты вернёшься?

— Не знаю.

Она кивнула. Ничего больше не сказала. Вышла.

Алекс остался один. Он смотрел на дверь. Слушал, как стихают её шаги.

Он думал о Мари. О библиотеке. О кофе. О своей квартире. О мире, который исчез. И о женщине, которая только что сказала: «Мне всё равно, откуда ты».

Он закрыл глаза.

«Я не должен к ней привязываться, — подумал он. — Я не должен ни к кому привязываться. Я — чужой. Я — временный. Я — не отсюда».

Но он знал: уже поздно. Он уже привязался. К Этьену. К Мартину. К Пьеру. К Жаку. К Элизе.

Он — не чужой. Он — часть этого мира. Хочет он того или нет.

Ночью Алекс не ушёл.

Он сидел у постели Бриага. Парень бредил. Он звал мать. Он звал Бога. Он звал смерть.

Алекс держал его за руку. Он говорил:

— Ты не один. Я здесь.

Он не знал, слышит ли его Бриаг. Но он говорил.

К утру жар спал. Бриаг открыл глаза. Он смотрел на Алекса мутным, непонимающим взглядом.

— Ты... ты кто?

— Я — тот, кто тебя вытащил.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто живи.

Алекс вышел из лазарета и поднялся по лестнице. Он чувствовал, как усталость наваливается на него — тяжёлая, как мокрое сукно. Но он знал: это только начало. Завтра будет новый день. Новые проблемы. Но он справится.

В один из дождливых августовских дней Алекс направился в замковую кузницу.

Кузня Монфора представляла собой гигантскую каменную пристройку у внешней стены двора. Внутри царил адский полумрак, разрываемый только оранжевыми вспышками горна. В воздухе стоял оглушительный звон железа и густой запах древесного угля и окалины.

Алекс шёл через двор, и жизнь замка кипела вокруг него. Солдаты чистили оружие, слуги таскали воду, дети играли в грязи, собаки лаяли на ворон. Он видел, как работает Тьерри — как кузнец куёт меч. Как летят искры. Как металл становится оружием.

Он думал: «Этот человек делает то, что умеет. Я — тоже. Мы оба — мастера. Просто у нас разные инструменты.»

Мастер Тьерри — исполин с волосатой грудью и фартуком из грубой бычьей кожи — плющил молотом раскалённую добела полосу стали. Подмастерья — трое молодых парней у горна — хохотнули, глядя на Алекса. Один из них, рыжий, с обожжёнными руками, подмигнул другому.

— Мастер Тьерри! — громко окликнул его Алекс по-французски, перекрывая гул горна.

Кузнец опустил молот на наковальню. Металл звякнул, отозвался низким гулом. Тьерри вытер рукавом потный лоб и недобро уставился на Алекса своими бычьими глазами.

— А, это ты — «хлебный мастер»! — рявкнул он. — Что тебе нужно в моей кузне? Твои сухари стали такими твёрдыми, что ты пришёл попросить железа для зубов?

Подмастерья хохотнули. Алекс не обратил на них внимания.

— Мне нужно не железо для зубов, мастер Тьерри, — сказал он, подходя ближе к наковальне. — Мне нужна твоя работа. У меня есть заказ от барона на переустройство замковых котлов и изготовление особого инструмента.

Тьерри оперся о молот и прищурился. Его лицо — широкое, обветренное, покрытое шрамами от окалины — выражало крайнюю степень недоверия.

— Какого ещё инструмента? — проворчал он. — Я кую мечи, наконечники пик, подковы и шипы для ворот. Я не делаю кухонные половники!

— Ты будешь ковать то, что спасёт жизни твоим сыновьям, когда они пойдут в поход с де Карне, — отрезал Алекс.

Тьерри замер. Его пальцы, лежавшие на рукояти молота, напряглись. У него действительно было двое сыновей — оба служили в замковом гарнизоне. Один в копейщиках, другой в арбалетчиках.

— Что ты сказал? — переспросил он тихо.

— Я сказал, что твои сыновья могут умереть от гнилой раны, — ответил Алекс. — Как умирают все остальные. Если я не сделаю то, что задумал.

Он достал кусок мела и подошёл к ровной дубовой доске, висевшей у горна. Подмастерья расступились, глядя на него с любопытством.

— Смотри сюда, — сказал Алекс и начал быстро чертить.

Он рисовал уверенно, как будто делал это сотни раз. Линии были чёткими, пропорции — выверенными. Он начертил три схемы.

Первый чертёж — перегонный куб. Медный котёл с куполообразной крышкой, от которой отходит изогнутая труба-змеевик, проходящая через бак с холодной водой.

Второй — медицинские инструменты. Тонкие щипцы с длинными губками для извлечения наконечников. Скальпели с ровными кромками. Зонды с закруглёнными концами.

Третий — сетчатые металлические фильтры. Тонкие перфорированные пластины с мелкими отверстиями.

Тьерри молча разглядывал чертежи. Как опытный мастер, он мгновенно оценил изящество и нетрадиционность форм. Он провёл пальцем по линии трубы, потом по изгибу щипцов.

— Что это за горшок с винтовой трубой? — Тьерри ткнул массивным пальцем в чертёж аламбика. — Зачем трубу пускать через воду?

— Это печь для получения «огненной воды», — пояснил Алекс. — Выпаривание. Мы зальём туда винное сусло или травяной отвар, разогреем, а пар, пройдя через холодную трубу, превратится в чистую жидкость — крепкую, как драконье дыхание.

—Пьяное зелье? — нахмурился кузнец. — Я не буду делать пьяное зелье.

— Это не зелье, — ответил Алекс. — Это лекарство. Сок, который убивает гниль в ранах. Если обработать рану после меча этим соком, она не сгниёт и не заплывёт чёрным ядом.

Тьерри тяжело вздохнул, почесал затылок и ещё раз посмотрел на тонкие хирургические щипцы на чертеже.

— Инструменты для резки плоти... — пробормотал он. — Это тонкая работа, Жан. Нужна хорошая кричная сталь и много времени.

— Сталь я вытребую у Гуго, — ответил Алекс. — А время у нас до осенних дождей. Начни с перегонного куба. Медь для трубы есть в замковой кладовой.

Тьерри кивнул. В его глазах всё ещё было сомнение, но было и любопытство. Он посмотрел на своих подмастерьев, потом снова на Алекса.

— Хорошо, — сказал он. — Посмотрим, что у тебя получится.

Один из подмастерьев — рыжий парень по имени Жан — смотрел на Алекса с любопытством. Он подошёл ближе.