Леди не разваливаются

Плача не было.

— А я? — спросила Лотти. — А я тогда чья?

И закричала.

— Ааааа!

Крик пошёл вверх, набрал силу и встал на одной ноте, длинный и без единой щербины. В нём не было ни капли горя и ни капли страха. Так кричат, когда всё окончательно и бесповоротно пропало.

— Ааааа! Меня же выкинут!

Катарина отступила на шаг.

— Мастер Сильвен сказал: если, Лотти, и Фольк из тебя ничего не сделает, тогда всё! Тогда посох на стол и к тётке, гусей пасти! А он умер! Он же ничего не успел! Он даже не начал!

Тут курица не выдержала. Она выдралась у Умбера из-под локтя, ударила крыльями и пошла с дороги в траву — не бегом, а быстрым деловым шагом, головой вперёд, с видом особы, которая давно собиралась и наконец решилась.

— Умбер!

Умбер опустил мешок в пыль и двинулся за курицей. Он шёл за ней без всякой спешки, как ходят за гостем, который направился не в ту дверь. Курица прибавляла, Умбер прибавлял. Они обогнули куст, и куст на минуту скрыл обоих, и из-за куста донеслось короткое возмущённое «ко».

Лотти прекратила кричать и посмотрела туда.

— Она уйдёт, — сообщила она деловито, сунула свой посох Катарине, как суют зонт в передней, и, продолжая всхлипывать, пошла заходить с другой стороны.

Ловили вдвоём. Умбер гнал, Лотти ловила, курица делала вид, что её тут нет, и Катарина стояла на дороге с двумя посохами и наблюдала, как её дворецкий и совершенно посторонняя девица загоняют её капитал в заросли крапивы.

Нет, вы только посмотрите.

И в эту самую минуту по дороге прошёл жрец.

Он шёл не медленнее и не быстрее прежнего и видел всё: ревущую в крапиве девицу с посохом, гоблина, загоняющего курицу, и даму с двумя посохами посреди дороги. У дамы было лицо, с каким принимают гостей в разорённой гостиной.

Он не сказал ни слова и не сбился с шага. Он только посмотрел на неё дольше, чем нужно, чтобы разглядеть, и пошёл дальше, на Эльзен, унося с собой всё, что здесь увидел.

Катарина проводила его до поворота.

Вот и всё, — сообщила она себе. Он ушёл вперёд, пока я стерегла курицу.

Поймала Лотти. Она села в траву, прижала курицу к животу обеими руками и вдруг заревела в неё, в перья, громко и по-детски, и курица это, к общему удивлению, снесла.

Катарина подошла и села рядом.

Садиться на дорогу в платье, которое и без того погибло, было уже не страшно. Она подобрала подол и села, и некоторое время они сидели рядом: девица с курицей и леди с двумя посохами.

А что говорят человеку, у которого умер мастер?

— Он говорил мне «дочка», — Катарина смотрела в поле. — Всё утро. Я думала, из вежливости.

Лотти всхлипнула.

— Он и меня так звал.

— Значит, оно ваше, — ответила Катарина. — Я вам его возвращаю.

Лотти вытерла лицо рукавом, размазав по щеке зелёный след от травы, и посмотрела на неё поверх курицы.

— Он строгий был?

— Он был вежливый. Он и умер на слове «не серчай».

— Ой, — тоненько выговорила Лотти и заревела снова.

Реветь она кончила так же внезапно, как начала.

— А вы его похоронили как положено? — Лотти шмыгнула в последний раз.

— В моей могиле. Она была свободна.

Лотти приняла это за фигуру речи.

— Хорошо, — вздохнула она и посадила курицу себе на колени. — А вы теперь куда?

— В Керр. Меня ждут к свадьбе. Моей.

— Ой! А это где?

— Это, — сказала Катарина после некоторой паузы, — очень хороший вопрос.

Где Керр, не знал никто. Деревенские кончались Эльзеном, тетрадь старика — пятью деревнями, а рядом в траве сидела девица, которая дошла сюда из Эльзена сама и по дороге не потерялась.

Ага.

— Лотти. Как вы смотрите на то, чтобы быть при мне?

— При вас?

— При мне.

Лотти задумалась так, что даже перестала шмыгать.

— А мне же всё равно при ком! — обрадовалась она наконец. — Мне же только чтоб при ком-нибудь. Никто ж не спрашивает, при каком мастере. А вы с посохом, и с господином гоблином, и про вас вон уже на дороге рассказывают…

— Меня в Хольме встречали с вилами.

— Так с вилами и встречают! Значит, признали!

Лотти ссадила курицу, поднялась на колени и вцепилась Катарине в руку обеими своими — крепко, чтобы не успели отказать.

— Возьмите меня, а? Я тихая!

Ладонь у неё была горячая.

Катарина замерла.

Со вчерашнего утра её не касалось ничего тёплого. Она нарочно подносила руку к факелу, и факел не дал ей ничего. Брала крынку, только что снятую с печи, — крынка выходила никакая. А тут снаружи, сквозь перчатку, внутрь вошло тепло, живое, чужое и до того обыкновенное, что у неё перехватило бы горло, будь там чему перехватывать.

Ох.

— Жалованья не будет, — сказала она.

— А мне не надо!

— Разумеется, надо. Компаньонке полагается жалованье. Вашим будет стол.

Лотти оглядела курицу, потом мешок Умбера, и просияла так, будто её взяли ко двору.

— Я согласна!

— Обязанность у вас будет одна, и это главное. Вы меня представляете. Имя, дом, и ничего сверх этого.

— Представляю, — повторила Лотти. — Ага. Это я умею. Это как?

— Это так: «Госпожа Катарина Тэрн». Больше ничего.

Лотти сунула курицу подошедшему Умберу, набрала воздуху и торжественно объявила ему:

— Госпожа Катарина! Тэрн. Дом… — Лотти запнулась. — Дома я не знаю, но хороший. А в Хольме она мертвяка посохом упокоила. А это господин гоблин, он не говорит.

Умбер выслушал.

— Мы это отработаем, — пообещала Катарина. — А пока скажите мне вот что. Долго нам до Эльзена?

— Завтра будем, если не рассиживаться, — ответила Лотти сразу, не думая, как отвечают о том, что знают ногами. — Ночевать в лесу придётся, тут больше негде. А в Эльзене на мельницу идите, не в избы: у мельника и сарай, и солома, и берёт он немного. Полкурицы возьмёт, а если хлеба дать, так и хлебом обойдётся, он жадный, но не очень.

Катарина остановилась. Часы, дорога, ночлег, цена и характер человека, которого она в глаза не видела. А в Хольме ей за всё утро сказали, что Эльзен «вон там», а мельник «бывалый».

Она знает, где ночевать. Я не знаю, где ночевать.

И выходит, что наняла я её вовсе не из жалости.

Думать так было ужасно приятно, и Катарина подумала так ещё раз.

— Прекрасно. Значит, к мельнику.

Полкурицы за солому.

Всё состояние дома Тэрн шло сейчас под мышкой у Умбера, было рыжим и предназначалось на карету. Карету Катарина не обсуждала даже сама с собой.

Ручей был мелкий, шага в три, с брода тянуло холодной водой и мятой, и на том берегу, на камне, сидел жрец. Сидел разувшись, поставив ногу в воду, и ел хлеб, отламывая от краюхи и глядя в воду. При дневном свете он оказался моложе, чем ночью при факелах: без огня в руке и без деревни за спиной на камне сидел просто светловолосый парень, стёрший ногу.

Рубаха под рясой была у него застирана до белизны, а ряса нет, и это Катарина отметила прежде, чем успела себе запретить. Дома таких брали в конюхи, и через год они женились на горничных.

Помилуйте.

Катарина ступила на брод, глядя перед собой. Она собиралась пройти этот брод так же, как нынче утром прошла мимо него самого: молча и не заметив. Умбер пошёл следом. Лотти пошла следом за Умбером, увидела хлеб и остановилась посреди воды.

Жрец поднял голову. Посмотрел на Катарину — коротко. На Лотти — дольше. И, не говоря ни слова, отломил половину и протянул.

— Ой! Спасибо!

Нет.

Катарина стояла на том берегу с прямой спиной и смотрела, как её собственная компаньонка, нанятая нынче утром, ест из рук человека, которому Катарину никто не представил. Сказать было нечего: на пустой дороге всякое слово слышно всем, и окликнуть Лотти значило заговорить с ним.

— А вы далеко идёте? — спросила Лотти с набитым ртом.

— В Эльзен. Оттуда в Ольмар.

— И мы в Эльзен! Мы вместе, значит, пойдём.

Мы не пойдём вместе.

— Она вон в Хольме, — Лотти показала хлебом на Катарину, — пятерых мертвяков одним махом сложила. А шестого взглядом сожгла.

Ох.

— Лотти.

— Чего?

— Мы это с вами уже обсуждали. — Катарина смотрела на Лотти и только на Лотти. — Не пятерых, а одного. И не махом, а посохом, сверху вниз. И не сожгла, а вернула на место: он поймал меня за щиколотку, чего ему никто не разрешал.

Лотти покивала с полным согласием, и пятеро со взглядом никуда из её головы не делись. Жрец смотрел в воду и жевал, и по лицу его нельзя было понять решительно ничего, а ведь он стоял там в трёх шагах и считал не хуже неё. Он дожевал, обулся и встал.

— Дитя, — сказал он Лотти. — Ты при ней?

— При ней! Со вчера. Ну, с сегодня.

— Тогда я тебе скажу одно, и ты это запомни. — Он забросил мешок за спину. — Я не знаю, что она делает. Я видел сам и не понял. Но всё, чего я не понимаю, до сих пор кончалось скверно, и кончалось оно не на тех, кто это делает, а на тех, кто рядом.

Он поклонился Лотти, кивнул куда-то мимо Катарины и пошёл. И пошёл быстро, будто и не сидел только что босиком на камне: нога у него была делом десятым, а день ещё весь впереди.

Катарина глядела ему вслед, и глядела долго. Потом поймала себя на этом.

Брод стоил мне четверти часа. А четверть часа при моём положении — непозволительная роскошь.

Так и есть.

Потом она перешла обратно на два шага, очень аккуратно наступила на след его сапога, вдавила и вернулась.

— Идём.

Часам к полудню облака сошли с неба совсем, и дорога нагрелась.

Катарине это было решительно всё равно. Умберу тоже. А Лотти перебралась на теневую сторону дороги и пошла под самыми кустами, собирая репьи, которых на ней и так хватало на двоих.

Катарина подняла руку и подставила ладонь солнцу.

Держала долго. Неприлично долго. Солнце стояло в самой силе, перчатка была тёмная, у всякого она нагрелась бы до того, что пришлось бы снять.

Ничего.

И солнце тоже.

Огонь не греет, солнце не греет. Интересно, что ещё мне забыли сказать.

А девчонка, которая полчаса назад схватила её за руку, грела.

Восхитительно. Придётся возить Лотти с собой повсюду.

— Лотти, — позвала Катарина. — Я хочу знать одну вещь.

— Ага.

— Почему вы решили, что мой дворецкий мёртвый?

— Так он же пахнет.

— Чем?

Вместо ответа Лотти подошла к Умберу сбоку, нагнулась и понюхала его — коротко и по-хозяйски, как нюхают молоко, прежде чем ставить на стол. Умбер перенёс это, не повернув головы.

— Вот. Мёртвое пахнет сухой землёй. Погребом, только пустым, в котором уже год ничего не лежит. Оно не тухлое, вы не думайте, тухлое совсем отдельно.

Мою прислугу нюхают посреди дороги.

— И вы это различаете.

— Ага. У меня нос такой. Я с ним и родилась.

Дальше она шла молча, а потом вдруг остановилась, вернулась на два шага назад и понюхала уже её. Сделала это точно так же, по-хозяйски, снизу вверх, и Катарина не успела ни отойти, ни возмутиться, ни сообразить, сколько правил при этом нарушено разом, — а Лотти всё не разгибалась.

— Лотти.

— А от вас никак не пахнет.

— Что значит «никак»?

— Ну никак. Ничем. Глиной вот немножко и хлебом чуть-чуть, так это ж на вас, а не от вас. — Лотти отступила и сделала виноватое лицо. — Люди так не умеют. От человека всегда чем-нибудь: печкой, коровой, дитём. А от вас — как от перчатки, которую ещё ни разу не надевали.

Катарина выждала приличную минуту и понюхала собственный рукав. Глина и немного хлеба, а дальше не было ничего.

Вторые сутки. И узнаю я об этом на дороге, от девицы, которая утром собиралась отпустить моего дворецкого.

Лотти шла рядом и молчала — непривычно долго для Лотти. Лицо у неё при этом двигалось: она хмурилась, поднимала брови и опять хмурилась.

— Ой. — Голос у неё сел. — Вы вставшая.

Это был не вопрос. Так говорят, когда наконец подобрали слово к тому, что стояло перед глазами всё утро. Отпираться Катарина не умела и потому не стала.

— Со вчерашнего утра. Я была бы очень признательна, если бы вы не кричали.

— А чего кричать-то? — Лотти даже удивилась. — Я мертвяков не боюсь. Я их жалею.

— Благодарю. Это ужасно приятно.

— А кто вас поднял?

— Вот это, — сказала Катарина, — я и намерена выяснить.

Но сначала посмотреть в глаза тому, кто меня в этот гроб уложил.

Лотти немедленно посмотрела на неё с восторгом, какого Катарина не видела к себе ни разу в жизни, включая тот вечер, когда ей доверили ужин.

— Так вы ж тогда сама себе и мастер, и работа!

Я, кажется, только что выросла в её глазах на целую голову. Странно, что для этого понадобилось умереть.

— Меня, стало быть, разберёт всякий, у кого есть нос.

— Не-е. — Лотти махнула рукой. — У людей носы никудышные, люди глазами смотрят.

— И что же увидят глаза?

— Да ничего не увидят. Барышня и барышня, платье только рваное…

Тут Лотти всё-таки пригляделась — впервые за всё утро всерьёз, — и лицо у неё вытянулось.

— Ой. А вы не дышите.

— Не дышу.

— Совсем?

— Совсем.

Полдня шла рядом и не заметила. Стало быть, и никто не заметит, пока не станет приглядываться.

— Лгать я не стану. — Катарина смотрела на дорогу. — Я вчера пробовала. Получилось весьма печально.

— Так врать и не надо! Врут словами. — Лотти пожала плечами. — Вы просто дышите.

Катарина обдумала это внимательно, как осматривают шов на свет, и шов держался.

— Дышите, — повторила Лотти и показала как: вдохнула и выдохнула, широко, чтобы было видно снаружи. — Вот. И через раз можно, никто ж не считает.

Катарина вдохнула. Делать это приходилось нарочно — так же нарочно, как держат спину и улыбаются тётушкам. Первый раз вышел ровно, и второй тоже, а на третьем она подумала про мельника, который трижды бывал в городе, и забыла.

— Опять, — вздохнула Лотти. — Ладно. Я буду напоминать. Вы не обижайтесь.

Дорога пошла под уклон, и стало видно далеко вперёд, до самого поворота у края леса.

Пусто. Ни человека, ни серой спины с мешком.

Он уже там.

Катарина прибавила шагу.

— А чего мы так летим-то? — поинтересовалась Лотти сзади.

— Мы не летим. Мы идём.

— А хотите, я его попрошу больше не вставать?

Катарина остановилась.

— Кого?

— Господина жреца. Он же вам мешает.

— Лотти. Он живой.

— Так это ж поправимо! Мы ведь некроманты, а некроманты...

— Мы не упокаиваем живых. Это невежливо.

— А если очень вежливо?

— Лотти.

— Молчу, — согласилась Лотти и подобрала с дороги палку, потому что палка была хорошая.

Катарина пошла дальше. Она шла и думала о том, как войдёт в залу. И об Аурелях, которые уже, надо полагать, придумали, что говорить в Керре, когда невеста не приедет. И о том лице, которое сделает лорд Аурель, когда невеста приедет.

Ради этого лица стоило идти быстро.

«Леди не бегают».

Я не бегу, госпожа Клотильда. Я спешу на свадьбу.

Подол всё-таки подхватила повыше.

Позади скакала, сбивалась и снова скакала Лотти, сбоку молча шёл Умбер с курицей, а впереди был поворот, за которым дорога уходила в лес и где никого уже не было.

Так что бежала Катарина совершенно напрасно.